Пляска жизни

      — Проходите, господа маски! Милости прошу, господа маски! Десять сольдо за место в первом ряду! Только сегодня, только у нас, только для вас, господа маски! Надрывался на ветру зазывала, выкрикивая билеты в медный рупор. Крепкие дяди в дверях балагана зорко следили, чтобы никто не пролез на протырку без очереди. Они поймали за шкирку мальчишку, который расталкивал зевак локтями, умолял "одним глазком посмотреть" и совал в уплату свой полосатый колпак с кисточкой и замызганную азбуку. Но здесь принимали только деньги. Мальчика вытурили на улицу пинками. Он утер кулачком слезы, высморкался в рукав. И с недетской злостью пропищал: — Ничего. Вы ещё, сволочи, запомните, как меня зовут! Хмельная толпа нахлынула и скрыла его надолго. Большой город любил шок, шик и пшик. Не зря те же плотники, что строили эшафоты, гробы и корабли дальнего плавания, сколачивали карнавальные павильоны - времянки с гирляндами флажков, вымпелами и цветной дребеденью серпантина, бумажных роз и битых зеркал. Здесь из года в год угощали балованную публику острыми блюдами.        Трудно угодить сытым глазам. Что у нас в меню? Настоящая русалочка? Фи, это было, было, было.        Немолодая полуголая баба мокнет в ржавой ванне в парике из водорослей и тесной юбке с блестками. Жует табак, вяжет чулки и матерится, как матрос. Оркестрик лилипутов? Фи, тоска зеленая. Капризные карапузы. Сейчас в любом приличном доме держат своих карликов. Чистеньких. Ручных. Учёных, как попугайчики.        Мы все уже видели, все просмаковали, все обсудили, обсосали и обоссали. Бородатые женщины? Поющие пудели? Считающие лошади? Гимнаст без костей? Татуированная амазонка? Детишки-вундеркинды? Мимо.        Сросшиеся близнецы? Ну разве что это девушки с хорошенькими ножками. Тогда мы будем охать и гадать, у них одна на двоих или нет. И пусть всё покажут в конце. А если нет, то не на что смотреть. Факир Баламбас из Мадраса? Фи, опять?        Изрыгает огонь, пускает сверчков из ушей, сидя на гвоздях, пьет царскую водку, закусывает стаканом. Скукотища. У него вши в чалме. И козья морда. Зрелище для плебса. Почтеннейшая Публика гуляет. Немедленно подайте ей Новое на блюде! Немедленно подавали.       В былые годы на Карнавал привозили деликатесные зрелища. Шотландская семейка Горменгаст, предок которых согрешил с лисицей (поневоле, но неоднократно, ваша честь) - все рыжие, остролицые, хитрые. Они все от девяностолетней бабули до годовалого дитяти ползали на четвереньках в загоне, вместе с дюжиной живых лисиц и душили кур. Покинули Венецию, набив карманы золотом. Бывал здесь и живой лев. Патриотизма ради на него напяливали шлейку с крыльями. Льва звали Дамский Угодник. Старый зверь никогда не рычал и катал на спине детей. Хозяин напоказ вытягивал его язык, дергал за гриву, его на цепочке водили по салонам, кофейням, модным парикмахерским, и гостиным, где трепетали веерами изысканные дамы и кавалеры. У зверя давно были вырваны все зубы и когти, льва кормили фаршем, который он осторожно тискал дёснами, роняя кусочки, как дряхлый старик. Однажды на представлении лев лёг на бок, зевнул и умер.       Публика возмутилась - мог бы дотерпеть до конца Карнавала, неблагодарное животное. Одно расстройство. В свете порхала модная шутка: лев подложил свинью. Но потом господа успокоились. Чучело льва набили опилками и выставили в дорогой аптеке. Теперь на льва можно было любоваться круглый год и вскоре его забыли. Надоел. В 1750 году гвоздём Карнавала стала Кларабелла. У Кларабеллы было очень плохое зрение. Кларабелла не знала, что она Кларабелла. Кларабелла была тёмная, грузная и очень большая. Сначала Кларабелла жила в доме, но потом слишком выросла и все ломала и портила. Кларабеллу возили по всей Европе, то в корабельных трюмах, то в клетке-скотовозке, запряженной восьмеркой лошадей под снегом, дождем и солнцем на разбитых дорогах. Кларабелла любила рыжую распутицу ранней осени. Если ее выпускали, она ложилась в слякоть дорожной колеи и валялась. Глинозем был холодный, но если хорошо валяться, кажется, что тепло. Кларабелла умела валяться. Но на Кларабеллу орали, поднимали пинками и досками под