3
8 февраля 2022 г., 13:40
Примечания:
Простите-простите меня за задержку части. Не успеваю, а по ночам писать уже не так удобно, мозг затуманивает просто.
Желаю приятного прочтения!
ПБ включена).
***
Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть.
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!
Я б хотел забыться и заснуть…
Лунный свет — одно из единственных явлений, что упокоит неугомонные горечи внутренней души. В который раз это упоминается? Не сосчитать, но и не описать одними заученными словосочетаниями столь прекрасный спутник единственной живой планеты данной Вселенной. И то, какое отвратительное общество ее населяет. Пьяница, каннибализм, серийное убийство, некрофилия, изнасилование — это человеческие грехи. Разброс стеклянных бутылок в хаотичном порядке на земле, а ведь чертово химическое вещество, обработанное грязными руками такого отвратительного объекта, как человек, не при каких условиях не растворится на земле. Бытовые проблемы, проблемы экономики, проблемы экологии. Перечислять то, что валится на плечи людей не грешных можно вечность. Как эти бедолаги пытаются убрать осколки чужих грехов, но ведь, теперь эти осколки достигли не представляемых размеров. Эти осколки просто так не убрать, докоснуться до них, не ступив босыми ногами на стекло не получится. Грязный мир. Грязное человечество. Грешная галактика. Грешная планета. — Какого черта?! — кричит на весь дворец голос взрослого мужчины. Стены содрогаются от такого вопля, неизвестный в ярости. Его отвратительные брови направлены и сведены к переносице, образуя морщины, выдавая всю его ярость и агрессию. Яркие глаза светятся гиблым болотом. Нет, никакой это не драгоценный камень, цвет омерзительного рвотного. Вызывает отвращение. Кошмарно. Холодный взгляд аметистовых глаз направлен прямиком в это болото, что так и пылает агрессией. Мужчина жалок. А парень лицемерен. — Как ты смеешь, дьявол во плоти?! Решил свое сословие опозорить поганец? — мужчина резким и вырванным движением подходит к парню, замахиваясь рукой, дабы одарить последнего пощечиной. Но его запястье перехватывают тонкие, но явно не из робкого десятка, пальцы. Бледные, но хватка сильна, мужчина закончить затеянное не смеет, а взгляд потемневших коварством аметистовых глаз начинает просвечиваться рельефами, как на драгоценных камнях. Просвечивает тем самым отражением, словно от кристально чистой воды. Болотные глаза расширяются все больше. Мужчина отшатывается от брюнета. — Я не согласен быть в браке с неизвестной мне девушкой из Английского сословия. И мне плевать, каково мое настоящее предпочтение в симпатии. Тебе так же должно быть неинтересно, — брюнет, заправляя прядь волос, идущих с виска, за ухо, параллельно прикрыв глаза, качает головой, постепенно вдыхая новые требовательные дозировки воздуха. Отец явно возмущен тем, что предпочтения его собственного сына — чертов парень, так еще и нетрадиционной внешности. И он в гневе, ведь контракт о заключении брака с наследницей Английского престола уже подписан. И мнение брюнета тут учитываться и не должно было. — Какая выгода мне от такого брака? Я вижу данное понятие где угодно, но не в этом контракте, отец. Это бесполезное и жалкое решение. Преждевременно стоило посоветоваться не со своим придирчивым советом, а, хотя бы, со мной. — Это выгода! Выгода земель и выгода для фальшивого доверия! Мы можем расширить собственную территорию за счет того, что Англия соизволит довериться Российской Империи. Но это не столь важно сейчас, чем то, что ты привел во дворец чертового беглеца, сукин сын! — отзывается на насмешки сына мужчина, вырывая собственную ладонь из хватки и ударяя кулаком о деревянный стол. Флакон чернил начинает шататься от трясения, после чего содержимое выливается на исписанный лист бумаги. Но мужчине феерически наплевать. Глаза его, как и упоминалось ранее, наполнены гневом и цвета омерзительного болота. Волосы уже давно покрыты сединой, и есть отвратительная борода. Ну и видок, конечно, старик тот еще скот… — Привел не он, господин Михаил, — влезает в разговор Гончаров, поправляя бинт на голове. Достоевский младший кидает мимолетный, но вполне таки удивленный взгляд на дворецкого. Но одновременно и оценивающий, уважительный. Тот же, точно Николай, лучезарно улыбается, вновь кинув поддельно виноватый взгляд на правителя. — Привел его я. Нашел на земле, и решил смиловаться. Больше такого не повторится, — Иван вновь мелькает взглядом по плоти Федора, хитро сощурив глаза. Брюнет бесшумно показывает спокойный выдох, вновь глядя на собственного отца наскучливым взглядом. Прислушивается, приглядывается. После чего его зрачки чуть расширяются от недовольства или напряжения. — Надеюсь Вам обоим будет это уроком, — мужчина слишком уж резко меняется в тоне и настрое. Но в его глазах мелькнула ожесточающая идея, а не осознание. И его сын почует этот аромат жажды кровопролития за километры. Достоевский младший скрещивает руки на груди, кинув раздраженный взгляд на Михаила Достоевского. Задумал что. И что-то немыслимое мирным гражданам. — Что ты собираешься делать? — прямо и настойчивым тоном задает вопрос Фёдор, сверля прищуренными глазами цвета глубокого аметиста правителя. Мужчина кидает загадочный взгляд на младшего, ехидно улыбнувшись. И Достоевский понял. Но не сказал. — Я повторяю вопрос, черт возьми. Что ты задумал? — Абсолютно ничего, господин Фёдор Михайлович, — стебется в ответ отец, еще хитрее глянув на сына и подходя ко двери на выход из комнаты. Болотные глаза кидают финальный взор на Ивана, что прямо сейчас активно проявляет свой талант актера, притворяясь покорным и провинившимся слугой. И Михаил покидает комнату с агрессивным хлопком и загадочным смешком. Аметистовые очи с рельефами драгоценного камня вновь