Пляска жизни

Синяк назрел. Растекся кляксой от нижней челюсти до скулы. Почему утром светло? Кто это придумал? Солнце слепило глаза, как сквозь увеличительное стекло. Солнце было холодным лезвием бритвы. Так всегда бывает весной. Паоло в который раз, не глядя, тыкал ложкой мимо вареного всмятку яйца в подставке и тупо пялился на свое отражение в серебряном кофейнике. Сидел на краешке стула тяжко, как мешок с гнилой брюквой. Неро Гварди перелистывал деловые бумаги в папке, взглядывал поверх и морщился. Ныла разбитая накануне переносица. Тишина его бесила. — Это из-за того, что мы подрались? — Нет, — ответил Паоло, глядя за его плечо далеко-далеко, дальше стен этого дома, и треплющейся на ветру занавески, дальше холодной воды в канале, дальше ломаных черепичных крыш и дымков из печных труб. — Ты напакостил хуже некуда. Так сгреби яйца в кулак и делай дело. Чини, что разрушил. Немного помогу, но львиная доля твоя. Поздно ломать драму и в молчанку играть. — Нет. Неро Гварди скомкал и отшвырнул свежую газету. — Занеткал. Почему я из тебя слова клещами должен тянуть? Вчера ты рот не закрывал, что ж сегодня фонтан заткнуло? Что с тобой? Руки дрожат, весь наизнанку вывернут. По ночам колобродишь, как лунатик. Может, ляжешь? Я доктора пришлю. А вдруг малярия? Тебя не лихорадит? — Нет.       Венецианцы издревле боялись моровых поветрий. В зыбком болотном городе они построили церковь святого Иова Гниющего, который должен был защитить от заразы. Но Иов работал спустя рукава, как неторопливый пожарный, который приезжает со своей бочкой, когда уже кровля рухнула. Великие болезни педантично возвращались в межсезонье едва ли не каждый год. В газетах было запрещено печатать слово "эпидемия", равно как и упоминать его на проповедях и в светских разговорах в общественных местах. Штраф и конфискация тиража и трети имущества.       Чуму, холеру, малярию ласково называли "частными случаями" "конфузами" или "оказией". Но даже малые дети знали, какую оказию означают белые кресты и зигзаги, намалеванные малярами на заколоченных ставнях и черные лодки, по ночам везущие наспех завязанные длинные мешки на санитарные острова. Неро Гварди покачался на стуле. — Поло, я уже давно думал, что тебе лучше на время уехать в поместье. Тебе же там нравилось. После Пасхи вернешься. В городе скверно. После убийства Бригаты Радости у меня душа не на месте. Ты целыми днями шляешься по улицам, лезешь на рожон, ведешь себя нагло. Конечно, есть охрана. Но тех юношей было четверо. Силачи, бойцовые петухи, первые шпаги города. Тебе не чета. А так страшно погибли. Уезжай, а? — Нет, — ответил Паоло и впервые за это утро взглянул на любовника осмысленно.       Слова "Бригата радости" и "охрана" вывели его из гнетущего паралича. Он подумал с пустой, как свистулька, тоской: "Сейчас он меня выгонит. И пусть. Тогда он не будет мертвым, не будет зашитого рта". Паоло спросил, как петлю на шею примерил, не жмет ли: — Неро, а почему с ищейкой для наказания убийцы четверых сволочей договаривался ты? И платишь ему из своего кармана. Почему делом не озаботились родители этих паскуд. У них дукатов как грязи в клоаке. Связей, больше, чем у бога. Почему каштаны из огня для государственных шишек таскаешь ты? Почему преступников не ищут официально? И тебя, крайнего и не слишком влиятельного сделали посредником? Когда в прошлом году искали банду Молотильщиков, облавы перевернули все притоны и склады. А теперь тишина. Секретность. Только арлекины на мостах пляшут тарантеллу. В Венеции все спокойно, да? Гварди резко встал, грохнул по столу ладонью, так что подпрыгнул и задребезжал фарфор, опрокинутый молочник длинно бело отрыгнул на скатерть сливки — Молчать! Не сметь оскорблять память погибших героев! Откуда ты знаешь, кто его нанимал? Паоло закрыл глаза. — Я подслушивал под дверью. И подсматривал. В замочную скважину. Ты разговаривал с этим, как