Пляска жизни

В каждом городе есть свой отшиб. На отшибе все дешевле. Но на отшибе страшно.       На робкий вопрос приезжего местные шипят и машут руками: "В этот гадюшник ни ногой! С ума сошел? Там - ужас, ужас, ужас..." Города строятся, растут и угасают. С Карфагеном вообще нехорошо получилось. Но потом Рим разрушили суровые конные варвары, Лондонский мост обвалился. Москва который век горит, Венеция тонет. Петербургу быть пусту. Всё проходит, всё конечно. Отшиб вечен. На отшибе Венеции, близ моста Горгулий и еврейского Гетто, на задворках симпатичной, но несвежей церкви святой Марии Огородной торчал над каналом желтый скрюченный домишко в два этажа. Дверь украшала вывеска: "Перевозка и доставка статуй под ключ. Круглосуточно. Бережно. Мы вам рады!" Вывеску пачкали голуби. Над вывеской хлопали по ветру веревки с простынями, пелёнками и подштанниками жильцов соседних скворечников. Под вывеской ночью шумели бродячие кошки, а днем собирались домашние старушки. Еще более шумные, чем кошки. К вывеске было сложно придраться. Венеция - город изящных искусств. Наверняка, статуи здесь были нужны ежедневно всем. Особенно на отшибе, куда не каждый лодочник везет, а если сговоритесь за десятку, то даже днем требует показать дорогу. Да, не всем по карману аренда помещения в центре. Кризис. Время тяжелое (других времен не бывает), район мрачный, неблагополучный, густонаселенный черт знает кем. Сносят и расселяют последние двести лет и все никак. Но вывеска хорошая. Здесь нам рады. А где еще нам рады? Да еще и жирным шрифтом. И с восклицательным знаком? Вроде тебе не нужно никаких статуй, но идешь с утра на работу, мельком взглянешь и настроение улучшилось. Человеку так мало надо в конце концов. Если в Венеции и был Конец Концов, то он находился именно здесь. У двери желтого домишки с утра до вечера дежурила колкая чернявая девица - сплошь иголки и углы. Присев на каменную тумбу, она украдкой показывала прохожим тощую ногу в красном чулке из-под вороха нижних юбок. И зазывно дергала бровью: "Псст, зайди, удивись, у нас есть Всё со скидкой!" Если прохожий был близорук или спешил, она ловко цапала его за рукав или подол, как кошка бумажку на веревочке. Прохожие шарахались и рявкали: — Пошла ты, швабра по-хорошему! Мне ничего не нужно! — Да что ж все злые-то такие... И вовсе я не швабра, я - девушка честная, — вздыхала девица и высматривала следующую жертву холодных продаж. Нет, шваброй ее нельзя было назвать ни в коем случае. Это грубо и некрасиво.             Она была Мухобойкой. Свое настоящее имя она давно забыла. Забыть свое имя - непростое дело. Но она справилась. Она много работала над собой. Другие тоже работали над ней с детства. Мухобойкой быть почетно. Она хвасталась, что еще в четырнадцать лет, танцуя на карнавале тарантеллу, срезала две алмазные подвески с камзола иностранного посла. Посол с похмелья наутро ничего не вспомнил. Мухобойка заложила ворованное в ломбард, купила ношеные сиреневые туфли с помпонами, как у настоящей дамы, и стакан фисташкового мороженого с ромовым сиропом. Это был хороший день. Туфли она потом продала на толкучке. Не подошли к образу и колодка неудобная, натирала пятку. И помпон на левой сразу оторвался. Несколько лет назад желтый окаянный домишко на окраине купили деловые люди и открыли фирму. На свете много людей и много денег, но они обидно и неравномерно размазаны по земному шару. Одним всё, другим шиш без масла. Людей делать вроде бы просто и некоторым даже приятно, а вот с деньгами морока и никакого удовольствия. Но надо. Для того, чтобы делать людей достаточно остаться вдвоем. Деньги в желтом доме делали четверо: Два брата близнеца, одинаковые на лицо и бритые затылки: Филиппо - он же Пупо. И брат его, Луиджи - то есть Лупо, родившийся на минуту позже, но это не точно, они вечно спорили о старшинстве. Известные всему отшибу братья Муфлоне, завидев которых, прохожие перебегали на