брюхо и мыли из ведра. Кларабелла не понимала, зачем они так делают. Она хотела долго лежать в жирной топкой теплой грязи и чтобы все отстали. Но её драили мокрыми тряпками, а потом смазывали сохнущую зудящую кожу вонючим рыбьим жиром и свиным салом, снова заталкивали в повозку полотняными вязками и поленьями под круп. Кларабелла упиралась, но все же заходила в тесноту, опустив голову. Ее снова везли. Дощатый пол качался и ухали под ним на ухабах тяжелые колеса. За прутьями клетки было светло, потом темно, потом снова светло. Потом ее приводили в манеж, засыпанный опилками. Кларабелла щурилась от солнца, с трудом волочила трехпалую заднюю ногу с въевшимся в заскорузлую плоть кольцом с цепью. К ней подходили люди и рассматривали ее стеклышками в золотой оправе. Что-то говорили. Кларабелла не понимала. Для неё их речь была бессмысленным бульканьем, чириканьем и визгом. Однажды она понюхала задницу одного большого человека, шумно фыркнула с брызгами и забеспокоилась. На нее закричали, прогнали в угол, накрыли голову черным полотном. Хозяин Кларабеллы полз на коленях по опилкам и повторял, колотя кулаком в грудь: "Ваше величество, ваше величество, ваше величество!"       Но большой человек не рассердился и посмеялся, а когда он смеялся, то смеялись все. Похлопал хозяина по плечу, высыпал ему под ноги горсть монет, а Кларабеллу назвал "шалуньей" и все обошлось. Кларабелла не понимала, почему на нее кричали, ведь у большого человека в кишке назревал опасный гнойник, давящий на вену, и она хотела ему помочь, но ей не дали. Иногда ей давали вкусное. Сахарную голову, на которую выливали флакон чистого спирта. Кларабелла грызла сахар, он приятно и мокро крошился на зубах, но спирт ей не нравился. Он щипал язык, потом слабели ноги, мутило и болела голова. Она монотонно терлась горячим лбом о прутья час за часом и голова проходила. Кларабелла быстро забывала боль. Поэтому новая боль всегда была впервые. Кларабеллу было бесполезно бить: дубленый панцирь, наплывы и прочные складки кожи гасили любой удар. Но хозяева знали ее чувствительные места - мохнатые трубочки ушей, длинная мягкая верхняя губа, особенно ее розовая влажная подкладка над десной, тонкая кожа под хвостом и между ляжек. Если Кларабелла не хотела есть, что дают, выходить к зрителям и правильно показывать красивое, ее кололи туда багром. Но осторожно. Кларабелла стоила очень дорого. Кларабелла старалась быть хорошей девочкой. Люди так и говорили "хорошая девочка", Кларабелла радовалась, когда злую палку убирали. Жить с палкой было плохо, а без палки хорошо. Однажды в те дни, когда Кларабелла пела, и складки ее нутра слизисто раскрывались впустую, ее держали шестеро на веревках и один человек подошел сзади, больно сунул ей во влагалище спринцовку и надавил на поршень. Кларабелла закричала, порвала веревки, развернулась, вытолкнула спринцовку из себя и сломала этому человеку руку. Кларабеллу увели и оставили без еды и воды на сутки в темноте. — Бессмысленно оплодотворять её бычьим семенем! Она не принесет теленка! Это все равно, что ждать приплода от крестьянки и обезьяны! — Но у нее течка! Я не для себя, науки ради! — Фу, как грубо, коллега: "течка". Скажите чище "период Венеры". Попробуем позже, когда она снова войдет в охотку? Возможно, сперма свернулась и была слишком холодной. Кстати, что вы там говорили о крестьянке и обезьяне? Позже не получилось. Её тело закостенело и отекло в несвободе. Она пила воду, ела еду, дремала, мотала головой, испражнялась, терлась до лысин висками о прутья, медленно ложилась тяжким животом на пропитанное мочой сено. Её снова куда-то везли, вели, понукали, будили, дёргали. Кларабелла больше не хотела петь. Никогда. Кларабелла знала, что она одна. Больше таких нет. Нигде. Никогда и нигде - это очень хорошо. Хрустко, как капуста. Кларабелле давали кочаны. Она любила кочерыжки. Верхние листья впустую скользили на зубах и падали под ноги, а кочерыжки были сочные и твердые. Слоистая, как перистое облако, глубокая, как околоплодные воды, память Кларабеллы хранила горьковатый вкус белых корней тростника и густое до клейкости розовое молоко матери в те времена, когда