его, Каландрино, Калаверо? Долговязый такой аист, носатый, лицо лошадиное, глаза навыкате. Как у скорбной библейской царевны. Неро Гварди подчеркнуто аккуратно вернул на место молочник. Поправил с отвращением: — Не Калаверо, дундук глухой. А Ка-ва-лье-ри. Марко. Под дверью наушничал... Как старая сплетница. Да, Поло, я всегда знал, что у тебя нет дна и мне это даже нравилось. Но теперь вижу: у тебя нет и берегов. Вконец оскотинился. Прелесть. Паоло сидел мертвый и серый, как отбойный камень, обтесанный непогодой и ударами каретных колес. Будто не слышал. — Неро, скажи мне, пожалуйста, откуда ты взял этого Кавальери и зачем? — Тебе что за печаль? Я не мог отказаться, я завишу от этих людей. И ведь это благое дело, помочь почтенным вельможам в беде. Они в трауре, им не до того, что ты знаешь о скорби? Крысолова очень хвалил синьор Пьетро, архивариус. — А кто самому Пьетро посоветовал? — Синьора Моника, аббатиса монастыря клариссок, Крысолов за три дня нашел ее потерянные алмазные сережки и святые мощи, которые сперла сестра Клитория, очень нехорошая девушка. Кстати, сережки оказались не очень-то алмазные, да и мощи не очень-то святые. Но сестра Клитория все равно нехорошая девушка, дай ей бог здоровья. — Аббатисе кто его сосватал? — Синьоре Монике дал горячие рекомендации один чулочник из Бергамо, ты его не знаешь. — А чулочнику кто? — Жена законная через кузена подруги. Поло, ты меня утомил. У тебя талант - бесить людей. Ты мне сейчас и правую щеку подставишь, а то я тебя приласкал несимметрично. — Подожди... А кто посоветовал Крысолова кузену. Подруги. Жены. Чулочника. Из Бергамо? — Синьор Пьетро, архивариус. Он всем в Венеции всё советует уже лет двадцать. Знает и как кур доить и как младенцев пеленать. Незаменимая личность. Паоло открыл глаза. Мягко приласкал запястье любовника: — Круг замкнулся. Скажи, этому Кавальери можно доверять? Неро Гварди брезгливо вырвал руку, спрятал за спину. — Конечно. Нет. Доверять никому нельзя. Но он мне отчеты о тратах присылает. Даже смешно. Наши орлы - дозорные, защитники отечества от внутренней вражины, уже бы давно плюнули. А этот работает. Как дитё малое. Паоло отвернулся. Никогда еще он так жадно не ждал, когда за Неро Гварди закроется дверь. Терять ему уже было нечего. Неро Гварди взглянул на него, как на паршу. — Сиди дома. Вытрясай из себя дурь, как перхоть. Выпороть бы тебя и запереть в курятник. Допрыгался. — Неро, — Паоло остановил его в дверях, им обоим в проеме было тесно. — Что еще? — огрызнулся Гварди вполоборота. — Ничего. Паоло осторожно снял с его подбородка невесть откуда приставшую к щетине черную нитку. Прислушался к раздраженным шагам вниз по лестнице. Спросил у слуги перо, бумагу и чернильницу.       Вскоре посыльный передал письмо Марко Кавальери. Повезло, тот был дома. Крысолов вскрыл конверт, узнал отправителя, скривился, будто раскусил несвежий анчоус, но все же написал ответ и назначил место и время. Марко рассудил, что может потратить пару часов на никчемную болтовню. Что толкового может рассказать содержанец-катамит с мушиным мозгом, который давно перепутал череп с копчиком? Но отношения с Гварди он пока что портить не хотел. Был уверен, что хозяин подослал своего разжиревшего пажа нарочно. Но зачем? Не без злорадного удовольствия Крысолов ждал гостя в дешевой харчевне "Коломбина и Кальмар" - чадной дыре, провонявшей прогорклым маслом и рыбьей требухой. Хозяин "Коломбины" был приятелем Марко, старый честный контрабандист был кое-чем ему обязан и поэтому без лишних вопросов предоставлял "тайный апартамент", то есть душную комнатенку в подсобке, где не было лишних глаз и ушей, а единственное окошко выходило на мусорную кучу и брандмауэр с потеками грязи на щербатых кирпичах.       