другую сторону улицы или притворялись мертвыми. Братья были похожи настолько, что сами путали друг друга. Пупо, глядя утром на свои сбитые кулаки, не был уверен, кто именно из них подрался накануне, а Лупо, сталкиваясь с братом в дверях, спрашивал: — Это ты сегодня или я? — Договоримся, — мычал в ответ Пупо. Далее уже известная девица Мухобойка, чей возраст, внешность и род занятий менялись быстрее, чем погода над лагуной. Основателем заведения был загадочный иностранный человек по имени Йобст. То ли немец, то ли фламандец, то ли швед. Говорил он почти на всех языках мира, но очень плохо. Был горд, плюгав и местами плешив. Вечный студент сорока лет. Учиться никогда не поздно. Его выгнали из Оксфорда, где он слегка слушал курс юриспруденции, потом его выгнали из Саламанки, где он резал лягушек и трупы, постигая медицину, но нечаянно украл серебряные ложки и редкие книги из библиотеки, потом его выгнали из Болонского университета, где он учил, кажется, философию. В январе 1731 года Йобста зачислили слушателем в московскую Славянско-греко-латинскую академию. В Москве была метель, тулупы и весело. Это было самое короткое образование Йобста. В первый же день ему сломал нос белобрысый здоровяк-помор из Холмогоров, приехавший в Москву с рыбным обозом. Йобст попытался украсть у него документы и деньги в подворотне то ли на Полянке, то ли на Солянке, то ли на Пресне. Кулак у помора был крепкий. Так Йобст узнал, что в России его имя звучит, как ругательство. Йобст чуть не вошел в историю, но история решила, что обойдется без него. Из Пражского Карлова университета Йобста выгоняли дважды. Сначала отчислили тихо, заставив вернуть краденое, потом записали в лист обратно и выгнали уже красиво, как следует с оркестром, танцами, бесплатным пивом и колбасками на гриле и старенький ректор в черной мантии проклял его по-чешски до седьмого колена и бросил ему в спину тушку мертвой морской свинки из готического окна лаборатории. Все не как у людей. В Праге любят внезапно выбрасывать барахло из окон. Национальная традиция. Йобст убрался из Праги в Краковский университет. Но из Праги Краковских коллег уже предупредили гонцом. Поэтому краковские студенты и преподаватели прямо в воротах барбакана встали плечом к плечу и рявкнули: — Да пошёл ты, швабра, по-хорошему! — Да что ж все злые-то такие... — обиделся человек по имени Йобст, уехал в Венецию и основал успешную фирму имени себя. Фирма "Йобст и все, все, все!" У фирмы был солидный прейскурант, который вручали клиентам: "1. Напугать врага - 6 дукатов. 2. Облить негодяя грязной водой и мочой с балкона - 4 дуката (воду, мочу и грязь предоставляет заказчик) 3. Поставить на улице подножку - 2 дуката. Подножка с закрытым переломом - 6 дукатов. Открытый перелом со смещением по договорной цене. 4. Ночью стучать в ворота и ходить привидениями в простынях - 2 дуката за одно привидение. 5. Бить окна - смета в зависимости от размера окон, высоты этажа и района. 6. Написать на воротах позорящие стишки и нарисовать карикатуру на хозяев дома - договорная цена, в счет входит работа поэта и художника. 7. Гадить на пороге врага двенадцать ночей подряд - 12 сольди, по монете за 1 одну (прописью) какашку. 8. Распускание гнусных слухов на базаре - 6 сольди за один слух. Доказательства половых извращений с возмущенными свидетелями - 2 дуката, омерзительные подробности письменно и с подписью, ругательные рецензии на книги - 4 дуката, без торга" Индивидуальный подход. Анонимность гарантируем. Если ваш сосед в чем-то не прав или просто вас бесит - успейте первым. В нашем портфолио двенадцать выигранных судебных процессов, пять банкротств, три расстроенных свадьбы, два самоубийства и один крупный скандал в благородном семействе с пожаром, обмороками, расколотым сервизом и стрельбой. Чаще всего заказывали битье окон (особенно в особняке похабного поэта Джорджо Баффо), распускание гнусных слухов и вынесение на