Выхожу один я на дорогу...

Чтоб в груди дремали жизни силы, Чтоб дыша вздымалась тихо грудь…

***

Это кошмар. Это просто полнейший кошмар, не контролируемая ситуация, и Николай уже потерялся. Потерялся, только покинув кабинет собственного наставника. Тот лишь спокойно и мягко одаривал его спину улыбкой. Черта с два, доволен ведь еще... А что Гоголю делать? Спорить не посмеет, итак в долгу перед всем миром за то, что тот поганец последний, никак нормальную смерть не дарует. Да, выживать он умеет прекрасно, и старается! Но это свойственно абсолютно каждой живой душе, так что все вполне оправдаемо. Подарите уже бедному пеплу нормальную смерть, господи. Ему больно. Ему уже страшно, словно он на каком-то базарском конкурсе с распилом и прямо на данный момент его расцепили на две половины. Первая — быть покорным своему свету в жизни — Фёдору Достоевскому, наперекор всем запретам и охотам на самого беглеца; Вторая — быть покорным своим спасителями в ближайшие пол года. Шайке воров, которые были столь любезны, и довольно скоро смогли освободить Николая от розыска и приютили у себя. Гоголь посвятил бы дни и ночи раздумьям всего, что настигло его в последние часы. Настенное чудо техники настойчиво цокает стрелками, перемещая чёрные палки по циферблату из 12-ти чисел. Ох, Боже, за что же подобные сего рода наказания, неужели его рождение настолько грешное действие, что теперь он подвергнут опасности не только ценой своей жизни, но и покушениями на жизнедеятельность Достоевского? Нет, Яновский не идиот, и выбор делать он вполне способен, тут уж нельзя поспорить. Да и, к слову, откровенно говоря, спор с Николаем — хуже пытки, гиблое дело. Пеняй на себя, если уж решился с пепельной инфузорией завести разногласия. Но, всё же, парень боялся. Конечно, шайка бандитов не сравнится с олицетворением прекрасности, смысла жизни и настоящей фигурой возлюбленности Гоголя, но это гиблое дело лишь со грехами в воровстве держал один Топаз, что сосуществовал с этими прогнившими людишками. А Кармой Николай так же дорожил, чего бы он не вытворял. Нет, рыжик никогда не грешил намеренно, лишь исполнял то, что велят. Чертов раб, да, именно, Гоголь мог описать подобного рода поведение только такими словами, хоть и в звучание данная фраза до чертиков груба и неприлична. Скажут — Топаз выполнит. Не скажут — Топаз не начнёт действовать. Манипуляции отлично бы повлияли на столь одинокого мальчишку, и вот тут Николаю действительно было затуманено и некомфортно в груди, словно камень, привязанный цепкой веревкой ко внутреннему органу «сердце» до царапин, до сжатия незримой силы, до чертовых порезов или разрыва на две части. Камень на душе просто так не отрывать, и Николай предпочёл прилечь на пол рядом с рыжиком, посвятив своим размышлениям целый остаток ночи. И да, Яновский осознавал, что его мысли до добра никогда не доведут. Звучит, скорее всего, до безумия странно, но Гоголь не мог сосредоточиться на чем-то одном. Его активность давно уж каждому давала понять о его несуществующем терпении и нормам морали. Николай не мог спокойно сидеть и рассуждать о конкретной вещи, прямо сейчас, с уверенностью стоит сказать, что одним рассуждением получения ответа на вопрос: «Фёдор или Карма?», его мысли загрянут далеко за пределы кружочка зоны рассуждений этой темы. Продумает, как образовалась вселенная, почему он не умер при родах, почему обезьяны вообще организовали его род и почему с его фамилией, на свет появился именно он, а не чья-либо более достойная жизни чистая душа. Ибо, шутка, иль нет, но вот что и у кого, а у Гоголя внутренний мир явно в самом начале при самом рождении был мертвым. Или вообще и живым в года «-2» и тому подобных, не был. Просто пустой, настежь открытое окно, вид из которого — сплошной туман раздумий и постоянной грани «жизнь и смерть». И что же с того? Что же сделать с чертовым Готорном, как смочь преодолеть этот поток мыслей и разорвать от себя оковы обязанностей благодарности, своей преданности и вечных «должков». Николай уж достаточно согрешил; раз стал чертовым вором, причём самым настоящим. Встал на пост «мёртвого», розыск закрыли, но не без помощи Готорна и Эдогавы. Они подстроили его смерть, именно потому, наверняка, Михаил Достоевский так злорадственно повествовал место его «кончины» наследнику престола, что, не без помощи своего мастерства апатии, был готов разрыдаться на месте, но предпочёл вновь подавить в себе это. И беглец вздыхает, впервые за полтора часа раздумий и копошений в своей собственной голове, в мельчайших рамках подсознания, в крайних углах своего мозга. Стоило бы и задумываться: «Что было с Фёдором?». Реакция, конечно, очень уж приторможенная, но Гоголь откопал это в своих воспоминаниях, и проанализировать решил лишь сейчас. От Достоевского отвернулись, и, вот же забавно, он так же потерял себя. Не хочет быть похожим на отца, да, именно так, Гоголь знает. Дос-кун имеет смешные фобии, так подумал бы обычный человек, но не пепельный. Он знал, что это больно. До чертиков, ведь по указам, что разносил гонец от Михаила, были поистине отвратными и невыносимыми. В порывах одиночества и нервных тиках Достоевский младший поимел полное право стать копией ненавистного отца, тут не поспоришь, и блондин его не винил. Перевоспитает в того, кем был раньше, чего бы то не стоило. И Карму переубедит. Рыжик боязливый, недоверчивый, но Дос-кун однозначно сможет ему понравиться! Так ведь? Нет, сейчас нет времени для сомнений, уж светает за окном, а гетерохромные глазки-бусинки все мелькают в потоках туманных мыслей из стороны в сторону. Но нет, все образуется. В этом был уверен пепельный, каким бы ложным это самовнушение не было. Но однозначно, ответ дан: Гоголь выбрал Фёдора. А Карма — не целая шайка воров. Солнце уже озарило небо полностью, и Гоголь любил встречать рассвет до собственной смерти, мурашках по коже и хрустов бледных пальцев с ожогами. Он сидит на деревянном подобие «подоконника» прямо сейчас, сквозь деревянные затворки виднеется оранжево-розоватое свечение звёзды в центре солнечной системе, за горизонтом. Янтарные глазки так и блестят от этого, солнце оживляло Гоголя, заставляло оставить свои затуманенные потоки анализирования всего прожитого за день на дальний план, и просто наслаждать умиротворением света. Шутка, однозначно подходящая: отец сына зовёт. Дитя света всегда тянется к солнечным лучам, всегда хочет вовлечь за собой дорогих людей, всегда свечение заставляло его двинуться на шаг вперёд, и озарить всех, кто погрянул в фальшь тьмы и ежедневную рутину дождливых суток, этой поддержкой, заботой и порывами лишения скуки. Гоголь же, все равно, некий «клоун», поддерживающий данный образ годами. И создание этой оболочки проработано годами начитывания романтических книг в библиотеке Достоевского, пальцы элегантно перелистывали страницу за страницей. Яновский искал себя в обычных романах, в энциклопедиях или дурных сказках с элементами фантастических грёз. Образ без слабостей, что так полюбил не хлюпать носом во время своих проблем, а просто улыбаться и расцветать в хриплом смехе, параллельно выцарапывая на обожженной коже узоры, что после изливались кровью от подобных покушений. Ему больно? Верно, но кроме Достоевского никто подобной информацией не имеет право обладать. Почему Фёдор? Потому что он действовал по такому же принципу, просто, предпочёл взять инициативу данного «взаимообмена» на себя, сделав первый шаг на встречу и бесцеремонно заключа в свои объятия за шею. Гетерохромные глазки недоумевая хлопали на подобное действие, но не отвечать на подобные действия — грех и бескультурье. Да и, сказав, что ему неприятно и он был вынужден на ответные объятия, Гоголь бы, черта с два, солгал в кубе, квадрате, но не сказал правду. Звучит заветное трепетание петуха во дворе, весенняя грязь вспаханной земли начинает блестеть от желтоватого света звезды по центру Вселенной, беглец невольно зажмуривается, искажая шрам на глазу, что доходит до бровей, искажаясь и там. И улыбается, заприметив движение со стороны рыжего, что так крепко спал всю ночь. Лохматая макушка поднимается корпусом тела с одеял, оперевшись на локти, после эта оболтусовская голова начнёт вертеться туда-сюда в поисках сожителя, и наконец небесно-голубые глаза направлены на окно, где так удобно устроился янтароглазый. Гетерохромные глаза лениво моргнут, после выискивая на полу снятую карту, а Топаз улыбнётся, лениво поднимаясь с места сна. Пошатываясь подойдёт к пепельному, сонно оперев голову ему на плечо, на что Николай лишь спокойно усмехнётся, громко прохрустев запястьем.       — Ты вернулся, — зевая произносит младший, потирая глаза и оттягивая пряди волос на затылке, стараясь разбудить себя от сладких грёз, что засели в голове лишь на считанные секунды после сна. Нет, такая реакция мальчишки Гоголя вовсе не теснила и не удивляла: Карма человек тактильный, и требующий внимания. Нередко так погружается в собственные мечты, как бы не спутал реальность и грезы однажды. Но все равно, Гоголь будет им дорожить, как бы то ни было. — Сегодня ты обязан отоспать потерянное, свободолюбивый придурок.       — А то! — усмехается беглец, трепля рыжик пряди на затылке младшего длинными пальцами. Прямо шёлк, а не волосы! Улыбка не спадает с лица «клоуна», пепельная коса растрепанно спадает с плеча, и случайно задевает шею рыжика, на что тот то ли шипит, то ли ворчит, то ли жалобно стонет от неприятной щекотки. И теперь слышится легкомысленный и довольный смешок от Николая, которому так повезло найти новую причину для подколов Кармы! Хотя, то, что Топаз боялся щекотки, Николай узнал в первые недели проживания. — И тебе доброе утро.       — Доброе, — Карма снова ворчливо шикает, но отстраняется от чужой плоти, лениво похлопываю небесно-голубыми очами, прикрывая столь прекрасную радужку глаз тяжелыми веками. — Завтрак не проспи. А Гоголь вновь лишь улыбается, заправляя длинную, чуть волнистую пепельную прядку волос за ухо, подробно разглядывая все новые лучи солнца за горами. Как они там называются? А, черт, плевать! Они невероятно красивы, словно любовь к Кавказу у Лермонтова, но Гоголь безгранично любил эти безымянные рельефы. Они одаривали свободой слова, ложного эффекта снятия тяжести на душе, и беглец просто не мог не заприметить этого в своих черновых вариантов стихов, хоть и их никто никогда не видел. Даже Федор, ведь столь прекрасные рассветы наедине с горами Гоголь стал встречать только вдали от брюнета. Но Яновский и не прочь поделиться своими работами с ним, ведь данный рельеф отчетливо олицетворял образ столь прекрасного наследника престола.