перенаправляются на слугу. Дворецкий так же встречается с данным взором, тяжело вздохнув и показав весь свой вид озадаченности. — Ты тоже думаешь? — бескорыстно отрезает Фёдор, слегка вскинув бровь в качестве подтверждения факта, что это вопрос, а не приказ или утверждение. Слуга наконец выгибается, заприметив через дверную щель, что старший уже скрылся за углом стены. Гончаров печально вздыхает, кидая озадаченный, но также и взволнованный взгляд на наследника. Он кивает. — Я не думаю, что все настолько криминально. Обещаю, я об этом позабочусь, как только узнаю чуть больше, — Иван вздыхает, прикладывая запястье к предсердию, и так же одаривая младшего незначительным поклоном. — Не стоит волноваться раньше времени. — Я тебя понял, — Достоевский так же выдыхает. Вяло, устало, безжизненно, но все же вздыхает. Дворецкий аккуратно заправляет прядь его волос за ухо, расцветая в мягкой улыбке, после чего покидает комнату, напоследок шепнув что-то про черта. Брюнет остался со своими мыслями наедине. Это ужасный исход событий, гениальный мозг последнего разработает автоматически абсолютно все варианты развития событий. Вот узоры в черных зрачках вырисовывают отображение указа. Указа, что в прошлый раз заставил каждого гражданина дернуться и начать поиски бедняги, что не удовлетворил старшего Достоевского.♡♤♧◇
Вот эти хитрые болотные глаза сощуриваются на сыне, который глядит на упавшую голову обычного крестьянина. Глядит на брызги крови, разглядывая картину в мельчайших деталях, пока не начинает издавать жизненные блики от наступающих слез. Это не его родной человек, не приятель, но банального сочувствия 6-летнему мальчику не отнимать. Ему больно смотреть на это. А отец усмехается. Палач хлопает наследника по плечу, издав омерзительный смешок и покидая место казны. Крестьяне, что были вынуждены смотреть на это охают, да ахают, а после убегают прочь. Один Достоевский младший падает коленями на деревянные доски, изображающие сцену для казны, и пытается понять, что же произошло. Мать уже озадаченно одаривает недовольным взглядом правителя, на что тот резко махает рукой, отдавая жестом, что ударит и она дергается. Пусть смотрит. Пусть насладится всей сладостью мести за негодования. Только вот мальчик то помалчивает. Не плачет даже, особо то, только одаривает потерянным взглядом окровавленное место. Мать не выдерживает, на перекос собственному жестокому супругу подбегает к бедному сыну, украдывая в собственные объятия. Брюнет всхлипывает в плечо родительницы, после чего вновь слышит ожесточенный голос отца, что настолько разочарован, насколько представить никто не мог. — Ну что ты как девчонка чертова?! Ты — правитель! Ты обязан будешь так же устранять собственные помехи, помехи к твоим целям! — кричит мужчина, после чего пинает отрубленную часть тела. Та катится с деревянной постройки и плюхается на землю с отвратительным шорохом, от которого брюнет ежится еще больше, крепко сжимая пальцами ткань платка, что накинут на плечи матери. Девушка любезно поглаживает сына по голове, пока не получает сильную пощечину мощной рукой отца, и, после, нехотя отстраняясь от бедного мальчика, которого, похоже, заставят на это смотреть, не оборачиваясь. — Миш, но ему не нравится! Оставь ты его! — словно в пустое место кричит мать, потирая место ушиба тяжелой руки супруга. Мальчика хватают за воротник рубашки, приподнимая и натягивая его взгляд на себя. Аметист потухает, теперь глаза ощущаются чертовой нефтью, темной, непроглядной и больной на сердце. Достоевский старший отвратительно улыбается. — Да наплевать нравится, иль нет! Ты погляди в эти мертвые глаза… Словно мертвое море, согласись. Только вот чем они блестят? Слезами? — теперь уж пощечину тяжелой рукой получает сын. — Настоящие правители не плачут, — поротник опускается, брюнет с грозотом падает на землю, хмурясь от боли в горле и лопатках, которые, к сожалению пострадали о камень, на который тот приземлился. — Я буду чаще приводить моего любимого Фёдора на такие казни. Может, хоть, не по телосложению, а по характеру мужиком станет? Достоевский младший молчит. Теперь глаза и вправду были непроглядной тьмой, смешанной с отчаянием и безжизненным состоянием. На лопатках просвечивается кровь от ушиба, что повредил кожу, но Федор не реагирует на это. Его лицо принимает непоколебимое спокойствие, от чего даже сама мать дергается, глядя на этот бездушный комок. Выблеванный комок, смятый нынешними событиями, и оставивший в седе лишь долю ее сына, да человеческую плоть, и то поврежденную. Михаил топает ногой о землю, разбрызгивая грязь, после чего с агрессивными шарканьями покидает место казни, наверняка, не поиски палача. Мать довольно быстро срывается с места, вновь заключая сына в объятья и нашептывая какие-то не слышанные поговорки об успокоении. Бездушный взгляд аметистового-нефтевых глаз не одаривает ее, все глядит то на окровавленные дощечки, то на обычное небо, что прямо сейчас сокрыто тучами, даря планете Земля пасмурную погоду, вместе с такой же отвратительной и мрачной атмосферой. Девушка вздыхает, слегка приподняв сына, и поставив его на ноги. Федор, как ни в чем не бывало, потирает оставшиеся на лице слезы и вцепившись в ее руку, покачиваясь от полученных травм, как психических, так и физических, ступает за ней следом. В эту ночь мальчик не заснул. Сидел в своих покоях, прислушиваясь к собственным постукиваниям сердца. Чувство тревоги. Мальчик лишь утыкался в собственные колени лицом, а глубокий аметист к ночи наконец начал сверкать своим изяществом, как драгоценный камень. Глаза чистые, взгляд встревоженный, а сердце вновь все колотится и колотится. Достоевский тяжело вздыхает, после вздохнув одновременно совместя это с еле слышным всхлипом. Этот день он не забудет никогда.♡♤♧◇
