Пляска жизни

      Лезвие серого неба над сбитыми впритык домами. Солнце сюда не заглядывало и летом, что говорить о феврале. Крытые дворы-галереи, частные мостики из шатких досок, гнутые решетки балконов, ржавые водостоки, наглухо запертые ставни. Лабиринт обоссанных забулдыгами и кошками пожарных лестниц. Пейзаж довершали ароматные задворки рыбного рынка, общественных бань и армейских прачечных, откуда щедро сливали в канал помои. Причальные сваи у стен вкривь и вкось. Мутная мотня водорослей.       Здесь не было ни тротуаров, ни парапетов. Гнилая вода из года в год глодала ноздреватые фундаменты, кованые арки дверей распахивали хайло прямо в болотную холодную хлябь.        Паче чаяния живых голых грудей и раздвинутых до щёлок ног не наблюдалось - зябко и промозгло, сами стойте нараспашку в такую мерзопакостную погоду. Кому надо, тот найдет без зазывал. Зато сисек, членов с крылышками и задниц всех размеров и форм нацарапано было на разбухшей штукатурке в избытке. И даже гордая надпись имелась: "El cuor no se vende!"       Надпись нагло лгала. Здесь по сходной цене можно было купить любой человеческий ливер. На плоской крыше меж печных труб торчала скульптура, святая кукла с жестяным нимбом, заляпанная размокшими объявлениями и плюхами птичьего помета. Местные жители отдали дань религиозным чувствам сполна и на несколько сотен лет вперед.       Прогал меж домами был столь мизерным, что Крысолов, стоя в лодке, мог бы раскинуть свои нелепо длинные руки и огладить шершавую кирпичную кладку по обе стороны.       Но не хотел пачкать перчатки. Марко гонял лодочника по городу полдня, тот ворчал, но терпел за щедрую мзду. Нельзя просто так взять и поехать к шлюхам. То в Арсенал, то в городской архив, то в Трибунал и везде его жди. Аппетит что ли нагуливает сеньор? Два мрачных силача за руки-за ноги вынесли на балкон над головой Крысолова полуголое вялое тело в кальсонах. Мерно раскачав: — И-и, раз! И-и, два! И-и, три! Перевалили ношу через перила второго этажа. Тело ухнуло в канал с густым всплеском. Лодочник вывернул руль, нос суденышка со скрежетом и щепками чиркнул по стене. Силачи дружно харкнули вниз и скрылись за портьерами. Тело вынырнуло, отфыркиваясь, схватилось за уключину лодки мокрыми пятернями. С лысины и усов обильно лило. — Сеньор, любезно подскажите, который час? Крысолов взглянул на него сверху вниз, достал из кармана потертую серебряную луковицу часов на цепочке. Отщелкнул крышку. — Четверть седьмого. — Безобразие! — возмутилось тело, - У меня еще полчаса по тарифу! Верните деньги и штаны! Я буду жаловаться! И бодро погребло сажёнками под мост. — Дальше не повезу, хоть убейте, — злобно сказал лодочник. — И не надо. Приплыли. — ответил Крысолов. Заведение работало круглосуточно в будни и праздники, в любые форс-мажоры, включая пожары, наводнения, землетрясения, ураганы, нападения тунисских пиратов, чумной карантин, коллапс на фондовой бирже и четырех всадников Апокалипсиса. Последний оплот традиций и государственной стабильности. Некогда над дверью красовалась вывеска "Лев святого Марка". Знак того, что треть дохода поступает в муниципальную казну. Честные налогоплательщики. Для неграмотных клиентов в нише имелась статуя крылатого льва. Но однажды ночью льва раскололи и спёрли на спор веселые студенты. От льва остались четыре гипсовые лапы с пальчиками и ржавыми штырями крепежа. Хозяева подумали и решили ничего не менять. "Кискины лапки" на мосту Сисек. Говорит само за себя. Удачное название - половина дела. Багровое душное и плюшевое нутро борделя напоминало муравейник, где никто не отлынивает от общих трудов, все едины и непобедимы. Путаные коридоры, альковы, пыльные