***

Кошмары. Ох, кошмары, как же нужно соболезновать всем тем, кого столь пугающие фантазии подсознания решили навещать каждый день. Нет, каждую божую ночь. Так корректней. Бездна, в любом случае как-то связанная с водой при полнолунии, затягивает. Просто, вроде, ступишь лишь шагом в столько безгранную воду, как тут же провалишься. Темные отражения и отблески лунного света луны тут же испарятся, ведь ты окажешься под жидкостью, под своей же оболочкой подсознания. И тонуть. Можно тонуть в этом вечно, это есть ты, то, что скрывается за твоим же поддельным равнодушием. Марианская впадина, даже интересно, как обычная речушка грез может становиться такой глубины? Давление падает, воздуха не хватает, остается захлебываться или быть съеденным какой-то рыбой с лампой на голове. Зубами треснет лишь житель подводного мира, и поглотит, раз уж на то ему даны инстинкты. Но ведь... Не ест. В этом кошмаре сидит смирно, словно покорный пес или благоразумный кот. Котик, белый, пушистый, с кудрявой шерсткой. Наследник вопросительно наблюдает сначала за животным, а потом за пузырями воздуха, что он самостоятельно выдыхает из собственного организма. Нет, рыба его не боится. Подводная тварь не желает ничего делать, она испытывает жалость, а не гнев, как в обычае подобных снов. Рыба чувствует. Наверное, эта плавающая лампа живет засчет внутреннего мира брюнета, и тот данный факт воспринимает адекватно. Как должность. И прямо сейчас голова Достоевского в безграничных связях и процессах, даже во сне продумывает и проявляет анализ происходящего. Стратегию действий рыбы, пытается предугадать ее мысли. Аметист понимает. Он банально успокоился, в отличие от других ночей, что явно казались бессонными после подобных кошмаров. Но в глазах темнеет. Потонул. Федор просыпается. Если анализировать чувство Федора на данный момент, то, осознавая, что сначала он не понимал, почему же Николаю снятся кошмары столь часто, сейчас аристократ понял все в абсолютности. Даже более чем. Внутренний мир Гоголя слишком неугомонен. Буквально, его голова — ряд химический реакций, соляная кислота, натрий хлорид. Он не может стоять на месте, такому человеку слишком трудно сосредоточиться на чем-то конкретном. И именно поэтому его кошмар становится разнообразным с каждой ночью, ведь его голове этого мало. И Достоевский начал понимать его, после обрыва контакта с ним. Словно... Забрали часть тебя. И Федор понял это. Но его разум способен сосредоточиться на чем-то конкретном. Именно поэтому его сон никогда не имел каких-либо дополнений, что видел Николай. Но на данный момент все же, какие-либо закономерности существуют. Холодный взор аметистовых глаз лишь своим морозком отдает по спине уже уходящего Гончарова из комнаты. Да, его господин перестал быть столь спокойным и нежным в последнее время, нежели раньше. Он стал... Другим. Просто иным. Молчаливым, раздражительным, капризным и жестоким. Но Иван не хотел его оставлять. Он желал выколоть себе глаза, раскидав остатки глазных яблок по полу вместе с кровью, лишь бы продолжать слепо верить в доброту, что запрятал глубоко в себе от внешнего мира его господин. И, наверное, вырывать глаза и не потребуется.       — Доброе утро, Иван, — обращается к нему брюнет, сонливо потянувшись. Аккуратно прикасается к виску, заправляя темно-аметистовую прядь волос за ухо. Глаза горят, даже, скорее, стали на тон светлее. Голова свежа, стратегия действий дается понять не настолько тяжко и нудно, нежели раньше. Достоевский свободен. Может, и на время. Но свободен. — Не смотри на меня так.       — Прошу прощения, господин Фёдор! Доброго, — отвечает Иван, действительно хлопая себе по затылку за данную оплошность. Вежливость господина вводила в позицию шока, и покидать ее не приходится. Точнее, вынужден, но все же некий эффект адреналина по всему телу остается. Достоевский спокоен. Достоевский светлый. Когда он в последнее время был настолько вежлив и благоразумен? Да, несомненно, он был умнейших из известнейших Гончарову людей, но он всегда оставался на позиции хладнокровия и сия жестокости. Свои стратегические способности он частенько использовал в военных операциях, в раздумьях, касаемо операций по захвату городов. Отец никогда не хвалил, но составленный на карте план действий со всеми подробными росписями идеальным почерком с противным шелестом заимствовал. Противно. Но терпимо. — Чаю?       — Верно подмечено, — в слабой улыбке выдыхает Федор, поправляя рукава собственной рубашки. Иван все больше поражается, но ответливо улыбается. Достоевский сам не свой. Слава Богу. Брюнет молчит до той поры, пока Гончаров не покидает комнату. Сребровласый лишь грациозно поклонился, улыбнулся и, осуществив жест прощания, наверное, направился за чаем. Господи, без Гоголя — как на иглах. Дышать невозможно, пока это металлическое остриё создателя Ада будет протыкать кожу твоей грудной клетки. Мерзость. Достоевский вздыхает, напрягая плечи и зарываясь пальцами в собственные пряди волос. Трудно. Все криминально, но, раз уж известие о том, что Гоголь жив оправдано и проверено, то жизнедеятельность Достоевского имеет смысл продолжения. Может, только пока, но все возможно. Возможно, Достоевский успокоился.