Пейзаж, от которого хотелось удавиться сразу из чувства самосохранения. Хозяин принес кувшин разбавленного вина и пару кусков хлеба, с которого были заботливо срезаны корки (чтобы скрыть плесень). Ветер мотал взад-вперед вывеску на ржавых цепочках. На доске неизвестный живописец изобразил фигуристую куклу в синем платье. Подол задран до колен, рот сложен рабочей буквой "О". Из-под юбок Коломбины торчали пупырчатые щупальца спрута. Кальмар орудовал именно там и давал прохожим пищу для фантазий или повод выпить тем, кто воображением не страдал.        Марко думал, что докучный гость блефует и не потащит своё мармеладное высокооплачиваемое седалище через полгорода. Паоло пришел за полчаса до назначенного срока. Извинился, что долго искал место. Он был без маски, растерян, пуговицы застегнуты через одну, как будто ему было все равно что и как напялить на себя, лишь бы не лезли прохожие. Даже пресловутый фингал на полрожи не запудрил. Не знал, куда девать треуголку. Лицо - скомканное сырое тесто. Губы обветрены с белесыми пленками. Крысолов пристально изучил его сквозь толстые зеленые стекла очков, как диковинное насекомое. Удивился, как такая туша ухитряется занять столь мало места за столом. Он что, болен? Пьян? Ответом ему был трезвый и ясный взгляд. Паоло положил руки на липкую столешницу, как нечто отсеченное. Чужое. Он говорил медленно, подбирая слова. Марко понял, что он не единожды это проговаривал наедине с собой. Здороваться Крысолов не спешил. Ждал, скрестив руки на груди. — Синьор Кавальери. Можно сразу просьбу? Крысолов кивнул. Начинается... — Если вы найдете убийцу четверых из Бригаты Радости, пожалуйста, отпустите его. Пусть он уйдет невредимым. Марко поправил очки на переносице. — Юноша. Если вас прислал мой наниматель, то, согласно договору, он обещал не вмешивать посторонних лиц в мою работу до ее завершения. Ничем не могу помочь. — Неро... Синьор Гварди не знает, что я здесь. Я сам пришел. Пожалуйста, отпустите убийцу. Все, что хотите для вас сделаю. Марко подавил зевок кулаком. У него было отвратительное настроение. — Юноша. В письме вы указали, что имеете ценные сведения, которые мне необходимо знать. Видите ли, милейший, у меня мало времени. Вы так трогательно печётесь о благополучии душегуба. Вы с ним знакомы? — Нет. Но при встрече, я бы пожал ему руку. Если бы он позволил. — Не ожидал от вас пещерной кровожадности, — наслаждался Марко, он думал, что свидание - вздор и провоцировал вспышку, чтобы юнец оскорбился, устроил скандал и его можно было бы законно и красиво спустить с лестницы за шкирку, как нашкодившего щенка.       — Чем же вам так насолили несчастные четверо? Красавцы, молодые мускулистые самцы. Вы, кажется, любитель эллинской эстетики? Паоло не дрогнул, не повысил голос: — Их было пятеро, синьор. Вы не там и не того ищете. Выслушайте меня, не перебивая. — Пятеро? — тут же перебил Крысолов, — Да, я что-то слышал, но пятым был тихий прихлебатель, вошь, не стоящая внимания. Рыба-прилипала. Его не было на набережной в ту ужасную ночь. Наверняка до сих пор молится о своем чудесном спасении. Если вы иссякли, юноша, то распрощаемся. Я занятой человек. Браво, у вас талант, вы умеете выводить из себя людей. Паоло пристально смотрел на зеленую бутылочную брошку на шарфе Марко Кавальери. — Мне сегодня это уже говорили. Марко снял очки, сложил дужки, убрал в футляр. Внезапно понял, что дразнить и тыкать палочкой человека напротив бесполезно, как пинать босиком запаянный свинцовый гроб. Такого он не ожидал. — Недавно я стал свидетелем и соучастником преступления, — сказал Паоло. Крысолов вспомнил всплеск раздвоенного хвоста дельфина под мостом. Ты просил свидетеля? Исполнено. — Двадцать пятого января 1750 года, в день Обращения святого Павла я был на острове Мурано около полуночи. — Что вы делали в глуши в такой час? — На Мурано живет мой старый приятель, Леоне, сотрудник по Морскому Ведомству, я часто приезжаю к нему, помочь средствами, поболтать. Он бедствует, я не могу его бросить. Если что, он