еще были такие, как она. Тело Кларабеллы в ее понимании занимало весь мир. Мир был очень тесным и темным и в нем постоянно орали и толкали. Мир вонял, но если схлопнуть черные кожаные ноздри и открыть рот, то можно немного дышать. Только петь в этом мире нельзя. Бил барабан, крякал тромбон, рвал горло Арлекин: — Спешите видеть! Риноцерус Уникорнис из Ассама! Свирепый лютый зверь! Могучее чудовище! Совершенно безопасно! Ужасно интересно! Господам офицерам и беременным женщинам скидка! Последние гастроли настоящего живого носорога! В украшенном сарае на Пьяцетте показывали за деньги Кларабеллу. На выходе торговали гипсовыми фигурками, раскрашенными лубками и вафельными рожками, которые можно было цеплять на тулью шляпы или лоб маски. Или просто съесть без остатка. Кларабелла была в моде. В Париже давно носили парики "а ля носорог" с завитушкой на лбу, а в Дрездене отливали из фарфора статуэтки носорогов, которые ставили на каминные полки, а через год передаривали слугам и нелюбимым подругам. Торговля шла бойко. Кларабелла с раннего утра топталась в узком загоне, жевала сухое колкое сено и буханки серого кляклого хлеба, от которых у нее крутило живот. На полу валялись глыбы парного помета, их, ссорясь стайками, клевали воробьи. Растоптанная солома. Пятна зимнего солнца из открытых люков на потолке. Солнце било в глаза и Кларабелла мотала головой. Это солнце было неправильным, но другого не было. Ей хотелось спать, но она была хорошей девочкой и помнила про крюк. Каждые десять минут на трибунах появлялся смехач, который выкрикивал каламбур про "носорога и рогоносца", уверенный, что он придумал это первым. Дамы в мантильях и кринолинах с выбеленными лицами зажимали носы кружевными платочками и ахали, когда Кларабелла чесала бок о бортик загона или мочилась. Воняло табачным дымом, перегаром, пачулями и кислым человеческим потом. Под ноги Кларабелле бросали надкусанные булочки, апельсиновые корки и просто плевали, стараясь попасть в голову, тогда она смешно прядала ушами. Раз в час простолюдинов выгоняли и пускали только чистую публику. Для них выступал, взобравшись на ящик, старенький профессор, которого наняли развлекать взыскательных зрителей. Старик уныло бубнил по бумажке: — Многоуважаемые граждане Светлейшей Республики. Обратите внимание: перед вами редчайшая заморская скотина, носорогус обыкновеннус, приехал прямо из Индии. Самка двенадцати лет. Кротка, как голубь. Тупа, как пробка. Совершенно не способна к христианской добродетели, сельскохозяйственным работам и приручению. — А что она кюшает? - робко спрашивала нарядная барышня с ручным сурком в корзинке. Ее одергивала за рукав мамаша. — Буквально всё. Кроме мяса. — А почему она не кюшает мясо? Постится? — Не хочет. — Почему-у? — Потому что она дура. Животное, что с нее взять. — Какой ужас... — Дикая природа грязна и ужасна, сударыня. Это факт.       С треском и скрипом петель отворились двери. Слуги внесли кресло на гнутых ножках, водрузили на первый ряд, бережно постелили мягкие подушки. Два лакея, угодливо пригибаясь, вывели под локти господина. Он прекрасно мог идти сам, но ведь так гораздо приятнее. В павильон брезгливо вошел полный юноша, небрежно кутая руки в пушистую песцовую муфту. Он высоко держал голову в белой оперенной треуголке. Идеал. Сперва добейтесь. Камзол цвета лососины выгодно облегал плотную фигуру игрой лоснистого света. Ни морщинки, ни складки. Плавно колыхнулись массивные крепкие бедра под тканью. Переступили туфли с перламутровыми пряжками-бантами. Лицо молодое, красивое, гладкие круглые щеки. Вот только серые глаза слишком широко открыты и пусты, а выражение лица "у меня под носом нагадил хорёк". Он был полон настолько, что еще чуть-чуть и перельется через край. Но он эту грань не переступал. Дрожал на краешке. Он разместил свой обширный зад на подушках кресла и, не глядя, швырнул муфту холуям, зная, что ее подхватят. Ему подали угощение на фарфоре: выдолбленную изнутри зеленую дыню с ломтями сахаристой мякоти и колотого льда, залитыми белым вином. Он наслаждался лакомством, как чопорный ханжа ест рисовую кашу - по зернышку. Вылавливал сладкие брусочки длинной