***

      — Оболтус ты, соберись! — рыжий треплет своего сожителя по волосам, пока он лениво покачивается из стороны в сторону, будучи страдающим от скуки. Сидеть на месте нормально у Гоголя не получается, сколько бы он не старался контролировать себя, закусывать щеку до капель крови, прикусывать язык, губы, кожу. Нет, он не может. Его банально начинает трясти, ведь он не действует, не во внимании, не может управлять хаосом, не может организовать этот хаос. — Да я почти доплел! Бедный, бедный Топаз. Ладно, он сам выбрал себе таковую судьбу, решившись, что заплести косу Николаю — прекрасная идея! Но все же, терпеть выходки Николая порой не только трепетно, но и страшно. На что способен этот пепельный шутник, любящий гулять под ночным небом, оправдывая это одержимостью касаемо свободы? Даже Карме неизвестно. Только прекрасно помнится тот нездоровый смех и опрокинутый канделябр с горящими свечами. Потушить Гоголь потушил, а вот разгоревшуюся травму на психике Топаза водой не залить. Сказать по правде, Николай боится. Боится не за себя, а за дорогих ему людей. Он знает. Знает, что сумасшедший, как бы то ни было, как бы не была предначертана его судьба быть солнцем. Гоголь неформален для обыкновенных смертных. Он может выдрать собственный клок волос в порыве нервозности, в то время как сам будет улыбаться ненормальной улыбкой. Николай может начать рыдать перед зеркалом, параллельно смеясь нездоровыми смешками, что прерываясь лишь всхлипами и очень недоверчивым оскалом. И так он может выражать гнев. Да что сказать, беглец сам себя боится. Это ненормально, он знает, он осознает, понимает, чувствует. Но знает, что не может себя контролировать. Стоит только катушке начать вертеться, как она быстро слетит с положенного места, которое, предположительно, является кружком с надписью «Разум». И быстро деревянное творение выкатится за пределы данного поля, давая ложный эффект свободы действий Николаю. Это синдром, это проблемы с ментальным здоровьем, это самокритика и самоуничтожение постепенным путем расслоения личности. А после и вообще гниения моральных принципов и каких-либо разумных исповедей. Этого боялся и боится Гоголь до сих пор. Потерять контроль и навредить. Сойти с ума. С поля разума.       — Гоголь! Поторапливайся! — Топаз в учащенном темпе накидывает на свои плечи чёрную накидку. Закончил с косой, однако же. Весна, но прохладная, от того и приходится утеплять плоть излишними слоями одежды, чему рыжик абсолютно не рад, не доволен. За то до смерти, до смеха со слезами призабавно наблюдать за этим ворчливым «оно», которое надувает губы от излишних комментариев Готорна, касаемо его внешнего вида. «Ты что, на северный полюс собрался ступать?», и вот это ворчливое лицо с попыткой передать «Я убью тебя.», а выходит только «Я дурачок, но я отправился на южный.» И Николай чуть ли не в голос смеётся над данными диалогами. — Натаниэль нам головушки отчекрыжит, в темпе вальса, Ники!       — Да собираюсь я, собираюсь! — ворчливо шепчет Николай, запинаясь на словах и натягивая родимую шинель, подаренную излюбленным господином-аристократом. Наконец победное шипение «Перемога!!» и пепельная коса юркает за дверь, а рыжик даже опомниться не успел. А ведь вот хитрюга то, сначала заставляет себя ожидать у двери целую эпоху дворцовых переворотов, а потом «вжух!», и уже переместился за дверь со скоростью света, да ещё и передразнивает «Ой-ёй-ёй, Кармушка, ну как ты так, что же так долго, поторопись!». Тьфу, смеётся же! — Какой же ты медленный, ох, Топаз!       — Хитрый лис! — рыжик запирает комнату, прокручивая ключи с характерным звоном на указательном пальце и убийственно глядя небесно-голубыми радужками на янтароглазого, который готов был прямо на месте излиться кровью от хриплого кряхтенья-смеха, что вызывал у него данный нелепый вид младшего. — Даже хитрожопый!       — Ты что, задами интересуешься? — Гоголь характерно хлопает по своим ляжками в белых штанах, после быстро перебегая в коридор общежития, одновременно прячась от гнева рыжика, который сейчас возомнит себя гипер-супер-дупер-сильным, и смертельно вдарит кулаком по груди, от чего Яновскому чересчур щекотно и смешно, что Натаниэль в действительности отчекрыжит не только головушку, но и туловище заодно. А седой священник уже ожидает их, конечно, последним как всегда будет Пушкин, но Готорну данное поведение явно не по душе.       — Как дети малые, — ворчит седовласый, быстро хватая Николая за плечо и ставя рядом с собой. Да, стоит и подметить, что наиболее уважительным отношением в исполнении Натаниэля было отношение к Гоголю. Всегда пытался создать максимальную зону комфорта у пепельного, гладил по голове, хвалил, восхищался. Такое поведение никогда не оставалось незамеченным у беглеца, но подобное он объяснить просто не мог. Да и не стоит заморачиваться, наверное..? — Николай, в поезде порезвитесь.       — Поезде? — Гоголь наивно хлопает глазками с пепельными ресницами, после хитро сощурив один глаз, что не под картой, отдавая хитрым полумесяцем со светом янтаря. Нет, Гоголь никогда не ездил на поездах. Максимум, видел их, когда, в один единственный день там оказался. Достоевский уезжал на две недели по учебе в соседнюю столицу местной области. И, естественно, приказал Гончарову захватить Яновского с собой в обязательном порядке, на что пепельный лишь как всегда улыбнулся, ведь получать возможность и щедрость со стороны престолонаследника давалась не каждый день. Как вчера помнит Гоголь, эту тёплую улыбку и поцелуй в щеку невзначай, пока Гончаров отвернулся. Тихое прощание и отстранение чужой холодной руки от разгоряченного запястья Николая. И уехал, помахав в окно пред отъезда. Какие же у Достоевского были прекрасные письма, да запакованные настолько, что ни один почтальон бы не вскрыл! Только пепельный знал, как подобного рода печати отлеплять, и письма были поистине искренними и великолепными. Хотелось бы вернуться в те времена… — Я не опозорю. Клянусь.       — Я даю на тебя большие надежды. Обычная грань норм морали не остановит данное отношение к тебе, — Готорн вздыхает, потрепав чужую голову. После седой поворачивает голову в сторону дверного проема, из которого так лениво выбирается Пушкин, медленно перебирая ногами и плетясь, словно улитка. — Какие люди! И года не прошло!       — Не издевайся, Наташка, — Александр ворчливо потягивается и открывает дверь. Готорн быстро притаскивает двух подростков чуть ли не за шиворот на улицу, тяжело вздыхая и глядя на пригоночную карету. Пушкин лишь довольно улыбается во все 32 зуба, зачарованным взглядом глядя на данное сооружение. Прямо как послушный пёсик, что узрел цель — косточку. — Прям как яхта, погляди-ка, бог ты мой! Какое чудо, какое диво, как идеально..       — Садись, отродье, — все так же сурово отвечает Натаниэль, уже усаживаясь на красное кресло позади кареты. Да и не карета то вовсе, лишь повозка с креслами внутри. Но зато бюджетно! Карма с Николаем переглядываются, хлопая глазами, после чего последовал их особенный язык жестов, который оба выносили с улыбкой и странными рожами, что выражали не глубокое размышление или ужас, а просто жалкие попытки не засмеяться в голос.       — Они такие лучшие подружки! — улыбается клоун с картой на глазу, показывая указательным и большим пальцами обеих рук прямоугольник, после переводя два запястья все в такой же форме «пистолета», что образован указательным и большим пальцами, вправо в одном направлении и забавно покачивая головой в унисон. Вот и язык жестов, который не смог разгадать даже такой достопочтенный и великий Натаниэль Готорн. Пысы: сокращённо Наташка. Прозвище получено от его лучшей подружки — Александра Сергеевича Пушкина, который все хохочет над ним, пока он, точно копия Кармы, пытается его напугать. Вот только, если учитывать сравнение в общих взглядах, то Николая от взгляда Натаниэля холодком по телу пробирает, до дрожи меж костяшек и постукиванием чего-то паранормального в груди. А вот от взглядов Кармы только и хохотать, точно Пушкин.       — Да слов нет, — Карма делает мах рукой, показывает жестом в губам в форме пистолета из тех же указательного и большого пальцев, после изображая «крест» двумя средними пальцами и улыбаясь. Рыжик задумчиво и загадочно чешет затылок, после подмигивая Яновскому и продолжая. Показывает рукой на данную парочку, что буквально развила спор с ожесточающей битвой двух гениальных умов на ровной поверхности, после отображая бесшумный хлопок, а после и жест указательным пальцем «по горло», далее следует показ мизинцем на рассвет и задумчивое постукивание пальцев о пальцы двух ладоней подростка. — Они стопроцентно вечерами в карты играют!       — На раздевание? — хихикает Гоголь, показывая на ткань своей одежды и вертя указательным пальцем правой руки, оперевшись локтем о колено. Топаз смущенно фыркает и скрещивает руки на груди, таинственно опустив голову и прикрыв своё лицо драматичными рыжими прядями челки. После все же поднимает взгляд, хитро сощурив небесно-голубые глазки и кивнув. Теперь уж был ошарашен беглец, который на секунду потерял дар ихней «речи жестов» и недоуменно хлопая веками. После, всё же, улыбнулся, мягко и спокойно, бесшумно хлопнув в ладоши, и, оставив их в таком же положении склонил голову. — Согласен.       — Предупреждение, мой любимый Николай, — Карма жестом делает очертание креста указательным пальцем левой руки в воздухе, после показывая и касаясь рукой груди беглеца и приподнимая уголки губ, одновременно показывая на ихний правый краешек пальцем. — Будешь щекотать меня в поезде — ты труп, — довольно показывает Топаз, перебирая пальцами по ткани пончо, после показывая на заросшую и заброшенную железную дорогу, что плетётся рядом, сопровождая их до самого вокзала. Далее рыжик делает якобы «хруст» головой, просто бесшумно поворачивая ее руками вправо.       — Насмешил! — Гоголь драматично закатывает глаза, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу и улыбаясь, щуря хитрый янтарный глаз на «собеседнике». Карма вновь ворчливо надувает губы, словно ребёнок, и отворачивается спиной к Яновскому, так ярко показывая свою обиду. Беглец только забавно и глухо прохлопывает в ладоши три раза и оборачивается на дорогу. — Ну и пожалуйста! Гоголь любопытно и активно наблюдает одним лишь видным сему миру янтарный глазом за сменой пейзажей на горизонтах, за горами, солнцем, что ещё только светает. Прохладное утро весны, когда пепельные пряди вытрепываются из столь замороженных страданий Кармы, из косы, настежь, образовывая характерные Николаю повседневные петухи по всей прическе. И Гоголь не может сосредоточить поток своих мыслей на конкретном восхищении природой в данные минуты. Он снова бегает из стороны в сторону, с одной темы на другую, с одного фрагмента мозга на другой, но конкретно на природе остановиться он не может. Дурная привычка, так бы сказал каждый, кто прозрел всю ситуацию, и был бы абсолютно прав. С данной чертой характера до чертиков неудобно существовать, ты не можешь выслушать собеседование Готорна, на который он тебя, как обычно, ухватит как «самого полезного» члена опасной группировки воров. И вот, снова: А встречает ли рассветы Достоевский? Хорошо ли спит? Как он? Все в порядке? Может, Гоголь ему снова нужен прямо сейчас, а он отправится в абсолютно другой город на весь день. И вновь этот пустой янтарный глаз образует блик, как от слезы, но он просто наполнен туманом. Лопнет это белое пятнышко — глаз слепым станет. И Готорн, похоже, предотвратил свой развёрнутый спор с Пушкиным о теме его дурацких задумок, отдав во внимание состояние беглеца. Нет, поражало далеко не то, что Топаз и Николай не вместе, такое довольно характерно, ведь Топаз — ребёнок капризный, и проигрывать не приучен. А Яновский — олицетворение внимания, прирожденного актёра, что никогда не уступит в споре. И седовласый приподнимается со своего кресла, присаживаясь на соседнее, рядом с янтароглазым, подробно разглядывая его уставшие черты лица и лениво вздымающуюся грудь от потоков воздуха, которых Гоголю, словно не хватало.       — Знаешь, Ники, — насильно вытягивает ученика из бездонного океана мыслей Готорн, скрещивая пальцы рук в замок и сгорбившись, направляя взгляд столь холодных и тёмных глаз на пепельные непослушные прядки. — Я раньше был очень схож с твоим рационом жизни. Тоже не мог сосредоточиться на чем-то определённом, словно после мой разум томили излишние потоки мыслей, параллельные основным, это очень мешало, — Готорн вздыхает и произносит все шепотом, дабы Топаз или Александр не услышали излишней информации для их статусов. — Я справился с этим, благодаря одной сударыне.       — Девушке? — шепотом переспрашивает Гоголь, направляя освещённый утренней зарей янтарный глаз на Натаниэля, щурясь от солнца, что так некомфортно светило в глаза. Параллельно, даже сейчас, во время диалога, Гоголь отчётливо слушал цоканье копыт и рыхлую землю, ведь дорогу и таковым «асфальтом» не назвать. Кучером изначально, к слову, планировал становиться Александр Сергеевич, но Готорн предпочёл надавать ему 3 пощечины, от двух из которых был красный след от святого кольца, а после предпочли более опытного «управляющего» отыскать. — И как же она Вам смогла помочь, господин Натаниэль?       — Это влюбленность, Николай, — седовласый слабо улыбается, перенаправив взгляд прямо на рассвет, даже не жмурясь от противной волны света. Вот же даёт! Пепельный вопросительно склоняет голову к плечу, наблюдая за действиями наставника. — Обыкновенное чувство любви может уничтожить абсолютно всех тараканов в голове, — на выдохе продолжает Готорн, откидываясь на спинку дивана и поправляя очки, что скатились к переносице. — Так что, не подумай, что таковое проклятье соизволит преследовать тебя весь остаток жизнедеятельности.       — Значит, Вы лишь смогли полюбить, и всё встало на свои места, — констатирует Гоголь, пальцами зарываясь в собственные волосы в районе висков, параллельно склоняя голову. Пепельный, возможно, даже и без помощи Готорна это осознавал. Ведь с Фёдором и вправду все тараканы были отравлены, а бабочки в животе возрождались, хотя они, по ощущениям, вымерли ещё во времена динозавров. — Сия история прекрасна, господин Натаниэль. Но что же стало с некой сударыней?       — Аристократы отравили её, в один из наших воскресных обедов подсыпав яд в тарелку, — Готорн вздыхает, поворачивая голову на небольшие врата, что ведут к вокзалу, в самой дали, подробно разглядывая изящные детали постройки. — Это было доказано, но товарищам судьям все равно, на дела законные. Обыкновенные крепостные же, что есть жизнь, что нет. Так они бы соизволили расценить мое положение, — Натаниэль поправляет белые перчатки, что все это время красиво блестали на изящных запястьях. — Маргарет Митчелл. Это имя моей возлюбленной.       — Ох, прошу прощения, — Гоголь заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, подробно наблюдая за померкшими глазами Готорна. Теперь вся ненависть Натаниэля к аристократам вполне оправдана, но, неужели он считает, что абсолютно все члены аристократических родов такие? — Вы не должны были. Мне жаль, — пепельный касается запястья наставника, подробно наблюдая за тем же вокзалом на горизонте. Седой лишь мягко улыбнулся, облегченно выдохнув. Николай же обделён талантом солнца, так что, быть может, и обычное прикосновение может осветить тому на душе. — Я долго подумывал насчёт этого… Что же сделать, если моя влюбленность неформальна?       — В плане? — Готорн чуть вопросительно вскидывает бровь, глядя на Николая и недопонимающе хлопая глазками.       — Ну… Подобие: «Парень с парнем, девушка с девушкой». Весь мир откажется от меня? — Николай опечалено отворачивается от Натаниэля, уже подготавливаясь к каким-либо осуждениям наставника. Но тот лишь издаёт тёплый смешок и треплет чужую макушку, оперев локоть о ручку кресла, а голову поставив на кулак этой же руки. Слышится шум, что приближается от вокзальских посетителей, работников и наступающих объявлений о пребывании определенного состава.       — Ники, никто от тебя не посмеет отказаться в нашем округе, — Седой чуть приподнимается, а повозка заезжает на зону вокзала, где изящно расположились идеально построенные здания, красивые решётки с узорами, ларьки с хлебом, да молоком и множество продаж билетов на какие-либо постановки в театрах. — Это все такая же любовь, понимаешь ли. Меня подобные «неформальности» ни колоском не тревожат.       — Благодарю за разговор, господин Натаниэль, — Николай расцветает в улыбке, тут же отворачиваясь от Готорна и наблюдая за заснувшим Кармой, что так удобно устроился на кресле и задремал прямо в дороге. И Гоголь тут же меркнет. Как бы Натаниэль не был добр к нему, роман с аристократом он никогда не расценит. Так что…похоже, беглецу суждено навеки остаться отшельником. Янтароглазый не решается будить эту рыжую, яростную скумбрию, что уничтожит все на своём пути, будучи сонной, да ещё и пару ласковых промолвить не забудет. Топаз поистине забавен, и когда зол, и когда добр, но сейчас, в поезде, подобное развитие событий от «Кармы в ярости» переживать не особо желанно. Так что, худое тело мальчишки любезно отправляется на спину Гоголя, тут же удобно расположив голову на позвонке в районе шеи и засопев ещё тщательней. Готорн удивленно преподносит руку ко рту, дабы прокашляться, но после махает рукой и берет свой чемодан с требующимися документами и «делами по работе», аккуратно открывая дверцу повозки, не издавая ни звука. Гоголь быстро юркает, и уже оказывается на мокром, от ночного дождя, асфальте, подробно шаркая ногами по поверхности. Седовласый в это время сопровождает выходящего Пушкина убийственным взглядом, после закрывая дверцу и протягивая купюры кучеру. Тот одобрено кивает и довольно улыбается, погружая полученные заработанные доходы в карман, довольно быстро запрягая коня и постепенно покидая вокзал.       — Наш состав, — расценивающие молвит Натаниэль, интеллектуально пялясь в какие-то бумаги в руках, параллельно слушая гудки поезда и небольшие постукивания колёс и железную дорогу. Вагоны останавливаются, в унисон издавая излишние стуки сцеплений друг о друга. Готорн первым проходит к нужному вагону, хитро предоставляя фальшивые документы проводнику и быстро заходя в помещение.       — Знаешь, Наташка. А ведь мы прямо впритык, — Александр погружается на сиденье, ставя сумку, не понять чем наполненную, на пол и вздыхая. Пушкин всегда обращался столь легкомысленно, но, похоже, Натаниэль к подобным махинациям выработал иммунитет, так что никакого элемента гнева на его чертах лица разглядеть нельзя.       — Желаешь, чтобы я напомнил, из-за кого мы приехали «впритык»? Прямо перед детьми? Ну, благородно, благородно… — Натаниэль хитро щурит глаза на Гоголе со спящим Кармой на плече, что ответно улыбается и махает рукой, слегка склоняя голову к плечу.       — Ой-ёй, врубили режим самого умного, господин Готорн! — передразнивает Александр Сергеевич, скрещивая руки на груди.       — Ехать примерно 4 часа, — резко перенаправляет тему диалога Готорн, теперь обращаясь и к Гоголю. Пепельный вздыхает, направляя взгляд на светающую траву от прелюдий тёплого солнца, что резвится с утренней росой и блистая, словно звезды в ночном небе. — Туда-обратно, соответственно, 8 часов, пади. Думаю, после переговоров со стратегом, вернёмся мы к 9-му часу вечера.       — Принято, господин Натаниэль, — Гоголь слабо улыбается, зевая и опираясь о стол руками, после кладя на них голову. Сказать честно, может, Гоголь и мог обойтись без сна несколько суток, но усталость все же брала своё в частности. И, 4 часа глядеть в окно — занятие, явно бесполезней, чем отоспать утерянное. Так что, Топаз удобно устраивается на коленях клоуна головой, пока тот решает отсыпать своё на столе. Забавная картина, но даже сквозь сонливость Яновский успевает краем самое задеть зону размышлений о Фёдоре. Нужно успеть, и сегодня Альберту придётся поднапрячься.