подтвердит, что в тот день я у него был. Я почти не пил. Полбокала красного да и то разбавил водой. Только не пугайте Леоне допросами, он хороший человек и не при чём. — Далее, — сказал Крысолов. Паоло его не подвел. Он был собран, как сжатый кулак. — В полночь я был на причале Фаро, где маяк. Недалеко от Драконьей церкви святого Донато. Могу показать на карте. Там полно фонарей, но свернуть некуда, везде столбы и вода. В конце причала я увидел четверых мужчин. Франческо, Пьетро, Мартино, Джованни. Они давно ко мне приставали от скуки. Да и что говорить, они многим в спину лаяли. Мне стало противно, что буду опять от них прятаться. Ну побрешут, впервой что ли. Я пошел по пирсу к своей лодке. Хотел домой. Спать. — Вы были один, Паоло? — спросил Крысолов, опираясь локтями о столешницу. — Со мной были два охранника, Неро настоял. Когда я вышел на свет, четверо меня заметили. Я им не поклонился, это их разозлило. Они окружили меня, толкали кулаками, плевали, били по голове, поставили подножку, я упал. Кто-то из них распорол ножом штаны на моей заднице. — Вы не обнажили оружие? Не позвали охрану? — Нет. — Почему? Лицо Паоло было не по возрасту бесцветно. Речь ровна и монотонна. — Потому, что я трус. Я был безоружен в ту ночь. Я боялся, что они убьют моих охранников и им ничего за это не будет. Родители отмажут убийц в суде, а мои люди погибнут из за меня. У них семьи, дети. Марко спросил: — И где были эти ваши храбрые гардекоры, когда вас унижали? — За углом. Они потом сказали, что сидели в засаде. Тактика. Они бывшие военные, им виднее. Крысолов, наклонив голову к плечу, вздохнул, но промолчал. Могильный дальний взгляд гостя его царапал, тревожил, как осколок в башмаке. Если бы в голосе Паоло, его манере держаться, вздохе между фразами, в мимике или интонациях был малейший намек на вычурность, театральность, желание понравиться, выдавленную слезу, Марко бы тут же потерял интерес, мало ли он слышал за эти годы истеричных исповедей. Как он ни придирался, не мог найти фальши, хотя искал. И понял с тяжелым сердцем, что, кажется, назревают большие неприятности. Для всех. Паоло продолжил: — Я не о себе рассказывать пришел и не жаловаться. Итак, четверо были пьяны. Они сказали мне, что сейчас переделают педераста в настоящего мужчину. Что у меня наконец-то встанет на женщину. Целой женщины я не заслуживаю, на тебе кусочек. Тут вышел на свет пятый. Он был единственный трезвый из всех. Он достал одну вещь. (Белую длинную невыносимую) Паоло вспомнил то нечто, что вытаскивал из глубокой глотки ночной мертвец с зашитыми губами и прямо сказал Крысолову: — Это была светлая женская коса, длиной с мою руку от плеча до пальцев. Заплетена в три толстые пряди, колоском, в локоны впутана зеленая атласная лента, монеты-монисто и медные бубенчики. Они сунули мне эти волосы насильно. Я стоял на коленях с голой жопой и держал эту косу в руке. — Вы уверены, что это был не парик? Глупая шутка, чтобы вас напугать. — На конце косы был лоскут скальпа. Наполовину вырезанный ножом с мясом, наполовину рваный кусками. Я охотился в родной деревне, я знаю, как выглядит свежая мездра. Если девушка, у которой они вырвали косу, осталась жива в ту ночь, то у нее страшная рана на голове. Венецианки не плетут такие косы. Я подумал: цыганка, румынка? Но среди них мало белокурых. Пятый сказал, что это только начало и у него есть еще куски женщин на все вкусы. Он сказал это именно такими словами. Я запомнил точно. — Что вы сделали потом? — Я повел себя плохо. Бросился на того, кто мне это дал. Хотел его убить. Но четверо навалились сверху, били ногами. Пятый быстро убрал косу в сумку. Он не ввязался в драку, просто стоял, смотрел и отдавал приказы. Он был как кукловод, который дергает за нитки марионеток. Они его слушались беспрекословно. Крысолов, уже понимая, что слышит правду, все же уточнил: — Ранее вы упомянули, что