ложкой на золотом черенке. Ни капли на кружевных брыжах и манжетах, ни мазка на губах. Он не смотрел на аристократов на ярусах скамеек над сценой. Ложка за ложкой. — Ну давайте, удивите меня. Так и знал. Ничего интересного: переодетая корова. Всюду шельмовство. И эту дрянь везли из Индии и содержат на наши налоги? Куда мы катимся... Старательный профессор хлебнул из фляжки, откашлялся и задребезжал громче, отрабатывая свою мелочь: — Глупые древние люди считали это уродливое создание мифическим белоснежным единорогом, который склоняет голову на лоно девственниц у чистых источников. Мы, дети века разума, видим просто черную бородавчатую скотину, которая много жрет и, мильпардон, много срет. Но рог, растущий на морде этого ужасного создания обладает поистине чудодейственными свойствами. Наструганный и сваренный в меду он взбадривает ленивых и обессиленных любовников и из любого Силена сделает Геркулеса, настойка рога на спирту с медом полезна от бессонницы, мыслей о самоубийстве, банкротства и одиночества. Опилки рога, принятые внутрь с вареным яйцом, петрушкой и красным вином позволяют даже слабосильному мужчине одолеть не менее шести перегонов за ночь. Индийский раджа Бледорепа, вкусив вытяжку из рога дикого носорога, трое суток без передышки ублажал двести наложниц, макаку и поваренка в своем коралловом дворце! Это не суеверие, а чистая наука! Аплодисменты, господа! Ему вяло похлопали. — Старика убрать. Утомил, — поморщился юноша в кресле и ветхого профессора унесли под мышки, как куклу, за кулисы. Кларабелла потянулась за новым клочком сена. Ей не хотелось есть, но надо же было что-то делать. Сеньор в маске на третьем ряду, обнимая сразу двух дам в павлиньих робронах, дернул головой в сторону лакомки на кресле и выдал шутку за триста дукатов: — Вот вечно так. Девственницы ждут изящного единорога, а получают разбухшую тушу. Дамы захихикали, прикрываясь веерами. Юноша отставил дыню, протер руки поданным лакеями влажным полотенцем и нежно улыбнулся. Не торопясь, ответил, поглаживая себя по убедительным валикам боков, а пальцами свободной от себя руки, лаская бархатные подлокотники кресла. — Какие девственницы, такие и единороги, по мощам и ладан, — он поманил к себе пухлым указательным пальцем с перстнем шутника с закрытым лицом, — Вы пошутили над моей внешностью, я с вами посмеялся. Теперь моя очередь. Сеньор Федерико, я узнал вас по голосу под маской. Здесь прекрасная акустика. Вы очень мило картавите. На списание кредита теперь не надейтесь даже во сне. И передайте вашему папаше, что процентная ставка будет увеличена вдвое. Я похлопочу. С этого дня. Встретимся после карнавала. Вон отсюда, милый, и курятник с собой заберите. Сеньор в третьем ряду сглотнул и увлек дам к выходу. Сегодня у него был плохой день. Черт его дернул за язык против Паоло, фаворита банкира Гварди. И так в долгах по уши. Папа узнает, убьет. Паоло было скучно до тошноты. Он щелкнул пальцами, склонился над ним лакей. Он деликатно сплюнул косточку дыни в его подставленную ладонь. — Хозяина животного ко мне. Хозяина тотчас привели, это был похмельный иностранец, испуганный, как мышь под метлой. — Значит так, — приказал Паоло, указывая на Кларабеллу в загородке внизу, — Чтобы завтра ей отпилили рог и доставили сырьё мне на дом. Адрес уточните у прислуги. — Но это невозможно, сеньор! Смотрите, у нее всего лишь маленькая шишка на рыле, старый рог мы продали в прошлом году, в Лейпциге, новый еле отрос. Он еще мягкий. Если отрезать эту бубку, то будет много крови, она заболеет... Кто захочет смотреть на носорога без рога? Она мой единственный доход! Не губите! — Рану прижжете и смажете дёгтем. Я сказал, ты сделаешь. Я - доверенное лицо банкира Гварди. — Но Кларабеллу ценили даже герцоги и короли! Сам курфюрст Саксонский... Паоло томно вздохнул, крепко подтянул к себе хозяина за грязный шарф, выкрутил концы, придушивая. — У Венеции особый путь. Нам срать с колокольни Сан-Марко на всех королей, пап, курфюрстов, герцогов и графов. Здесь Республика. Власть народа. А народ - это я. Хочу её рог в подарочной коробке. Уяснил, говно? — Д-да... — проблеял хозяин, выпучив глаза. Паоло