Вечер. Блондину кошмары сниться не прекращают, да и не думают. Только вот эти чертовы языки пламени, что снились примерно таки до 14 лет, теперь прогрессировали и превращались не только в бездну тьмы, да огонь. Теперь есть чертовы иглы, теперь, падая с края обрыва ты падаешь не в непроглядную тьму, а в чертов каньон. Видишь с какой высоты ты падаешь, а внизу иглы. Острые, наточенные, а самое главное — окровавленные чужой кровью. И вот же невезенье, Гоголь всегда падал исключительно в них. И вот сейчас, задремав на подоконнике, неудобно положив голову к стене, он ежится из стороны в сторону, жмурясь и поджимая губы прямо сквозь сновидения. Вновь этот кошмар. Сколько сюжет не меняй, а умрешь все равно. Вот, новая подсказка, там вдали, скромный домик. Николай панически ступает босыми ногами на разбушевавшийся огонь, так и не смев издать никакого звука, что выражает боль и всю горечь собственных негативных чувств, что и олицетворяются его подсознанием языками пламени. Пепельный уже обожженной в крах ногой ступает в деревянную постройку. Но это снова пустота… Черная, непроглядная, глубокая. На сей раз Гоголь не выдерживает, пустив хрустальную слезу по правой щеке бежит прям в эту тьму, в ту же секунду словно перевернув все внутренние органы в себе и проткнув свой висок катаной. Открыв глаза он уже находится в море. Нет, не в море. В океане. В марианской впадине Тихого океана. И вот это точно провал. Это конец. Он на самом дне, он чувствует, как его сосуды и давление сейчас взорвутся и его тело разорвет на частицы, но после он вздрагивает, вытягивая из себя последние пузырьки воздуха, ведь что-то его касается. Рыба? Хищник? Смерть? Вода? Огонь? Иглы? Николай просыпается, отдыхиваясь после кошмара и потирая наступающую слезу. Минута… Две… Три… Он поднимает взор на сидевшего рядом Федора, чье запястье тыльной стороной прикасалось ко лбу Николая. Блондин вздыхает, положив кисть на локоть правой руки и виновато опустив голову. — Снова кошмары? — спокойно задает вопрос аристократ, отстраняя собственную кисть от пепельного. Тот лишь громко глотает, после начиная ощупывать собственное тело. Щипает бедро, щипает щеку, щипает тонкую и бледную кожу шеи, оставляя красный осадок, да даже за волосы себя тянет. Нет, все на месте. Все есть. Все реально. Николай поднимает печальный взгляд на Федора, поправив растрепавшуюся распущенную шевелюру. — Да… Извините, — отрезает блондин, чувствуя собственную вину в данной ситуации. Потревожил непоколеблимое хладнокровие Фёдора, заставив его будить, заставил вновь почувствовать элементы той самой рутины, по типу «Кошмары как обычно. По расписанию.», что Достоевский ненавидел всей душой. — Не извиняйся. Я хотел… Прогуляться, собственно говоря, — Достоевский пожимает плечами, аккуратно заправив прядь чужих пепельных волос за ухо. Николай расцветает в теплой улыбке. — Побыть вновь наедине. Я… Просто, сейчас чуть озадачен. Думаю, тебе по силам такое одолеть. — Конечно, господин Дос-кун! — Гоголь прикладывает ладонь с тонкими, длинными и бледными пальцами к окну, оставляя от себя налет теплого пара столь прекрасных запястий. Федор равнодушно наблюдает за данным действием, после чего трепет пепельного по макушке. — Собирайся. Я подожду, — отрезает Фёдор, наблюдая как быстро Николай подрывается с места и ступает ногами в носках на холодный пол и мешкается из стороны в сторону, подбирая требующиеся вещи. Достоевский вздыхает, наблюдая как хлопья снега приземляются в уже давно образовавшиеся высокие сугробы. Зима здесь, конечно, суровая. Еще и эти выходки отца и его подозрительный «Сверк» в глазах, скрещенный с резким перепадом настроения. Федора это не устраивало, он не мог оставить этот факт таковым. Ему нужен был Николай живым и здоровым, как чертов воздух, потому, единственный вариант успокоиться сейчас — это пойти с Гоголем на прогулку. Беглец нацепляет шинель в белой вязаной шапкой, тыкнув брюнета пальцем, обернутым в темно-красную перчатку, по носу. Достоевский лишь чуть щурится, довольно быстро исполнив ответный «Тык» и спрыгивает с окна, направляясь к выходу из библиотеки. Дверь скрипит, а Гоголь вновь ступает по темным коридорам, что даже факелами уже не освещены. Затушили. Вновь заветная лестница с красным родным ковриком, после тяжелая дверь с ужасно тяжелыми ручками в конце темного коридора, что ведет на улицу. Достоевский открывает дверь, на что Гоголь ответно юркает на улицу, побыв на долю секунды под его подмышкой, после расцветая, словно подснежник, выбравший из-под теплой решетки снега и издавая радостные смешки. Брюнет молча направляется в правую сторону дворца по тропе, на что пепельный бредет следом. Проходит не более минуты, как ухом уже слышатся лошадиные постукивания копытами и странные звуки, что они издают. Черный плащ Федора чуть подрагивает от попутного ветра, а сам наследник останавливается перед загоном, в котором так удобно расположился идеально ухоженный черный конь, с плетенными косами поверх распущенной кудрявистой гривы. Тацу. Коня зовут Тацу. Рядом с этим «Посланником тьмы», как его называл продавец столь прекрасного коня, красуется его абсолютная противоположность с молочным оттенком гривы, что раскинулась прямыми прядками, а не волнистыми косами. Этого коня зовут Альберт. Николаю впервые тогда дали таковое право выбора, — назвать собственного коня, — потому он и выбрал имя одного старика деревни, что обожал гадать по картам и предсказывать судьбу. Забавный факт, сам старик сказал Николаю, что тот умрет в огне… Но персона была интересная, забавная и веселая. Плевать что он там по своим картам повествует, всегда по головке похлопает, а порой даже и пробормочет что-то на своем этаком «очень-очень умном языке» про то, насколько ему не нравятся люди, скрывающие свои негативные стороны. Но