были безоружны. Как вы собирались его убить в таком случае? Паоло ответил не задумываясь, все так же спокойно: — Зубами. — Паоло, как вы думаете, почему они показали это именно вам? — Я просто подвернулся. К тому же мне никто в городе не поверит, я на дурном счету и на птичьих правах, меня не станут слушать, если и в голос заору на площади. Четверо были разгорячены, их одежда была испачкана кровью и чем-то вязким, то ли дегтем, то ли черной краской. Особенно это было заметно на Франческо, он носил светлое. Им хотелось выпустить свежий кураж. Побахвалиться. Эта белая длинная коса теперь всегда передо мной. Пробовал запить, но от водки тошнит. — Почему вы молчали месяц? Почему вы не рассказали другу? — Потому что я трус. Неро горячий человек, он мог наломать дров. Ему нельзя ссориться с государством. Я отвечаю за него. У него сын. Жена. Я не хотел его тревожить, сжег испоганенную одежду, про синяки и ссадины от побоев соврал, что упал на лестнице. Неро поверил. Он знает, что я неуклюжий. Паоло не знал, что Неро Гварди, заметив свежие побои на его теле, не поверил в падение с лестницы, поговорил с наемниками, те дружно соврали, что Паоло, как всегда, конечно же в пьяном виде, с кем-то задрался и отхватил дрозда. И они, конечно же, защитили и пресекли. Охранники прекрасно знали, что Паоло их не выдаст. И с легким сердцем взяли награду. — Как зовут пятого? - спросил Марко, зная ответ. — Коломбо Дамарино. Вдовец. Пятый и единственный выживший из Бригаты Радости. — Почему вы назвали себя соучастником преступления? — Потому что я молчал все это время, находя себе сотню оправданий. Я не защитил эту девушку до того, как подонки ее изуродовали. — Но вы не знали её прежде. Не знаете и сейчас. — Знаю. Я держал её волосы в руках. И не убил виновного. Этого достаточно, чтобы стать соучастником. Марко помолчал. Спросил, глядя в окно: — Что у вас с лицом, Паоло? — Я упал на лестнице. — Мой совет - держитесь крепче за перила. Если вы еще раз увидите эту косу с бубенцами и монетками, вы сможете ее опознать? — Да, синьор. Я на связи в любое время дня и ночи. Паоло встал, приложил на миг треуголку к груди, кивнул и вышел. Крысолов не успел окликнуть его. Паоло без стука закрыл дверь. Спускаясь по шаткой лестнице "Коломбины и Кальмара" он очень крепко держался за перила. Тем же вечером, Марко Кавальери написал Мясорубу, врачу-трупорезу, знатоку городских моргов для бедняков и неопознанных: "Ищите тело светловолосой девушки с рваной раной на голове. Возможно, иностранка из нелегальных работниц, на островах, недалеко от красилен или мастерских, которые работают с дёгтем. В долгу не останусь, с меня проценты". Мясоруб ответил назавтра, крючковатым, нечитаемым почерком, закозюлисто, как пишут испокон века все усталые доктора: "Есть такой труп. Приезжай. Смотри. P.S. Иди в жопу со своими процентами. Целую в дёсна." Марко приехал в морг. Поговорил. Посмотрел. Написал Паоло, не особо надеясь на ответ. Письмо привез сам, стукнул дверным молотком в виде рожи сатира. Высунулся лакей, который сообщил через губу, что молодой хозяин принимает ванну и не в духе. "Молодой хозяин" чуть не сбил лакея с ног брюхом, натягивая камзол на бегу, с мокрых волос хлестала на ступеньки мыльная вода. Глаза темные и зоркие, битая щека недобрита. Этого Крысолов снова не ожидал. В лодке Паоло выжимал волосы через плечо, застегивал пряжку и пуговицы, чертыхаясь. Медленно и мерно черное весло ворочало мусорную воду канала. Крысолов спросил: — Вы уверены, Паоло? Тело в скверном состоянии, она долго пробыла в воде, увечья при жизни, гнилостные изменения от хранения в подвале. Зловоние. Вы представляете себе это? — Нет, не представляю. Но я должен её опознать. Волосы не гниют даже в могиле очень долго. Я читал. — Вы никому ничего не должны, Паоло, — заметил Марко. — Должен. Ей. Лодка тяжело ударила в буфер пристани. Как бык лбом на бойне.