***

      — Сигма! — кликает Осаму спящего брата, что так удобно устроился на втором этаже пассажирских мест. Наверное, двуколор готов был под землю провалиться, лишь бы этот вечный двигатель угомонился и дал выспаться после бессонных ночей, по голову утопленных в анализ всего на свете. Старший японский аристократ жалобно стонет после пробуждения, свешивая одну руку со второго этажа и, лениво моргая, глядит на младшего. Обладатель каштановых кудрявых локонов мотает головой из стороны в сторону и указывает рукой на второй стынувший чёрный чай, прямиком из Англии. Первая поездная кружка в железной оправе с узорами давно уж выпитая, стоит напротив Дазая. Серебряные глазки щурятся на фигуре столь довольного брата на данный момент, потому через пару секунд парень в свободной рубашке и обыкновенных брюках спрыгивает со спальной кровати, рассматривая вид из окна и лохматую макушку Осаму.       — Спать нужно… — заторможенно молвит Сигма, бросая в чай две ложки сахара, и начиная перемешивать с характерным звоном о стенки стакана. Кареглазый чуть усмехается, протягивая раскрытую пачку сухого печенья в сторону двуколора, что так загадочно смотрел в обычный напиток, словно сейчас от этого чая зависит вселенная.       — Естественно, сударь мой ненаглядный! — Дазай младший усмехается, закидывая в свою кружку новую порцию листьев чая и кошмар как свободно потягиваясь, да настолько, что рука ударяется об окно. Болезненное шипение, равнодушная реакция Сигмы с убийственным взглядом, мол «Вот дебил же.», и ответный уже передразнивающий взгляд Осаму, констатирующий под «Сам такой». Кареглазый поднимается корпусом тела с подушек, после легко спрыгивая с кровати и надевая тапки. Японский аристократ грациозно хватает свою кружку с листьями чая, улыбаясь. — Я за новой порцией чая. Пока тебя дождёшься, мой дорогой братец, состариться успеешь! Шатен прощально улыбается двуколору, что равнодушно подпирает щеку кулаком и медленно делает небрежный глоток чая. Каштановые волосы непослушно пушатся, челка прикрывает глаза, но Осаму торжественно сдувает пряди волос с карих очей и элегантно покидает места японских аристократов. Честно, Дазай младший обожал плацкарты Российской Империи. Множество людей, самых различных, что отзывались эхом в подсознании разными тембрами. Кто-то был чист, кто-то был грешен, кто-то попивал чай за столом. Вот, прямо сейчас, мелькая по вагону шатен подмечает писателя, что сидел на скромной части плацкарта. На столе чернильница, исписанный стихотворениями листок бумаги и перо. Белоснежное, лишь посиневшее на конце оперение. Сказать честно, это единственное, что сохраняло малейший элемент уважения к Достоевскому младшему. То, что он русский, что он рождён на столь прекрасное земле с прекрасными жителями, но не он сам. Осаму давно подмечал странное поведение Фёдора. После первой ночи, в которую произошёл тот самый «инцидент», мешки под глазами Достоевского становились все темнее и отчетливее с каждым днем усугубляя состояние его друга детства. Нет, это не был Фёдор. Это была оболочка, но шатен расценивал внутренний мир брюнета лишь как гиблое место с монстром, что обитает в реках из яда. Со стороны, быть может, и покажется, что Дазай младший относился к этой ситуации с весельем и равнодушно, но Осаму был готов расплакаться. Уход Гоголя — настоящий удар, ведь японец был слишком схож с этим беглецом. Притворился каким-то клоуном, словно сам Николай, которому якобы и не особо интересна потеря. Но Фёдора он никогда не желал терять, брюнет самостоятельно начал отравлять собственную плоть новыми болячками. Раньше Достоевский напоминал ворчливую черепаху, что жаловалась на панцирь. Теперь же, он стал не черепахой, а чёрствым камнем. Бездушным, ответственным и согрешившим. Хочется вернуть Николая и Фёдора, хочется вернуть эти беззаботные прогулки в темное время суток зимой, снова бегать от Николая в одежде совершенно не по погоде, а потом быть отчитанным забавным и живым Достоевским. Но нет. Осаму потерял своего друга детства, русского аристократа. Под оболочкой даже нет монстра, только внутренние органы, в которых горит кровь отца брюнета, а аметистовые глаза уж давно потухли, показывая мертвое состояние последнего. Боже, Дазаю безумно жаль, он не был готов к таким ударам судьбы. Он опасался Достоевского, да, на полном серьезе, он его пугал, до чертиков. Но из близкого «квартета» остался только Сигма, которого Осаму уже точно не был намерен терять, оставляя только у себя и всячески одушевляя его состояние. Как же хочется стать Николаем, который своим светом, как дитя сего прекрасного, осветит путь каждому, поддержит и вселит даже в бездыханное тело жизнь. Осаму желал продолжать свою жизнедеятельность в спокойствии, но жизнь решила по-другому. И это печально. Шатен мелькает меж чужих мест, разглядывает пассажиров. Сидящий за столом блондин, с опрятным хвостиком на одном из мест забавлял. Очки съехали к переносице, плечо опирается о стену, веки прикрыты, руки расположились на столе вместе с открытой книгой на 283 странице. Гений математики, чтоли? Осаму улыбается краешком уголков губ, тут же перемещаясь меж людей, наконец встречаясь с подобием «самовара», наполненного кипятком. Быстро заливая листья чая кипятком Осаму вздыхает, по забавию и обычаю сдувая пар, исходящий из чашки. Кареглазый чуть щурится, и тотчас же мелькает по вагону на обратном пути, но, к сожалению, проскользнуть между какого-то седого человека в очках ему не удаётся. Он застывает между ребром незнакомца и стеной, на что седой мужчина, одетый, словно на похороны, ворчливо шушукает себе что-то под нос и проходит дальше. Шатен остолбенел, глядя в спину пассажиру, что уже направлялся в другой конец вагона. Да, сказать честно, с детства у Осаму был «талант» на анализ людей, что он встречает. Некое шестое чувство, предоставляющее возможность разглядеть прохожих во всех кармашках поверхностной оболочки. Но внутренний мир японец тоже порой мог разглядеть, по глазам или жестам. И, черта с два, какой же этот незнакомец был…мерзким. От него веяло темнейшей энергетикой, что Осаму когда-либо чувствовал. Человек — олицетворение зла и грехов, и, шатен клянётся — он знакомый! Он его встречал, ощущение подобное, просто пересекались они безличностно и по чистой случайности. Но шатен его знает. Это факт. Быстро промелькнув в очередной проем парень застывает около места, откуда предварительно вышел такой мрачный незнакомец. Карие глаза застывают на спящего человеке с явными переборами в весе, а по соседству напротив его кровати, прямо на столе устроилась знакомая голова, с пепельной шевелюрой, собранной в косу и знакомыми чертами лица. Один глаз прикрыт игровой картой, коса, с заметными петухами неопрятно расположилась на плече парня. Осаму просто окоченел. Николай!!! Это Николай!!! Который, всего лишь то, был объявлен умершим от холода больше 6 месяцев назад! На коленях Гоголя расположилась рыжая голова, а сам обладатель столь ярких волос, похоже, тоже задремал. Карие глаза просто не смеют оторваться от знакомого силуэта «умершего» друга, но, похоже, та самая детская способность Николая, что образовалась от излишних приступов паранойи, а тобеж, чувствовать на себе чужой взгляд, ещё осталась. Янтарный глаз слегка приоткрывается, щурясь и устало фокусируя зрачок на японце, что стоял с чаем в проеме. Дазай младший не находит ничего лучше, чем просто слабо улыбнуться и помахать, на что Гоголь задумчиво жмурится ещё больше и очень слабо кивает, вновь погружаясь в царство Морфея. Осаму тут же мелькает между людей, прямо заскакивая в место, на котором покорно сидел Сигма, что уже готов был вновь вздремнуть прямо за столом.       — Сигма-Сигма! Я только что…такое! Такое узрел! — тараторит на японском Осаму, не проговаривая большинство слогов и заплетая язык. После следует активная жестикуляция руками и неотчетливые нашептывания Дазая младшего об услышанном, но среброглазый, похоже, такой речи не то, что не понимает, даже не воображает, что там так оживить Осаму смогло! Потому слышится тихий хлопок и неудовлетворительное выражение лица Сигмы, что равнодушно щурит глаза на некромантом родственнике, а после устало вздыхает.       — Спокойней, спокойней. Что ты подразумеваешь? — стратег пододвигается ближе к окну, хлопая на место рядом, на что Осаму хитро улыбается и плюхается на постель, тут же внаглую обнимая старшего аристократа за плечи.       — Я только что Николая встретил, — более спокойно проговаривает на японском Дазай младший, восстанавливая дыхание. Среброглазый тут же напрягается и вопросительно глядит на брата. Осаму лишь кивает, продолжая уже отчетливой речью. — Он кивнул! Он меня помнит! Мы обязаны его вернуть, это будет настоящая спецоперация по спасению Фёдора со дна!       — Но каким образом? — Сигма делает новый глоток чая, приподнимая кисть к подбородку и задумываясь. Шатен тут же подхватывает, хитро улыбаясь.       — Возьмём и заберём! — гордо заявляет японец, даже не стесняясь собственных желаний. Это же поистине прекрасный шанс вернуть их квартет! Достоевский, стопроцентно сможет вернуться к своему прошлому состоянию с помощью Николая, все будет как раньше, и Осаму не мог упустить этого. — Украдём, как принца для Достоевского то!       — Осаму, это опасно и неприлично. Нас не поймут, — двуколор вздыхает вновь, задумчиво глядя в окно и погружаясь в собственные мысли. В голове порождалось все больше вопросов, ответов на которые не существовало. Хотелось бы и самостоятельно провести беседу с беглецом, о котором Сигма за более десятилетия общения узнал ничего более, кроме имени и любительских вещей его «образа». Но двуколор давно понял стратегию его прикидываемая «клоуном», и прекрасно осознавал некоторые грядущие действия. Это на руку. Но пока что, в жизни Сигмы, Николай — самый непредсказуемый человек, которого он только встречал.