отпустил его и брезгливо отер пальцы о колено. Двойной подбородок уютно лег в пышные складки кружев. — Смошенничаешь, пеняй на себя. Я подниму вопрос в Большом Совете, каким образом твоя скотина попала с материка в город без карантина. Пришлю своих коновалов и чиновников. Они докажут, что у нее ящур, бешенство, мышиная чума, а ты - заграничный агент, отравитель. Мало ли заразы разносят носороги. Её забьют на острове дураков Сан-Серволо и сожгут в яме. Пять лет назад во Франции уже расстреляли из пушки носорога, который посмел боднуть королевскую карету. Чем мы хуже лягушатников? А ты будешь до конца жизни выплачивать штрафы или сгниешь в долговой тюрьме. — Всё для вас, ваша светлость, — хрипел хозяин, растирая горло. Он был готов на все, даже если бы у него потребовали фунт живого мяса. Главное - не своего. В миске билетера звякнули медные монеты. Вошел новый посетитель. Кларабелла перетирала во рту сено и вертела коротким хвостом. Ее донимали сонные зимние мухи. Новый зритель - не то мужчина, не то женщина. Скрыты багровым плащом до полу очертания тела и под глупой маской с вечной улыбкой и круглыми румяными щеками не было лица. Он оперся на перила локтями и заглянул в загон носорога. Кларабелла фыркнула и перестала жевать. Сильно втянула ноздрями наконец-то чистый, острый морской воздух. Будто разом выбили все окна этого мира. И накатила весна в феврале, как большое раскаленное докрасна колесо. Она знала, что под тканью вошедший совершенно голый. Не так, как другие люди, а как она сама. Кларабелла больше не была одна. Он был носорогом, хотя не был носорогом и все же был всеми носорогами на свете, она его узнала и поверила ему. Он наклонился ниже, закрыл глаза под маской и его горло задрожало неуловимо для слуха низким гулом землетрясений и цунами, так что вспорхнули воробьи под потолок и заплясали рассыпанные орешки и кукурузные зерна на зрительских сидениях. Кларабелла его услышала. Он пел. Носороги поют трижды в жизни. Когда рождаются, когда спариваются и когда умирают. Но есть четвертый раз. Когда носорогам просто так хорошо. И над теплыми болотами встает полная луна и нет палки с крюком и нет клетки. Нет несвободы. Кларабелла глубоко вдохнула и запела вместе с ним, как никогда в жизни. Громко, высморкав всю простудную мокроту из глотки и ноздрей, теперь она дышала открыто и глубоко. Кларабелла кружилась, разбила звенья цепи на ноге, с грохотом билась твердыми боками в дощатую обшивку загона и пела, пела, пела. Со стороны это напоминало хрюканье, рёв и харканье. Набежали служители и стали ее толкать досками и шестами, гнать за кулисы. Кларабелла упиралась, била головой в доски и пела, потому что она очень долго не пела. Когда зверю или человеку слишком долго запрещают петь, он не живет, а только притворяется, а притворяться очень противно. Кларабелла больше не хотела быть хорошей девочкой. Не хотела крюка на злой палке. Она просто хотела петь. Она больше не была одна под холодным солнцем. Существо проводило ее взглядом и обещало без слов. — Я уведу тебя. Туда, где никто нас не найдет и не отпилит твой рог. Нас всё равно никто не слышит. Это хорошо. Паоло, глядя на танцующего носорога, вскочил, забыв о том, что должен изображать, как ему тяжело, лениво и дрябло. — Что-то тут у вас душно. Взбесилась скотина. Наверное, погода меняется. Я жду мой рог. Срок - максимум три дня. Он махнул рукой и холуи последовали за ним. Выходя, он задел плечом существо в багровой драпировке. Существо, освещенное солнцем, поднесло палец к губам своей маски и покачало головой от плеча к плечу. Тик-так. Паоло усмехнулся: — Бог знает, кто шляется. И раздраженно вышел на залитую солнцем площадь. Существо еще немного постояло, послушало и выскользнуло следом. На площади под арками галерей было многолюдно. Третий час пополудни. Тринадцатое февраля 1750 года, пятница. Растущая луна. Ровно половина серпа. Восход луны в девять утра, закат в два часа ночи. Существо спешило, нелегко найти в огромном городе годную добычу за трое суток. Он снова вышел на охоту. Теперь ему особенно были нужны силы. Он обещал Кларабелле свободу. Обещания надо держать. Иначе зачем начинать?