Николая же любил, так по-отцовски, по-дедовски. Как о внуке заботился, ей богу. Довольно быстро Николай уже закреплял седло на своем сорванце, в то время как Фёдор уже сверлил его плоть заскучавшим взглядом, будучи уже давно сидящем на коне. Но Николай хихикает, ведь на него этот взор не влиятелен, скорее, признак посмеяться с того насколько Достоевский может смешно выглядеть я таком состоянии. Наконец, уздечку крепко завязано, седло завязано заученными с помощью книг во дворце узлами, а сам Николай уже заправляет за ухо излишние пепельные прядки, но некоторые все так же оставляя. Удобно усевшись на Альберта, Гоголь лучезарно одаривает ежедневным светом во тьме господина русского аристократа, который уже всячески прикидывался мертвым, и, мол, уже давно помер от ожидания. Следом теплый смешок, что слышал в исполнении Достоевского лишь Николай, а после и аккуратное движение на выход из конюшни к любезному горизонту леса, с хрупкими елями, да соснами. Блондин трогается с места следом, после чего покидая заветный сад дворца и активно опережая брюнета, параллельно сверкая искорками в янтарных глазах прямо перед ним. Парень ворчливо фыркает, слабо качая головой в разные стороны и всячески выдавая себя совершенно спокойным и серьезным аристократом, которому явно не до такого ребячества, но после получения первого снежка по лицу, что пепельный успел собрать одной рукой, будучи уже убегающим от наследника, явно оживляется и толкает лошадь черной обувью. Гоголь же в ответ сдувает прядь пепельной челки с лица, что все-таки да выбралась из-под шапки, после чего пускается в бега галопом от верной коняшки Достоевского, стараясь успеть забежать за угол и не получить этим же снежком за шиворот или по позвоночнику. И ему удается, от чего русский чуть бесится, глядя на ударившийся снежок о деревянный забор. — Господин Дос-кун, не убивайте! — кричит Николай, параллельно заливаясь греющим душу брюнета смехом, но не сбавляя своего настроя увернуться от меткости аристократа. Но на этот раз ему по позвонку приземляется комок снега, а после и одобрительный смешок Достоевского позади. Но Гоголю этого мало. Адреналина и смеха русского. Поэтому приходится идти на самые тяжкие оскорбления в его крестьянской жизни, принося всю горечь и боль Достоевскому, но ничего не остается, и… — Господин Дос-кун, если не поймаете меня, Вы — тушеный кальмар! Брюнет аж опешил. На секунду его аметистовые глаза начинают светить жаждой ребячества, вновь порезвиться с все таким же невзрослеющим Николаем, вспоминая как раньше ненавидел кальмаров, а после и поимел новый вид шантажа и незаметного оскорбления со стороны пепельного. И аристократ задумывается, констатирует, думает, насколько глупо поступает… Ведь ситуация может выйти из-под контроля, а гулять он вытащил Гоголя явно не для таких действий, а для важного диалога. «Ай, черт с ним!» — проговаривает своим же мыслям Федором, пускаясь в бега за сорванцом, что вызвал его на смертную дуэль в кальмарах и креветках. — Креветка ты вареная, совсем совесть потерял, негодяй? — Достоевский заливается тихим, но все таким же теплым и комфортным смехом. Гоголь доволен, потому заворачивает в двор какой-то деревни, в которую раньше не забегал, а после бежит скакать меж домов и прятаться от ребячества брюнета. Но его глаза устремляются на почерневших домах данной деревушки, янтарный свет осветил полусгоревший дуб, что расположился прямо на входе в лес с ракурса и местоположения этой деревушки. Блондин останавливает Альберта слишком уж рваным движением потянув за уздечку, а после стеклянный взгляд осматривает место. И он наконец вспоминает, что это за место. Мысли вновь темнеют, Николай уже планирует натянуть привычное позитивное настроение, что ему так привычно, но за ткань шинели его хватает запыханный Фёдор, как бы выдавая жест «Поймал!». После парень смотрит на состояние беглеца, проводит взглядом по местности, в которой они находятся. Мозги вновь встали на место, парень выдыхает, прикасаясь тыльной стороной ладони в перчатке к щеке наездника белоснежного коня. — Это… Твой дом? — прямо задает вопрос брюнет, склоняя голову к правому плечу и посверкивая аметистовыми глазами. Деревушка то и не большая: заснеженные дома, что уже давно сгорели в крах, почищенная дорога, что расчищена обычными крепостными абсолютно во всех землях рядом со дворцом и какая-то вонь… Трупов? — Наверное, господин Дос-кун. Не знаю, — посмеивается сам над собой Гоголь, возвращая жизненные блики в свои янтарные очи, но вот брюнета данная реакция, похоже, не устраивает. Он перемещает запястье на плечо Николаю, делая отдышку от предыдущих минут погони, после чего удрученно вздыхает, проведя второй ладонью по черной шее Тацу. — Меня не устраивает такой ответ, Коль, — Достоевский направляет взор прямо в янтарные глаза, после пристраняясь к Гоголю чуть ближе, но на приличном расстоянии, дабы не соприкоснуться с его носом. Щеки блондина, что и так были до нельзя румяны, благодаря морозу, отдают красным пуще прежнего от таковой близости с нетактильным русским, но, похоже, того это вовсе и не интересует. Минута молчания, янтарные глаза метаются из стороны в сторону в поисках ответа на данный вопрос, и пепельный вздыхает, не смея отстраняться от наследника. — Да. Это мое бывшее место проживания, — тихо отвечает парень, после ощущая на кончике носа прикосновение чужих сухих и искусанных губ. Ледяных, словно трупных, но такие прикосновения принадлежат явно Федору, а брюнет лишь слабо улыбается и отстраняется. Гоголь склоняет голову к плечу, вопросительно вскинув брови и заискрив оживленными бликами. Нет, ну что ни говори, а быть объектом воздыхания Федора, и получить от него даже вот такое детское выражение любви — это достижение на всю жизнь, и все последующие. Потому