портьеры, кладовки, внезапные лестницы, комнатушки, как каюты на корабле дураков, тусклые светильники на стенах. Двери, двери, двери. За каждой ритмичный скрип кроватей, шлепки и стоны. Навстречу маскированному Крысолову выскочил здоровенный волосатый мужик в распахнутом муслиновом пеньюаре и кружевном чепчике. Черная борода лопатой, безумный взгляд. Он тряс кистями рук, будто порхал, и фальшиво верещал: — Ой! Ай! Пощадите! Я - Золушка целочка! Бородач, шлёпая босыми ногами, скрылся за углом. Следом за ним тяжело и неотвратимо, занимая траурными юбками весь коридор шагала усталая домина с пучком розог. Она зачерпнула воды из бочки ковшиком, жадно похлебала. Огляделась. Отерла пудовым кулаком потный лоб под съехавшим набок париком. Не удивилась маске. Крысолов уже привык, что с ним откровенничают, как с мебелью. — Гос-споди, как надоел этот святоша, — хрипло проговорила домина, глаза у нее были стеклянные от усталости, — Каждый раз одно и то же. Набегаешься, как дура, а чаевых кот наплакал. Потом сажей рожу намажет, вроде будем играть в рабыню и надсмотрщицу на плантациях в Бразилии. Опять простыни стирать. Хоть бы знать, где эта Бразилия... Он же, мудень, достоверности требует. — Бразилия находится в Южном полушарии. Там пампасы, кокосы и маракасы, —заметил Марко и пропустил даму вперед. — Спасибо, сеньор, — улыбнулась домина, — Как красиво. Я запомню. Вы потискаться или так любопытствуете? — Или так. — Ну, с богом. В овальном зале слева табачный дым слоеными облаками плавал под потолком. Здесь играли в "фараон" по-крупному, свечной воск заливал зеленое сукно ломберных столов. Где-то пиликала скрипка, будто дёргала нерв из воспаленного зуба.       То и дело открывались двери, высовывались, как кукушки из часов, голые потные мужчины, прикрывающие пах шляпами. Их обнимали сзади не менее голые утомленные девицы с бумажными розочками на титечках. Мужчины тревожно перекликались: — Что с шелком, верблюжьей шерстью и табаком? — Падают, надо срочно сбывать! — А сахар и поташ? — Склады забиты! Неликвид! — Акции Вест-Индской компании? — Растут! Надо срочно брать! — Проклятые голландцы! Спекулянты! — стонали дяди, девицы деловито, кого поцелуями, кого подзатыльниками, растаскивали их по спальням. Гуляли биржевые маклеры. Любовь любовью, торговля торговлей. Ничего личного. В бордельном светопреставлении единственным вменяемым человеком оказался грустный трезвый карлик в ливрее, который кормил золотых рыбок в фарфоровом ночном горшке с цветочками. Он после первого же вопроса проводил Крысолова в нужную комнату и велел ждать. Спальня была тесная, низкий потолок, следы раздавленных клопов на миленьких пёстреньких обоях. Круглое зеркало с косой трещиной у окна. Умывальник. Обшарпанная ширма с китайскими журавлями. Прилепленные кое-как дешевые картинки. Несвежая смятая постель под розовым атласным покрывалом. Наволочки подушек с завитками чужих волос. Несло мазью календулы и почему-то копченой колбасой. За зеркалом лениво шевелилась на сквозняке портьера. Это не понравилось Крысолову, он отодвинул занавесь. Ниша, обитые войлоком ступеньки, ведущие в темноту. Очередная червоточина. Не удивительно. В дверь ввалился, отсекая чужие вопли, хохот и чавканье, шустрый парнишка, ловко и прывычно лягнул каблуком чье-то надоедливое слюнявое рыло, лезущее на карачках в проём. С лязгом задвинул щеколду. Напоследок прозвучал девичий крик со второго этажа: — Экономочка-а! В шишнадцатый нумер шампанского вина, лимонада и миндаля-я! Кружевная сорочка порвана на левом плече. Короткие голубые бриджи с пуговками под коленом, спущенные белые чулки. Мягкое лицо густо вымазано белилами. Румяна нашлепаны на щеки так щедро, что казались