***

Рассвет давно преодолён, лучи утренней зари растворились в пасмурном дне весенних дождей. Постукивания очередного ливня за окном в унисон с сердцебиением всё так же спящего Топаза, наигрывали какую-то интересную композицию. Достоевский бы прекрасно осуществил ее на виолончели своими изящными пальцами, что, своим до приятной дрожи комфортным холодком, контрастирующим с воскресшими со времён до нашей эры бабочками в животе, зарывался пальцами в пепельные пряди вечерами, подробно зачитывая вслух наизусть заученные абзацы, репетирую грядущие конференции. Гоголь до закупа щеки насквозь вспоминает эти преркрасные «светские» диалоги, когда Достоевский с до чертиков серьёзным видом и сохраняющимся хладнокровием констатирует новые стратегические намерения касаемо завоевания территорий, а «клоун», всё так же используя свой талант актёра в абсолютности, грациозно отвечал таким же официальным тоном, заумными фразами и чуть ли не одинаковым с мышлением Фёдора, ответом на какие-либо дополнения в исполнении аристократа. Прямо сейчас в янтарном, уже приоткрывшимся от пробуждения глазе, отражался пейзаж из окна, но лишь в солнечных оттенках. Пасмурное небо тут же олицетворялось с чем-то светлым, эти облака, что настигли земли Российской Империи, тут же превращались в просветы солнца, в янтарных блесках и изящных отражениях деревьев, которые, благодаря цвету радужки преобразовались в осеннюю листву золотистой палитры. Гоголь улыбался лишь уголками губ своим собственным мыслям, перекидывая взгляд от спящего Готорна на спящего Карму. Пушкин тоже погружён в царство Морфея, но в поле зрения дитя света он пока ещё не попадал. Пепельная коса спадает с правого предплечья, тут же щекоча нос спящего рыжика, но последний на то лишь издаёт ворчливое мычание, совмещенное с кряхтением и жмуриванием, а после Топаз поворачивается на другой бок и продолжает уравновешенно сопеть. В голове всплывают лишь воспоминания о вечерах с Достоевским, пока что, даже спросонья отпечатавшиеся в клетках мозга Осаму не столь важен, чем такой сущий бред. Но Яновский улыбался, он действительно поистине счастлив тому, что судьба предоставила ему шанс спасти жизнь своего господина-аристократа и вернуться в те самые вечера. Ни один из них, конечно, не повторить, но самое главное, то, что человек, подаривший подобные времяпровождения — может оказаться рядом. Ну, конечно, неугомонный разум Николая добрался до утреннего прихода Осаму. Естественно, беглец не мог забыть столь важных личностей, как братья-аристократы Дазай. Но, дело не в этом. Скорее всего, талант актёра вновь придётся проявить, в случае пересечения с ними. Пока что, им не стоит знать о том, что он стал вором с чистой совестью, и не задумываясь о них. Он был вынужден, ведь так? С потерей памяти все будет смотреться менее подозрительней. За спиной слышится подозрительный хруст спины, а значит, один представитель-обладатель седых волос проснулся и потянулся. Пепельный лениво поднимает голову, блестя одним янтарным глазом на размытой фигуре священника. Но нет, Натаниэль Готорн не проснулся, лишь потянулся во сне, приняв более удобное положение. Или…это не Готорн вовсе?       — Привет! Я пришёл тебя забрать! — шепотом восклицает знакомый тембр голоса, на что янтарный глаз с уменьшенным зрачком фокусируется на каштановой макушке пред ним. Чёрный кружочек наконец принимает адекватную форму, подробно разглядывая фигуру японца, который так спокойно утверждал о том, что Николай, как его собственность, и он вернулся за ним, дабы присвоить обратно во владения свои. — Причём без спроса Сигмы! Представляешь, Николай?       — О чем Вы? — без каких-либо элементов фальши спрашивает беглец, как ни в чем не бывало. Треск. Это Осаму распадается на мельчайшие крошки, наблюдая стеклянным взглядом за столь веселым другом ранее. Не помнит…? Янтарный глаз меркнет, и, слава богу, что Дазай младший ещё не понял к чему данные незаметные действия. Гоголь и сам потрескаться готов от собственной лжи, но он просто не знал, что можно сделать помимо этого. — Извините, я не понимаю. Повисла гробовая тишина. Теперь, в разных ритмах бешено стучит сердце Осаму, что на данный момент до черта разочарован. Не в Николае, а в себе и в своей ложной уверенности, самовнушении. Стучит в ритме 2/4, в то время как капли ливня за окном ритмично постукивают в 4/4, а карие глаза так и застыли в стеклянном положении. Бледные губы японца поджимаются, Дазай младший махает руками перед грудью и мотает головой, после склоняет её вниз, накрывая пушистой челкой глаза, от чего на лице образуется «тень». Пепельный лишь отворачивается, как ни в чем не бывало, слыша схожий с прошлым шорох. Осаму ушёл. Внутри ураган, он и сам не понимает причину лжи, ведь от восстания Осаму и Сигму ему тоже спасать. Но он ничего не может сделать. Возможно, это можно оправдать тем, что он требует больше информации засчет того самого «главного стратега»? Да, именно, он узнаёт ещё больше касаемо восстания и спасёт! Наивно, но мозг способен только на подобное. А как же действовать еще обращу «клоуна»? Никак. Мнения у Николая уже нет.