Николай расцветает в теплой улыбке, а далее слышит постукивание копыт о шершавый снег и наблюдает за тем, как конь Достоевского уже разворачивается на выход с данной местности. — Я удовлетворен. Пойдем на более жилую местность, — протягивает русский, уже конным шагом направляясь к выходу, а после заслыша резкие движения Альберта, и, конечно же, поторопленные шорохи копыт и опережение его коня. Николай хитро сощуривает глаза в форме полумесяца, внимательно наблюдая за Достоевским, на что тот вопросительно поднимает ладонь к плечу и одаривает блондина непонимающим взглядом. — Дос-куун, — растягивает буквы Николай, процветая в той же улыбке. — А Вы мною дорожите-е? — Ой, господь боже, не продолжай даже, — фыркает Федор, отведя взгляд куда подальше от пепельного. Не хватало еще сейчас отвечать на допрос насколько Николай ему важен, учитывая, что в этом же дворце сейчас находится Михаил Достоевский, ненавидящий беглеца всей своей оскверненной душой и явно не решивший так его оставить. Брюнет боялся за паренька, а он еще и внимания требует. Не повезло. — Ну-у… Ладно, — Гоголь вздыхает, уж больно быстро сдаваясь. Решил поддаться? Да, других вариантов и нет, на что аристократ лишь промалчивает, бесшумно трескаясь внутри от чертовых нагнанных на данный момент событий. — За рынок? — Достоевский переводит взгляд на дальнее скопление прилавков, где мельтешат сотни фигур людей. Сейчас, время для покупок, конечно, удобное. Значит, и людей будет много. Но на рынок они не собираются, собираются ступить за рынок, где в глаза светит прекрасный полярный круг и изящный вид на заснеженные верхушки гор. Заприметив молчаливый кивок со стороны пепельного, брюнет подталкивает коня на скорость рыси, погружаясь в собственные мысли. А нужно ли говорить Николаю о нынешней ситуации? И каким же образом, если и решится? Что-то по типу: «Слушай, в детстве на моих глазах крестьянину, что не понравился моему отцу, отрубили голову, и у меня есть обычные любезные подозрения, что он сделает что-то с тобой потому что узнал, что ты мне нравишься». Как глупо. Федор бесшумно вздыхает собственным мыслям, после скромно и быстро поглядывая на Гоголя. Несчастен. Да, Николай однозначно несчастен, сколько бы то не скрывал как от общества, так и от самого себя. Личность никогда не сформирует от скрытия негативных чувств, и сколько бы Федор не пытался скрытно одарить того требующейся ему заботой и пояснить, что слезы, гнев, горечь и тому подобное - это нормально, все все равно напрасно. Николая не изменить, не перевоспитать, не перестроить его мировоззрение, это было понятно с самого начала, но попытки брюнет все никак не прекращает. Но что делать с отцом? А что, если его заставят смотреть на столь давние воспоминания, что повторятся с его Николаем? С Николаем. С парнем, что выжил при пожаре, и теперь каждую ночь мучается от собственной фантазии, постоянно расспрашивая про подобное и не понимая, умрет он от пожара и как скоро. И по ночам, когда свечи уже давно потушены, а Николай просто заснул на плече, пока Федор сидел в кресле и записывал нужные конспекты, блондин не сидит на месте и дергается прямо сквозь сновидения, постоянно сжимая измученную его прелюдиями рубашку Достоевского. Да, довольно привычен их диалог по утрам, что-то странное, о чем слуги бы сплетничали, не прекращая затыкать свои поганые рты. — Доброе утро, господин Дос-кун.— Доброе. Что-то случилось?
— Как скоро я умру во сне? И так почти каждое утро. Ментальное здоровье никогда не оставит, потому и тараканы, что скрываются в облике бабочек, становятся нестерпимым грузом, что сваливается на все плечи беглеца во время сновидений. Фантазия буйная, не отстает в своей ежедневной порции заполучения негативной эмоции — страха. — в исполнении Николая. — Дос-кун, Дос-кун! — окликивает, расцветая в новой теплой улыбке на фоне северного сияния Николай, трепя старшего за плечо. Аметист, резко высверкивающий чем-то взъерошенным от столь резкого «возвращения в реальный мир», недоуменно глядит на Гоголя, а позже на уже давно минувший рынок, что находится уже более, чем в ста метрах от них. Хитрый прищур янтарных глаз оживляет, солнечный свет оч начинает одаривать Достоевского и подбадривать поднять свой взор на небо. Звезды. Обычные звезды, скрестившиеся с обычным явлением, что происходит за счет магнитного поля. Но Николай, похоже, находит в это что-то воистину прекрасное, изящное, неповторимое в его подсознании, протягивая руку к небу, словно маленький ребенок. Ткань кофты, которая была накинута в качестве согрева бледной кожи беглеца, спадает с плоти пепельного, оголяя запястья, изувеченные сильнейшими ударами розг. Брюнет лишь бесшумно вздыхает, скрещивая данное действие с выплеском всего своего недовольства, как в сторону этих проклятых профессоров, что возомнили себя черт подери кем, нанося физические повреждения на без этого обожженную во всех местах кожу, так и на беглеца, что постоянно подставлял свое тело на прекрасный образец для нанесения наказания, что должен был понести на себе Фёдор. Брюнет чуть обходит на Тацу Николая со спины, после бесшумно подойдя и встав рядом справа, наблюдая, как в янтарных глазах отражается северное сияние, что так прекрасно контрастирует с солнечным светом жизнерадостных бликов в глазницах. А после поправляет кофту обратно на кожу беглеца, дабы ожоги не были воспалены за счет не такого уж прекрасного контраста минусовой температуры и теплой кожи, что отдает еще большим теплом из-за деформаций. — Никогда северного сияния не видел? — усмехается Достоевский, и без этого зная банальный ответ. Видел. Один раз, когда резвился с брюнетом вновь же являясь наездником. Какого же тогда было удивление этих бликов в глазах, нескончаемой радости и воодушевления…В прочем, мало что