пощечинами. Кудрявый короткий парик набекрень. Он глубоко и часто дышал, хлопая себя ладонью по голой груди в дамском вырезе рубашки. Наталино уставился на Крысолова. Тот молча торчал в углу (сесть в спальне было негде, кроме как на пол) в плаще до пят с трагическими складками, белой маске и черной треуголке. Вылитый призрак отца Гамлета или статуя Командора. Тяжелый случай. Наталино выгодно развалился на постели, эдак полубоком, подпер накрашенную щеку кулаком и заворковал по отработанной годами схеме: — Кавале-ер, угостите лялечку апельсинчиком и ликерчиком. Вы такой страстный. И весьма коварный. Я весь от вас трясуся, дуся. Фрукты и выпивку подавали в борделе втридорога, работники имели от торговли небольшой процент. Мелочь, а приятно. — У меня есть кое-что получше, приятель, — Крысолов протянул ему книгу. Наталино пригляделся к обложке, проморгался, не веря, и бурно бросился Марко на шею. — Да что ж вы сразу не сказали, что вы друг Баффо! Вы котик, котик, котик и не спорьте! Это же продолжение! С автографом автора! Девчонки обзавидуются! Им еще две недели ждать, а у меня уже есть свежая серия Чумички! Но я всем всё равно разболтаю по секрету! Он поумерил восторги и отступил на шаг. — Простите, я забылся. Работаем. Изволите потрахаться вашей милости? Крысолов открыл лицо. — Не сегодня. Наталино присмотрелся и вздохнул: — А жаль... Разговорить Наталино оказалось не так-то просто. И дело было не в деньгах. Сидели рядом на кровати, молчали. Привыкали друг к другу. Юноша стёр грим мокрым полотенцем, пульнул в угол бараний парик, растрепывая примятые темные вихры. Крысолов наблюдал за ним. Ничего особенного. В толпе при свете дня и не обратишь внимания. Мало ли, спешит по делам молодой юрист или ученик аптекаря. Круглолиций, пригожий, но не более. Глаза долу. Плавный овал живота лишь намеком выпирал над поясом и застегнутыми пуговицами ширинки. Объемистые сильные бедра, выпуклые икры. Но это явно был не только жир. Марко спросил: — Какими судьбами ты здесь? Наталино нарочно жалобным, как на паперти, голосом затянул, глядя в никуда: — Я несчастный отпрыск бедной, но благородной вдовы. Жестокосердный дядя - опекун растлил меня в нежном возрасте и продал в вертеп разврата и Содома. Терплю, страдаю, рыдаю в подушку по ночам, возьмёте на содержание? — Будет врать-то, отпрыск. — Кто ж такие вопросы в бардаке задает, сеньор? Вы бы еще с этим к барышням пристали. Они тут все монашки-пастушки, которых офицер соблазнил и бросил. И всем шестнадцать лет. Хотя мне... восемнадцать. — Знаю. Не сердись. Это я просто, чтобы начать разговор. — Если вы так начинаете, то боюсь представить, как вы кончите. Лёд был сломан. Наталино потянулся, откинулся на стену спиной, расслабился.       — Маэстро Баффо никогда бы не прислал ко мне шпика или ищейку, он стукачьё на дух не переносит. Вы тоже литератор-либертин?       — В некотором роде. Меня интересуют особые услуги, которые ты оказываешь ценителям похоти и обжорства. Забавные пустячки, случаи, интрижки. Наталино с интересом обернулся к нему: — Будете изучать меня, как миссионер дикаря? Только без имен. Я не хочу случайно всплыть в сортире с кишками на шее. Вообще-то, это редкие заказы, но клиентура у меня солидная. Прекрасные дамы и господа. — Что, даже дамы? — Вот сейчас за дам обидно стало. Чем они хуже? Вы - мизогин? — Скорее мизантроп. — Среди прочих это самые вежливые и щедрые покупатели. Была у меня одна мамушка. Муж вечно за границей. Разласкивала, тетешкала и наряжала, как куклу, купала в пенной ванне, мыла голову. Ужин шесть перемен. Потом, объевшегося, тянула на перины, щекотала, щипала, шлепала. Садилась враскоряку на лицо. Я ей отлизывал. Очень