публичный позор у фонтана личной переписки и грязного нижнего белья, ворованного с веревки. На карнавале хорошо продавалась позиция "гадить на пороге врага". Гадили Пупо и Лупо, у них это получалось убедительно, на совесть. Йобст говорил, кромсая корейку тупым ножом на подоконнике: — Мы - команда! Мы - части одного тела. Я - мозг нашей фирмы, потому что умный и не спорьте. Пупо и Лупо - руки, ноги и мускулы. — А я? — спрашивала девица Мухобойка, — Какая часть? Пупо и Лупо хором ржали, потому что они думали только об одной части тела, когда не думали о жратве и водке. Даже если эта часть тела принадлежала святой Марии или их собственной мамаше. — Ты лицо нашей фирмы, улыбнись, приосанься и веди себя прилично. Ты работаешь с живыми клиентами. Венерина Мухоловка. Мухобойка прекрасно знала, что фирма Йобста обслуживает живых людей только днем. Ночью подельники работали только с мертвыми. Улицы Венеции многолюдны. Верзилы, коротышки, женщины, мужчины, толстые, худые, средние, больные, здоровые, белые, смуглые, дети, взрослые, подростки, старики, красивые и просто так. И у всех были тела. Человеческие тела торговались на рынке, плевали с мостов, работали, ругались, мирились, хохотали над ужимками комедиантов, занимались любовью, вздыхали над ежемесячными счетами за съемные комнаты, привозную воду с материка и бакалею. Они не задумывались о том, что: Тело человека стоит денег. Особенно, если тело отличается от других. Зоб на шее, шесть пальцев, витилиго, или горб, две макушки на темени, все это для опытного перекупщика золотая жила. Анатомия - сводная сестра медицины уже не пряталась на задворках. Мрачное средневековье отменили. Наступил век просвещения, гигиены и скепсиса. На мраморный стол мясного театра попадали редкие казненные, а казнили не так уж часто, да и казненные, как правило, были относительно здоровыми мужчинами, ничего интересного для публичного вскрытия.       Раскапывать свежие могилы? Глупо и хлопотно. Тем более в Венеции, где почти не было земли, куда зарывать гробы, волокли на лодках неопознанные трупы на могильные острова и в теплой влажности тела омыливались и плесневели до нетоварного вида под известью за пару дней. Столько материала пропадало зря. Йобст договорился с докторами из Медицинской академии. За тело беременной женщины, калеки, ребенка или курьезного уродца - карлика, горбуна, колченогого платили звонкой монетой, не спрашивая, откуда взялось сырье. Главное, чтобы на теле не было порезов, переломов и других заметных травм. Беспризорным детям хватало горсти леденцов и цукатов. С беременными работала Мухобойка. Женщину, ласково завлекшую другую женщину под локоток в подворотню мало кто заподозрит. Подумаешь, подружки уединились пописать, поправить одежду или поболтать. Калекам предлагали разовую работу, выпивку или миску супа. Одному обещали новый костыль взамен сломанного. Прокатило. Дальше дело техники: Пупо Муфлоне ставил подножку под колени, Лупо нападал сзади и ломал жертве шею (работать удавкой или гароттой было нельзя, чтобы не оставалась полоса на горле и лицо не было синюшным и раздутым) или, если жертва была крупная и сопротивлялась до последнего, бил обмотанным тряпкой поленом под затылок, в тёплую выемку над первым шейным позвонком. Он когда-то служил на бойне и наловчился валить даже буйных животных с одного удара. На людях прием работал еще проще.       