поменялось. — Господин Дос-кун! А знаете, что я читал в романах об этом природном явлении? — произносит Николай, покорно опустив руку себе под шинель, пригревая. Достоевский слабо улыбается, прищурив усталые глаза и положив ладонь на плечо беглеца. — То, что оно возникает вследствие взаимодействия магнитосферы планеты с заряженными частицами солнечного ветра? — Достоевский задумчиво приподносит пальцы к подбородку, якобы «заинтересованно» склонив голову к левому плечу, вопросительно глядя на беглеца, который, похоже, из сказанного понятия понял только два слова: «Взаимодействия», «ветер». — Ну не-ет! — капризничает блондин, обидно прикусив нижнюю губу и скрестив руки на груди, покорно опустив голову вниз, скрывая свое лицо под пепельной челкой. — Людей настигает вдохновение в порыве дуновения «солнечного ветра», — прорабатывает Николай в себе, копируя фразы умного понятия, составленного Достоевским. И, на удивление, всегда уместно. — Вкратце говоря, людей настигает порыв смелости и романтизма, потому именно в ночи северного сияния люди находят силы в себе отписать заветные слова и признаться своим грядущим судьбам в любви! — Какое дурье. К чему романтика, если эта любовь сможет так же с дуновением испариться в этих жалких красках магнитного поля? Так же мимолетно улететь, так же повредив чувства другого, кто на данное дуновение повелся. Глупо, — вновь отстаивает свою пессиместичную точку зрения Достоевский, отпуская плечо беглеца и задумываясь о сказанном самим собой поправляет белую шапку-ушанку на голове. — Быть может, данное чувство и временно, да мимолетно, господин Дос-кун, — ярко посмеивается Николай, почесывая собственный кадык на шее. — Но ведь, все совершают ошибки, правда? Может, одна такая мимолетная симпатия и сможет привести к счастливому исходу, после чего человек и сможет упокоить свою душу в океане умиротворения. — И снова исчезнет дуновением солнца, Коль? — констатирует Достоевский, ворчливо скрещивая руки на груди. В словах Николая нет логике, он действует по зову сердца. Но вот, Федор явно видит это все чуть иначе. — Такое сильное чувство, как взаимная симпатия, никогда нельзя развеять обычным ветром, — Гоголь вздыхает, цветя в той же улыбке. — Ни один ветер не сдует взаимные чувства. Чувства, что даруют во века свободу и успокоение самой неугомонной души столетиями. Дуновение солнечного ветра прекрасно, поистине прекрасно, и порой, если уж оно и может украсть чьи-то чувства, не станет ли это толчком для намека на изменения? Быть может, если чувства погаснут за счет северного сияния, то и рано или поздно они должны были? — Как же ты увлекаешься, говоря о романтике. Не представляешь, насколько это жалко, глупо, но одновременно и развлекательном выглядит, — Федор дарует пальцем в белой перчатке Николаю легкий щелбан по части лба, а после Достоевский вновь глядит на небо. Звезды, созвездия, северное сияние и одинокая луна. — Звучит обидно. Ох, умираю, господин Дос-кун! — Гоголь драматично прикладывает тыльную сторону запястья ко лбу, так и подделываясь актером в театре, что играет какую-то мелодраму за персонажа с самым печальным прошлым. — А если поймаю, как принцесску, поцеловать себя дашь? — Достоевский вновь чуть посмеивается, тепло и открыто, настолько непривычно самому себе, что даже и представить невозможно. Смех его слышал только Гоголь, но пепельный вряд ли бы протестовал насчет этого. Только рад. — Что за развратные вопросы, Федор Михайлович? Ах, где Ваши манеры! — Николай улыбается, драматично прикрыв глаза, а после раскрывая один, — что чуть темнее второго, — хитро щурясь на аристократа. — Не смею больше заставлять Вашу прекрасную, гладкую кожу краснеть, ох, Николай Васильевич! — дурачится в ответ Достоевский, теперь так же хитро глядя на Николая. Тот выдерживает драматичную паузу размером в минуту, а после заливаясь хриплым, тихим, но ярким и теплым смехом, на что Федор слабовато улыбается и дает ему легкий подзатыльник. — А знаете, господин Дос-кун. Мой сон не так уж и однообразен, — вздыхает Николай, уже получив подзатыльник и отдышиваясь. — Вполне ожидаемо, что твое подсознание перейдет на новый уровень, добавив в этот кошмар что-то еще, — Достоевский оборачивается на рынок, а после переводит взгляд чуть правее, на небольшую тропу, ведущую к горам. — Ты ведь никогда не скакал в горах? — А разве это не опасно? — вопросительно склоняя голову к плечу произносит Николай, переводя взгляд янтарных глаз на расчищенную тропу. — Ну, если галопом не побежишь - не опасно. Уверяю, — Федор подталкивает коня ногами, заставляя того сдвинуться с места в направлении к той самой тропе. В самом деле, какая романтика, повести Николая в горы, на которых просто находится склон, ведущий к дороге, вперед которой находится дворец. Сокращать никто никогда не запрещал. — Заманчивое предложение! — хихикает Николай, готовясь к довольно сильному пинку своего коня, но, похоже, передумал. — Я запрещу тебе общаться с Осаму. Еще одного любителя самоубийства мне бы не желалось в свою жизнь впускать, — фыркает Федор вновь, направляясь ровным шагом по тропе, блондин вроде как, так же спокойно следовал за ним. И вновь тишина, а после и серьезный вздох Николая позади. Такие вздохи заслышать от Гоголя очень уж редкое мгновение, а порой даже и предупреждение об опасности, по типу выплеска активности через пару часов. А Достоевский снова думает. И продумал уже грядущий к выполнению план, который довольно таки эффективен, но не надежен. Спать сегодня брюнет будет рядом с Николаем, но в библиотеке. Потому что в его комнату может заглянуть отец, а отсутствие Федора в комнате его навряд ли смутит. Но присутствие беглеца - вполне. Стоит ли перейти к мыслям Николая? Да, однозначно. Серьезный вздох в исполнении Гоголя - признак паники