красивая, образованная, чистоплотная и благопристойная дама. Кончить не позволяла, пока сама кольцо с члена не снимет, но зря не мучила. Потом в постели мы пили шоколад, читали свежую прессу и обсуждали внешнюю политику. Она вела серьезные дела с австрийцами. — Она до сих пор жива? — Дай ей бог здоровья! — Больше не покупает тебя? — Увы, нет. — А что так? — Вернулся муж. Но мы душевно дружим. И с ней и с ним. — Дружба - это святое. А что другие? — Вам горяченькое подавай? Вот, был еще один аббат. Игрун, миляга. Медленно обмазывал меня от пяток до лба жидким медом. Слизывал потеки из пупка, с мошонки и ямочки над копчиком. Потом валил прямо в ризнице, пристраивался между ног и до-олго чмокал член, массируя живот ладонями волной. Сосал, как ласковый телятя молочко. Я даже сон какой-нибудь увидеть успевал. Но летом донимали мухи. И мёд этот смывать потом... не сладко. Зато для кожи полезно. Смягчает, молодит. Но аббат меня тоже не обижал. Красивый, хоть и лысый, чистоплотный, образованнный... — Благопристойный святой отец, — закончил за него Марко. Наталино закатил глаза. — Ну да, так и есть. Я редко на такое выезжаю. Любителей не много, я все больше по-старинке обслуживаю женщин и мужчин. На мои расходы вдовушек и жопошников с особыми запросами не напасешься. Один врач чего стоит. Наш штатный лекарь круглый болван, приходится искать докторов в городе. Мне неохота прошляпить гонорею или, того хуже, любезный сифилёк, а потом маяться с шанкрами и приставным носом. Кручусь, как могу, летом при дамах увиваюсь чичисбеем, зимой предлагаю по хорошим домам накладные букли и шиньоны, блошиные ловушечки, вульгарные картинки. Попутно передаю деликатные письма... — Сводничаешь? — Объединяю одинокие сердца! С этим обжорством та еще морока. Развлечение для богатых. Я поначалу думал, каким же бараном надо быть, чтобы платить и умиленно любоваться, как другой лопает в три горла, а потом томно отдувается и стонет. К тому же иногда попадаются затейники. Но вот это... Наталино постучал ногтями по дешевой гравюре над кроватью. На картинке нагнули за волосы корпулентного купидона и вставили ему в ядреную задницу кузнечные меха. — Решительно не практикую. Хотя есть любители накачать чужое пузо до отказа клистиром или насосом. Брр, я все-таки не лягушка, которую надувают через соломинку. А потом еще весь вечер пускать ветры, как раздавленная волынка. Так и порваться недолго. А, ладно. Было пару раз. Но я не одобряю! Крысолов поскреб свой гладкий подбородок. Всё впустую, всё мимо. Ни на что не надеясь, он заговорил: — Наталино. Спасибо, за подробности. Но меня интересует не техника. Как думаешь, что всех этих господ и дам влечет к таким, как ты? Что доставляет им особенную сладость в ласке дебелых переполненных по горло неповоротливых сомлевших тел? Наталино посмотрел на него с опаской, как на бесноватого, вдруг укусит? — Сеньор, вы всё еще в блядушнике. Я потаскуха, а не философ. Хотя... Дайте соображу. Он долго молчал и удивленно произнес, сам себе не веря: — Несвобода. — Что ты имеешь в виду? Валяй первое, что придет на ум. — Ласковая тесная власть. Зависимость. Беззащитность. Безоружность. Полное обладание. Владение. Не как у этих любителей порки, связывания, строгих ошейников и лизания сапог, а тоньше, исподволь, уютней, щекотней, как червяк под языком или волос в супе... Тебе приятно, мне приятно, но все равно решаю я. Та мамушка - кормилица, которой я отлизывал, твердила: "ты безопасен, я могу вертеть тобой, как пожелаю, моя послушная восковая куколка". Нет, нам было хорошо. Она платила вперед. Я ни на что не жалуюсь, всем доволен. Да что вы меня, как занозу из-под ногтя тянете! Я не умею говорить. — Не надо. Я понял, — спохватился