Окоченевшее тело заматывали в брезент, укладывали в деревянный ящик для перевозки статуй и ночью грузили в лодку. Продавали с черного хода связному по весу или с наценкой за особое уродство. Последнее время дела фирмы шли ни шатко, ни валко. Заказчики капризничали. Требования ужесточили, оплату задерживали. Но в первые дни карнавала поступил долгожданный запрос. В короткие сроки надо было раздобыть тело с выраженной идиотией, а лучше с врожденным слабоумием. Эдакую дурочку с переулочка, городскую сумасшедшую, которую то подкармливают, то бьют. Плоский затылок, "монгольское" лицо, косоглазие, курносый нос, приоткрытый рот, отечное неуклюжее тело, разум пятилетнего ребенка. Обычно они добры и доверчивы. Главное, чтобы безродная. И непременно женщина, это важно. Наука хочет знать, как у них все там устроено и можно ли с этим что-нибудь сделать. Йобст очень уважал науку. Наука - это святое. К тому же сейчас наука в моде, а значит при деньгах. — Мы не банальные гробокопатели! Мы - скромные чернорабочие великой науки! История нас не запомнит, но человечество скажет спасибо, — разглагольствовал Йобст после третьей рюмки. — А что такое "банальный"? — шепотом спросил Лупо. — Не знаю. Но мы не такие. Мы нормальные. Так сказал Йобст, — отрезал Пупо. — Главное, найти годное сырье и провернуть дельце без палева. Мертворезы заплатят за труп столько, что мы месяц, а то и два будем жить, как чертовы короли. Справим Мухобойке новое платье с декольте... Лупо сапоги. — А мне шапочку — басом напомнил Пупо. — Интересно, зачем врачам мёртвая дура? — спросила Мухобойка, разливая по новой. — Говорят, у тех, кто с присвистом родился, в черепе есть драгоценнный философский камень. Как у жабы. Может, они его ищут? — ответил Йобст. — Так давайте его сами достанем? И в ломбард толкнем. — Нельзя. Врачи платят только за целые тела. А если камня нет? Ведь не в каждой раковине есть жемчужина. И вообще мы только лучше неполноценным делаем. Эти уроды не работают, зря хлеб жрут, их больные мамки родили и они только налоги наши потребляют и втайне нас, здоровых людей, ненавидят. А на столе врачи их разрежут скальпелями и узнают, как не быть такими, как они. И нам хорошо и им не хворать. Задача оказалась трудной. В окрестностях всех дурачков, пыльным мешком стукнутых и скорбных на голову знали наперечет. У кого-то были родственники, кто-то давно кормился около церквей, да и когда надо все сразу здоровые, с ордой родни и знакомых и постоянно на виду. В еврейский квартал четверка деловых людей давно не совалась. В гетто водились серьезные мрачные ребята с пейсами, пистолетами и свинцовыми кастетами, своих дураков они в обиду не давали. На карнавале вообще все ведут себя, как дураки, не поймешь, то ли сроду такое лицо, то ли маска из папье-маше. Пятнадцатого февраля 1750 года (видимость луны 72%, восход в одиннадцать утра, закат в половине пятого ночи) Мухобойка ворвалась в подвал желтого дома, дверь хлопала на ветру за ее спиной: — Ребята, я нашла дуру! Она шляется по набережной, немая, но не глухая, я ее прикормила орешками. Покорная, ест с ладони, как лошадка. Спросила у местных, никто ее не знает, слабоумная блажная бродяжка, совсем ничья! Торгует бумажными фонариками, мячиками-раскидайками на нитках и осенним физалисом, вся товаром обвешена. Все как заказывали: плоскостопая, косая, толстая, слюни текут. Я проследила, она спит под мостом, там у нее лёжка. Йобст звучно и мокро расцеловал Мухобойку в обе щеки. Пнул спящих с похмелья братьев Муфлоне. — Работаем, парни! На охоту вышли в сумерках. Все готово: брезент, бита с тряпкой, лодка. Мухобойка подманивает, остальные делают дело аккуратно. Даже маски надели, чтобы не напугать. Все-таки карнавал. Пупо напялил потрепанную голову льва с гривой из стружек, Лупо аляповатую маску черепа из мятой бумаги на проволоке. Мухобойка была в мужском костюме испанского тореадора, коротенькая курточка с позументами, белые лосины в облипку, так что вздернут плоский зад, на голове ободок с рожками смешного чертика. Она с сомнением глянула на маскарадный череп. — Лупо, лучше сними это и улыбнись. Спугнешь дуру. Лупо снял маску, широко растянул щербатый рот и затянул: — Ыыы... Мухобойка замахала руками: — Не, так еще хуже. Надень черепушку обратно. Значит так, я работаю первая, дура меня уже знает, как я свистну, вы выходите и делаете, а я на стрёме. Черная набережная. Желтые фонари в дымке. Глухой плеск волн о камни. По набережной от фонаря к фонарю грузно и косолапо брела дура. Тяжелая нелепая фигура в грязном балахоне до пят, обвязанная крест-накрест гирляндами тускло светящихся оранжевых фонариков и сухоцветов физалиса. Она шаркала босыми ногами в жидкой грязи и кашляла в кулак. Мухобойка догнала ее, взяла под локоть калачиком, нежно заворковала. Дурочка послушно пошла за ней. Она любила орешки и редко их ела.                           