со стороны других. И все вполне оправдано, но не одним предлогом «Выплеск эмоции через какой-то промежуток времени». В моменты серьезности он вздыхал, вновь чувствуя пылающую горечь внутреннего состояния на запястьях и выделенных ключицах. Чувствовал, как в животе падают фальшивые бабочки, уже давненько заросшие кожей прекрасных крыльев за счет актерского мастерства. А после эти же самые насекомые превращаются в отвратительных тараканах, нагоняя приступ паники и новую информацию. Сумасшедшую, бредовую, непредсказуемую, непонятную информацию, которую Николай, как крестьянин, не мог знать ниоткуда и добывал «Из воздуха». И каково же удивление, когда эта информация подтверждается историческими фактами, абзацами из энциклопедий и научно-познавательных рукописей. Некое развлечение прислуг дворца Достоевского. Порядок действий: Выслушать Николая после серьезности, пойти читать энциклопедии и откапывать этот факт. И всегда все аргументировано, все есть. Необычный мальчик, но также и забавный. И мысли Николая сейчас по горло загружены всеми мыслями, что есть: казна, злость, ненависть, презрение. И все это сопровождалось потерянным взглядом глаз на Федора. Жизненный блеск в глазах все еще сверкает, искорки не пропадают, но само выражение янтаря уже потерянное, заблудшее, непонятное. Но это все на пока что. Крутой спуск, Николай подозрительно-недоверчиво сверлит сугробы взглядом, после глядя на белую шапку-ушанку, что гармонично контрастирует с непроглядной чернотой темно-аметистовых волос Федора. Альберт подозрительно посматривает на зад Тацу, от чего Гоголь даже как-то слишком хладнокровно реагирует на это, аж холодком с мурашками по коже любого животного и аристократа пройдет. А тем временем крутой спуск уже перерастает в обычную расчищенную дорогу. — Господин Дос-кун, куда же мы? — словно маленький ребенок задает скорее риторический вопрос Николай, склоняя голову к плечу и сверля неопределенным взглядом черный плащ Федора. Тот чуть мешкается от такого пристального взгляда, хотя и себе в спину, после чего оборачивается, глядя на блондина. — Во дворец, куда же еще? — вопросительно скидывая брови произносит Достоевский, после вновь отворачиваясь и наблюдая за дорогой. — Ого, от гор ко дворцу есть дороги… — произнеся это Николай затихает, опустив взгляд в белый снег под копытами Альберта. Задумался. Из состояния задумчивости блондина вывести довольно легко, правда реагирует он чуть престранно порой. Как от удара током вздрагивает, страх то какой. Но вот уже и просвечивается каменная постройка серого оттенка, в окнах уже давно погас свет, даже в библиотеке. Гоголь самостоятельно неохотно отстраняется от собственного порыва задумчивости, глядя на ночные звезды, что блестят сквозь черное покрывало тьмы. Слышится открытие ворот, постукивания копыт черного коня Достоевского и резкое кряхтение, смещенное прыжком с седла. Брюнет потягивается, похрустывая позвонками и локтями обеих рук, после чего переводит наблюдательный взор на блондина, который повторяет его действия чуть резче и активней, но все так же медленней. Трепает Альберта по гриве , просачивая пальцы в красных перчатках прямо меж пепельных прядей, после неумело начиная попытки отвязать седло. Достоевский тем временем уже загнал своего коня в загон, преждевременно сняв уздечку с седлом и повесив на законное местоположение крючка. Победный визг Гоголя, когда тот все же развязывает собственно содеянный узел, и Альберт также уже находится в более менее теплом помещении, а тобеж - конюшни. Но у этих двоих было отдельное местоположение, Тацу - в качестве королевского коня, Альберт - по приказу Федора. Николай напоследок пинает камешек в конюшне, после чего неприятное шарканье проносится эхом по помещению. Достоевский удрученно выдыхает пар теплого воздуха, подходя к воротам, дабы покинуть конюшню. Блондин, даже не слыша вопрос, кивает и спокойно покидает отдельно выделенное здание рядом со дворцом, вновь набирая в себя воздух, дабы выдохнуть клочки пара. Русский ровным шагом направляется к двери во дворец с черного входа, а после аккуратно и тихо открывая ее, запускает Николая, который, на удивление, ведет себя для собственной натуры очень тихо. После Федор оттягивает его от прохода в коридор за край прядки, слыша какое-то не очень то и любезное шипение, направляясь в сторону библиотеки. Открывает еще одну дверь, Гоголь проскакивает вперед, уже рефлекционно хватая спички и зажигая с первого раза. Нащупывает в темноте канделябр с тремя наполовину сгоревшими свечами, зажигает и расцветает в новой теплой улыбке, как бы согревая бедного Достоевского, плоть которого холоднее трупа после прогулок. Брюнет спокойно снимает с себя шапку, трепая и без того разлохмаченные темно-аметистовые пряди макушки, после чего кладет головной убор на прикроватный стол и снимая со своих плеч черный плащ с мехом ближе к шее. Николай молча греет уже оголенные запястья, за счет снятых перчаток, с помощью огня свечей, потому и особо не разглядывает действия Достоевского. Но аметистовоглазый явно таковое отношение к себе не оставит, подходя к Николаю снимая с него шинель вместе с шапкой. Гоголь чутка вздрагивает, заприметив, что данное действие выполняет аристократ, но после все же вздыхает, смирившись, что от проявления скрытной заботы со стороны Достоевского никуда не укрыться. Да и не нужно, наверное. — Я сегодня останусь у тебя. Это утверждение, — Фёдор аккуратно вешает шинель Гоголя на край скамьи, после отходя к книжным стеллажам и проводя тонкими, бледными пальцами по обложкам книг, что в ряд расставлены на полках по алфавиту. Благодаря скуке Николая, конечно же. — Нет проблем, — Николай хихикает, после отходя от канделябра на столе и трепая беззащитную ленту на кончике волос, тем самым развязывая