Крысолов, но поздно. Наталино скинул башмаки, встал на кровать на четвереньки, выпростал рубашку до груди, расстегнул пряжку, прогнулся, оттопырив крепкий круглый зад, обтянутый лоснистой тканью. Глубоко вдохнул, надувая докругла белый живот и напрягая мышцы. — Смотрите. Так брюхо кажется гораздо толще. Перед клиентами я притворяюсь, что более сыт и бессилен, чем на самом деле. Мало ли, вдруг придется морды бить или бежать. Всякое бывало. А после всех этих застолий и постели обязательно нужно выспаться. А на следующий день я просто спускаю дурную силу. Летом уезжаю на Лагуну, плаваю до одури, зимой в фехтовальный зал. А больше всего люблю игру в мяч с ивовой ракеткой... Можно вдосталь напрыгаться и поорать. — Поэтому у тебя настолько тренированные ноги? Я тоже часто играю в мяч, — сказал Крысолов. — Правда? — Наталино сел по-турецки, и наконец заговорил о том, что его действительно интересовало, — А где? — В зале святой Маргариты в Дорсодуро. Или на Пьяцетте. Там хорошо натянутые сетки и чистый пол. За час игры берут не дорого. — О, на Пьяцетте я бываю. Давайте как-нибудь сыграем партию? Я вас обставлю, вот увидите. У меня убойная подача в прыжке. С подвывертом. Пленный турок научил. Даже с вашим ростом вы не устоите! Не зря Крысолову сразу не понравилась занавеска за зеркалом. Занавесь с треском раздвинулась и в комнату ворвалась, курчавой головой под потолок, сама Судьба. Рослая фигуристая фурия с черным хлыстом, в черном корсете, черных чулках и со страусиными перьями на заднице. Голые груди, как пушки, вперед. Она лихо щелкнула бичом об пол, как укротитель, и басом рявкнула: — На колени, подлые голубки! Вы будете наказаны! Крысолов, не соображая, рванулся вперед, хватаясь за эфес, Наталино повис на его локте с воплем: — Миранда! Стоп! Сегодня пятница! Это не тот! Это друг Баффо! Великанша выронила хлыст, охнула, прикрыла рот рукой в муаровой перчатке до локтя и простонала: — Святая мадонна! Стыдоба-то какая. Опять попутала... Я думала, суббота. Тысяча извинений, сеньор. Натянула на грудь занавеску и стала похожа на корабельную статую Сирены. — Какого дьявола? — ласково спросил Марко, с лязгом убирая оружие в ножны. — Мы сейчас всё объясним! — хором сказали Наталино и Миранда, молитвенно сложив ладони. Правда оказалась проста, как прыщ. По субботам к Наталино ходил клиент-завсегдатай, который ценил эффект внезапности, чтобы прямо в процессе дрючки и дрочки в будуар врывалась суровая здоровенная фемина и с яростью ревности охаживала застигнутых врасплох мужеложцев по голым жопам и ляжкам плеткой. Клиент визжал, кудахтал, хрюкал и платил за каждый удар. — Я же тебе расписание повесил, — кипятился Наталино, — Простите, это моя невеста. Она очень рассеянная... Крысолов окинул взглядом Миранду. Девушка была ростом с него самого даже без каблуков, а такое он встречал у венецианок редко, длинная шея, тонкая талия, выраженные скулы, ребра, ключицы, пухлые крупные губы, полные груди торчком, как мячики, жилистые руки и стройные бедра с перекатами мускулов под загорелой кожей. — ... Сами видите, какая я уродина, сеньор. Кому я такая сдалась? В моде миниатюрные ножки, низкая ватерлиния, груди с кукиш, беленькая кожица, а я вымахала, как полковая кобыла. Загар даже зимой не сходит. Да еще и дойки, как тыквы, хоть бинтуй. — Прекрати, Миранда. Они все засранцы и ничего не понимают в красоте, — встрял Наталино, положив голову на колени невесты. — Лино, ты добрый, но я не слепая и не глухая. Так вот, прошлый год служила на площади в балагане. Работала номер "Женщина-Колокольня". Потом балаган уехал, а я осталась. Хорошо хоть в борделе приютили добрые люди, а то бы не знала, куда приткнуться