Фонарики на ее теле один за одним сминались и гасли. Мухобойка толкнула ее в черную отдушину меж складскими безглазыми зданиями, свистнула в два пальца и отступила. Лупо в маске льва навалился на ноги дуры, Пупо в маске черепа уже закрыл обеими широкими умелыми ладонями её нос и рот. Дура не хотела умирать, рвалась и мычала, слабо кусая руку убийцы. Протянулась судорогой и обмякла. В последний раз дернулись отекшие ноги под мокрым подолом. — Опять обоссалась... — Пупо Муфлоне брезгливо вытер руку о штаны — Да что ж они даже помереть по-человечески не умеют. Противно. Я бы так никогда.              Дальше было быстро и просто. Грузный труп дуры закатали в парусину по горло, перевалили в лодку, оттолкнулись веслом от сваи. Мухобойка, оглядевшись, ловко перепрыгнула с причала на корму. Пупо на руле, Лупо на веслах. Мухобойка присела на корточки и потыкала палочкой выпуклые бока убитой под коконом ткани. — Не тронь. Вдруг она заразная, — позаботился Пупо. — У нее в голове волшебный камень. — Йобст велел не портить. Мы все сделали чисто. Она будто спит. Лохматая с колтунами голова дурочки мягко и равнодушно моталась от плеча к плечу на дне лодки. В желтом доме близ моста Горгулий зажгли масляные лампы. Под ногами подельников хрустели скорлупки фисташек и раздавленные раковины устриц. Тело дуры перевалили на стол у открытого окна. Йобст паучьими пальцами ощупал ее тучные венозные ноги от лодыжек до распухших колен, оглянулся на приятелей. — Принесите горячую воду и тряпки. Я ее обмою, так выйдет дороже. Она такая тепленькая, мягкая... Как жирное парное молоко. Она точно мертва? — Обижаешь, начальник. Мертвее камня, я хорошо сделал дело — сказал Лупо и пнул Пупо за водой, Мухобойка уже раздувала поленья в устье печки на кухне. Йобст потер руки, принял дымящийся таз, оглянулся на покойницу и всех выгнал из подсобной комнаты, где не первое сырьё обмывали перед продажей. Кого тут только не бывало. Дети, калеки, беременные на последних месяцах. — Ждите. Я позову. Пупо, Лупо и Мухобойка переглянулись, но не возразили. Йобст часто оставался наедине с особо симпатичными трупами. У всех свои маленькие интересы. Делу это не мешало. Йобст поправил фитили ламп, чтобы светили ярче, щелкнул ножницами, распорол одежду дуры от груди до паха. Вывалились отвислые груди с блямбами темных сосков, валики живота. Странно, от нее не воняло немытым кислым телом. Легкий аромат ванили и зеленого яблока. Где она мылась? Кто ей продавал духи? И за какие деньги? Или... дураки не пахнут? Этот факт науке неизвестен. Надо бы доложить ученым мужам. Даже приятно. Еще мягкая, податливая, рука красиво свесилась с края стола, не наступило трупное окоченение, а ведь они так быстро портятся... Ну-ка, милая, нам пора на нижний этаж. Йобст вздохнул, расстегнул пояс и решительно распорол подол покойницы от пупка до паха. Отпрянул, ножницы с лязгом заплясали по полу. Между пухлых бедер мертвой дуры торчал, покачиваясь, член. Как будто нарисованный озабоченным подростком. Нахальная непотребная елда. Труп, хрустнув плечами и шеей, сел, как кукла, раздвинув ноги на столе. Открыл большие невинные и конечно же голубые ангельские глаза. Сильно и ласково обнял Йобста и чмокнул в залысину на левом виске. — Извини. Я тебе рад. Я тебя давно искал. Притянул его к себе ладонью под затылок и присосался к губам, не давая ни крикнуть, ни вырваться. Пупо, Лупо и Мухобойка скучали в полутьме. — Что-то Йобст сегодня долго. Неужели блажная такая грязная, чтобы так долго мыть.        