заветную прическу. Крестьянин помешан на свободе, и плевать, что заплести волосы по приказу Федора ему никогда не проблема. Он любил ходить так: неопрятно, рассеянно, ведь такое чувство безалаберности и отсутствия рамок дарует лживое предчувствие свободы. Но, господин русский аристократ такового чувства с ним не разделял. — Снова лохматым ходить собираешься? — Достоевский пальцами нащупывает требовательную ему книгу, доставая за корешок тонкими пальцами и после прикладывая заветный источник информации к груди. Его взгляд, что прямо сейчас направлен на беднягу-беглеца, явно выглядит расценивающим и неуважительным. Николай в свою очередь только приводит в действие свою любимую защитную реакцию — улыбку, — после хитро прищуриваясь и ответно смотреть, но явно не настолько грубо и сурово. Мимолетно и легко. — Я хочу, чтобы ты полюбил прически. — Ну, как же мне изменить свои предпочтения, господин Дос-кун? — Николай вскидывает ладонями в плечам, якобы «Ничегошеньки не знаю», так же
♡♤♧◇
«Это начало конца. Я не знаю, с чего начать. Мой отец спустя несколько лет решил заехать во дворец ради проверки состояния учебы в настоящий момент. И, вот же проклятье, Николая он, словно чертова псина, учуял. Что за невезение, спросите? Понятия не имею, но пишу данный текст в чертовой запертой комнате, с закрытыми шторами и попытками скрыть эту писанину куда подальше от этого черта в человеческом обличие. Николай, по идее, должен быть еще жив. Ночью мне не спалось, потому пришел к нашему Гоголю, «посторожить». От стражи заслышал, что этот дьявол желает головы Николая. Я его отпустил, дал денег и тот пустился в бега. Однозначно, ему хватит на месяц или два, но на более - я уже не знаю. Мне до черти не по себе. Я боюсь, что он не сольется в обществе. Он ярок, активен и неугомонен. Не думаю, что общество таковое воспринимает спокойно. Сейчас я слышу крики, яростные матерные выражения на русском о том, насколько же проклят беглец. Он однозначно собирается объявить его в розыск. И если за это дело возьмутся «Ищейки» - у Николая, черт возьми, просто нет шансов. И никогда не будет. Остается только на могилу потом приходить, да цветы класть, на прощание. Я думаю насчет плана действий, даю клятву. Я что-нибудь, да придумаю. Но на это нужно время, думаю, как раз-таки этого месяца мне хватит. Мне не нужна помощь, просто факт того, что с вами все впорядке.»Зачеркнутая подпись. Перелистывание страницы.
«Я уж было хотел отправлять, но сейчас заслышал одну вещь. Николая на улицах не видели, абсолютно нигде, в аренду он земель не брал, и в лесу осталось уздечка Альберта. У меня есть предположение, что он решился в одиночку построить себе что-то по типу шалаша, но в подобное очень слабо верится. Он же не может умереть? Я бессилен, власть отца и слово отца куда важнее, все напрасно. Остается только думать. И надеяться. Я постараюсь выйти на поиски через некоторое время, но скоро чертовы экзамены. Через пол года трон будет в моей власти… Просто, нужно ждать. Ждать либо кончины моего родителя, либо моего совершеннолетия. Если что-то пойдет не по плану все провалится… Я придумаю, что можно сделать. Придумаю стратегию и разработаю планы на абсолютно все развития событий. Но повторюсь, мне просто нужен факт того, что Николай жив…Фёдор Д.
Печать.»
— Твою ж девизию! — японские надругательства со стороны парниши с каштановыми, волнистыми волосами. Пушистыми, мягкими, шелковистыми, и, как всегда, распущенными. Сейчас карие глаза до невыносимости узки, печальны и встревожены. Рядом расположился двуколор с лиловой и белоснежной цветами волос, что бережно потирает пальцами левой руки свои виски, а пальцами второй зарываясь в шелковистую шевелюру своего родственника. — Что делать, твою мать, что делать?! — Нужно предпринять что-то, как по отношению к Николаю, так и к Федору. Держу пари, ему сейчас тяжко, — констатирует Сигма слегка подрагивающим хрипотцой голосом, откладывая письмо Федора в карман брюк. Ну, мало ли, прочтут еще какие-то уж слишком любопытные слуги… — Но… Я бессилен. Я не знаю, что делать. — Федьке по ушам надавать, вот что! А лучше и Михаилу Достоевскому! — Осаму нескрываемой паникует, ходит из стороны в сторону по комнате Сигмы, агрессивно шаркая подошвой ботинок по бедному деревянному полу. Зубы трясутся, издавая неприятные и неритмичные постукивания. Руки сжимаются в кулаки, ногти царапают кожу ладоней, а сам Осаму уже весь на взводе, в попытках понять ситуацию. — Все будет хорошо. Уверяю. Пойдем к Федору Михайловичу завтра с утра, обсудим стратегию, и поищем втроем. Ложись, я пока напишу ответное письмо, — двуколор вздыхает, доставая из шкафа перо и бутылек чернил, аккуратно ставя на стол. Осаму лишь устало зевает, не унимая дрожь, но все же покорно укладывается на кровать старшего, полежав в форме звездочки. Сигма ворчливо закатывает глаза, пощекотав последнего по бедру, на что тот дернулся и хихикнул. После же японец принялся за написание ответного письма русскому, предварительно взяв толстый словарь русских слов, дабы не напутать ничего в формулировке родной речи аристократа. И какого же сейчас Николаю? Сигма понимает. Понимает, какого это - быть преступником не по своей воле. Русские символы непривычно прямо наводятся на лист бумаги, порой с резкими линиями в почерке. Сигма волнуется, как за Гоголя, так и за Достоевского. И, конечно же, за Дазая. И все снова на его плечах, но заменить родительскую фигуру он смог, значит и Федора сможет поддержать. Должен.А ведь Николай часто подозрительно на него поглядывал. А в порыве серьезности произнес:
— Не люблю потерянных людей, хотя и понимаю Вас.***
Примечания:
Благодарю за прочтение!
Надеюсь, меня не съедят за задежку части, все таки... Обещаю, буду стараться выпускать новые части в понедельник/вторник!