перезимовать. В горничные не брали, в порту приставали всякие мордовороты, устала по сусалам хлестать. Кстати, если вам тут предложат купить лотерейный билет моей девственности, не берите, там выигрышных нет. Такое время, кругом вранье. На рынке все стало так дорого. А правда говорят, что война с Китаем будет? — Всё врут, войны в ближайшее время не будет. Тем более с Китаем. Я вам обещаю, — сказал Крысолов, передавая Миранде стаканчик мадеры. — За мир во всем мире! Трое дружно сдвинули стаканы над подсвечником. Так и сидели втроем в обнимку над огнем. Наталино задумчиво проговорил: — Мы с Мирандой уже все придумали. В апреле погашу все наши долги, уедем в Кьоджу, обвенчаемся. Я там участок присмотрел с хорошим домом. Сады заведем. Винокурню. Может, откроем гостиницу. Место бойкое, много приезжих. Я хорошо готовлю. Заживем, как люди... Миранда перебрала его волосы, тревожно взглянула на Крысолова: — Я раньше вас здесь не видела, сеньор. Вот тут-то Марко Кавальери счастливая карта и поперла. — В городе убивают людей. Я не шпик, но ищу убийцу. Может быть вы замечали что-то необычное? — Но ведь здесь всегда убивают... Это же наши традиции. Смерть на карнавале почетна и красива, — растерянно сказал Наталино, — Хотя, был смешной случай в прошлом году. Возвращался я как-то ночью в феврале от клиента... Миранда прикусила губу и хлопнула его по затылку: — Я тебе говорила, не шляться в одиночку! — Погоди, сама понимаешь, мне экипажей не нанимают. Так вот. Привязались ко мне трое. Я на мост, они на мост, я во двор, они во двор. Грабануть меня хотели урланы. Я побежал, они побежали. Занесло меня в тупик. Каменный мешок, деваться некуда. Их трое, я один, у меня только кортик. Прижался к стене, думал, конец. Решил драться, может хоть одного байстрюка на тот свет заберу. А они идут эдак вразвалочку. Гогочут. Когда мне очень страшно, я улыбаюсь. Не от храбрости, губы сами растягиваются гримасой, так с детства... Ничего поделать не могу. Вот и в ту ночь у меня рот был до ушей. Один меня рассмотрел и как заорет: "Амба, назад, тикаем, мужики! Это же голодная ларва карнавальная, хотите, как Беппо... И дальше неразборчиво сказал, то ли "сдохнуть", то ли "засохнуть". Но эти его поняли с полуслова и рванули от меня, как от чумы. Только пятки сверкали. Я огляделся, никого в тупике. Они меня будто с кем-то перепутали. Я еще обиделся, почему "лярва", я же не доносчик... — Ларва, — повторил Крысолов, погонял это слово, как вино на языке, — Ты был в маске? — Нет, я ее потерял. Лицо было голое, они видели улыбку. Ну не настолько же я страшный, чтобы от меня удрали трое громил? — Как Беппо засохнуть.... Тебя и вправду перепутали с кем-то, парень. С кем-то они уже сталкивались. И кто-то уже кого-то из их банды убил. Он похож на тебя. И тоже улыбается, когда его припрут к стене. Миранда покачала головой, отворачиваясь и сказала: — Поедатель грехов. Он вернулся... Слава богу. — Что? Кто? — вскинулся Крысолов. — Никто и ничего! Вам послышалось, сеньор! — вспылила Миранда и, плюнув на пальцы, потушила свечи одну за другой, — Наболтали жути на ночь глядя. Спать пора, вот что. И больше из нее не удалось вытянуть ни слова. *** На розовой кровати уместились трое. Наталино у стены. Миранда с краешку, подогнув колени, ломкие, как у кузнечика, в поехавших стрелкой чулках. Крысолов лёг посередине навзничь. Спали одетыми. Марко не сомкнул глаз до утра. Смотрел в потолок. Сначала темный, потом светлый. Даже во сне Наталино и Миранда держались за руки. Крысолов улыбнулся, осторожно выбираясь из-под их тел. Юноша и девушка поморщились, но не проснулись. Во чужом пиру похмелье. Итак. Несвобода. Сладкая власть. Улыбка. Луна. Карнавальная ларва.