Пупо Муфлоне не вытерпел, сначала постучал в дверь кулаком, потом решительно дернул ручку. И увидел все, что должен был увидеть. Коричневый иссушенный оскаленный труп в тряпье Йобста врастопырку под столом. И на столешнице ленивое переполненое, как расплавленный янтарь, тело, уже не мужское, не женское, не человеческое. Как морской прилив или медленная ударная волна взрыва. Тело дразнило, играло, перетекало медовыми наплывами и было совершенно голым и свободным. Пупо вдохнул и не выдохнул. — Жить хочешь? Закрой дверь, мудило. Дует, — сказало оно. Пупо медленно закрыл дверь. — Что? - спросили Лупо и Мухобойка — Йобст, кажется, того. У нас проблемы. Когда троица вломилась в комнату, нашли только высохшего, как воблу, Йобста. Меж створками открытого окна плескались ситцевые занавесочки. Стол был пуст. Только разрезанная одежда дуры и быстро высыхающие слизистые следы, будто большая улитка проползла. Пупо и Лупо торчали на пороге, как бревна. Мухобойка протиснулась между ними и уставилась на мумию Йобста. Страшно? Страшно. Но делать с этим что-то надо?              — Так мальчики. Йобст умер. Теперь мозгом нашей фирмы буду я. Потому что я умная и не спорьте. Больше все равно некому. Мертвая дура исчезла. Но нам же надо сегодня кого-нибудь продать. Быстро заматываем мумию в ковер и несем на продажу. Мумии покупают аптекари и шарлатаны. Если прикопается стража, мы скажем, что несем карнавальную куклу, у которой внутри конфеты. Не тупим. Работаем. Пупо и Лупо сделали все, как она сказала. *** Середина февраля. Глубокая ночь. Хмурое небо над Венецией, как будто ребенок смешал ладонью все краски на палитре. Рухнул на город циклон, перемена погоды с мигренями, близкое весеннее тепло, крепкий ветер, крутящий флюгера и вывески. Около балаганного павильона на Пьяцетте догорали с черной копотью огни в медных чашках. Спали вповалку в палатках служители. Носорог Кларабелла дремала, дергая ушами, когда на курантах фигуры Гигантов отбивали время. Сквозь продавленные изгаженные доски просочилось нечто, медленное и тяжелое, глотающими перекатами. Кларабелла фыркнула и уронила под ноги клок обмусоленного сена. Нечто знакомое и теплое мягко вползло ей на бронированную спину, обняло за шею и шепнуло в ухо: — Пой, милая. Не давайся никому в руки. Пойдем отсюда. Но надо открыть ворота. Беги, дитя. Он вливал в нее все, что взял у живых. Все силы и отвагу, тоску, ярость и неполное понолуние. Кларабелла запела. Это был оглушительный рев. Она приподнялась на дыбы, ударила рогом и лбом в прутья решетки и разнесла их в щепы. Служители проснулись, заорали, но никто не встал на пути носорога, потому что у Кларабеллы было очень плохое зрение. Кларабелла пела и бежала вперед. Носороги, как кентавры, умеют ходить только прямо. Она не слышала криков, выстрелов, пробивая все перегородки этого проклятого мира насквозь. Вспыхнули огни. Бежали, падая, люди. Кларабелла наконец-то вырвалась на свободу, фыркая и мотая тяжелой башкой, отбрасывая с искрами звенья разбитой цепи. По площади Сан-Марко под почти полной луной тяжелым галопом, обивая углы и разнося временные постройки скакал черный носорог на скорости примерно сорок километров в час. На его спине уверенно и крепко сидел голый полный юноша, покачиваясь в такт бегу. Он обнимал зверя за складки на шее обеими руками. Светлые кудри по ветру, слишком красивенько, чтобы быть настоящим. Копыта носорога гремели по мостам и узким тротуарам над каналами, махали мимо зверя церкви, балконы, запертые сады, колодцы. Всадник теперь был глазами носорога и Кларабелла бежала и пела, теперь она знала, что можно бежать и и о чем не думать. Пара ночных стражников-патрульных: сапоги- плащи - треуголки смотрели на безумную скачку черного носорога и его белого всадника, мелькающего в арках. Переглянулись. — Батюшки... Леди Годива... — сказал один. — Кто? — спросил второй. — Послышалось. — Не, ну ты видел?        — Показалось.