***

День, а следующая станция уже через полчаса, и Готорн тщательно подготавливает все документы касаемо восстания, по алфавиту расскаладывая требовательные бумаги. Рукописные документы. Карма лениво подписывает последние отчеты, пару листков побывали и в руках Гоголевских и Пушкинских, ибо роспись требовалась от каждого представителя шайки, которого выбрали на данное стратегическое мероприятие обсуждений. Гоголь лишь забвенно поглядывает за пейзажами в окне, на небо, что так и не просветилось лучиками солнца, но ливень уж решил покинуть их, одарив возможностью дойти до зданий без происшествий и сухими. Пушкин достаёт кусок хлеба, деля на пополам и кидая Гоголю по лицу. Пепельный жмурится, вопросительно вскидывая бровью и глядя на мужчину, но тот лишь корчит якобы «такую же» гримасу, и принимается поедать хлеб. Кусок еды Николай добросовестно протягивает Топазу, который с удовольствием принимает данный «молчаливый» подарок. Нет, Николай не голоден.       — Эх-эх, Натаниэль-Натаниэль, говорил же сахар в кубиках брать. Погляди только, что с нашим Гоголем ненаглядным происходит то! — Александр Сергеевич трагично и многозначительно вздыхает, доедая хлеб. И правда, лёгкости и прямоты мировоззрения Пушкину не донимать, он, словно обычный человек, не задумывался и слепо верил в сей образ Николая, позитивного и неспокойного в плане активности черт улыбки. Вот бы каждый так.       — Ничего, раскрепостим, — усмехается седой, чувствую замедление паровоза. Остановку тут, конечно, не объявят, да и, пади, 19 век на дворе, ещё не развиты такие средства передвижения! Натаниэль одним жестом «щелк» даёт команду собраться на выход, от чего Карма тут же просыпается и тянет уветавшего в своих мыслях Яновского за косу. Гоголь болезненно шикает и поднимается с места, подробно разглядывая сидящего шатена вдали. Нет, им в другую сторону, но наблюдать никто не запрещал. Наверное.

***

      — Ох, Натаниэль Готорн, это Вы. Проходите, — загадочный голос из темноты и сверканье оправой очков. Мужчина проходит в соседний кабинет здания, в то время как Гоголь в упрёк отказывается снимать шинель, особенно если то просит сделать Карма.       — Топаз, отвяжись от Николая. Если не желает — не будет. Не позорьте нашу организацию, — холодный тон Натаниэля пробегает мурашками по телу и холодком меж костяшек. Гоголь замолкает и тут же юркает в темноту коридоров, глядя на светящийся проем двери кабинета вдали. Заприметив завязавшийся спор Пушкина и Готорна на языке «полушёпот, ничего не слышно», Гоголь самостоятельно проходит в кабинет, глядя на брюнета, что гуляет меж полок библиотеки. Помещение освещает лишь настенные канделябры и одна свеча посреди стола, на котором расположилось бесчисленное множество карт и излишнего количество бумаг, подписанных необычной подписью на «А». Считанная секунда, и рядом с Николаем оказывается тот самый незнакомец, что, скорее всего, и заполнял данные бумаги.       — Ты один из приспешников Готорна, верно? — открытый вопрос того же хриплого голоса из темноты за спиной. Гоголь оборачивается, разглядывая перед собой брюнета с интересным расположением прядок волос на макушке. Его глаза, словно яркий и светлый изумруд, чисты и не погрешны, на глаза надеты чёрные очки, а в углу комнаты, на вешалке, повешена накидка на плечи белого оттенка.       — Я то? Да, конечно, сударь, — блондин чуть улыбается, нервно сцепляя запястья в замок и хитрым прищуром глядя на стратега. Брюнет ответно отдаёт слабой улыбкой, после скрещивая руки на груди.       — Не желаешь оповестить меня информацией о своём имени? — задаёт вопрос стратег, подходя ко столу и слыша шум из коридора. Тихие перешептывания Пушкина и Готорна, и прибедненное положение Топаза на их фоне забавляют.       — Ох, точно. Николай Гоголь, — парень улыбается, склоняя голову к плечу по привычке. Белёсая коса элегантно спадает с плеч в пустоту тьмы за спиной, что не освещена свечами.       — Анго Сакагучи, — брюнет улыбается, глядя на нового знакомого, после чего подмечает Натаниэля за спиной блондина, заходящего в кабинет. — Чтож, думаю, стоит начать. Проходят отрывки времени, часы, минуты, нежели их вообще не заменили тиканья часов ежесекундно. Продумывание восстания готовилось по системе управления, стратег, а тобеж, Анго Сакагучи, продумывал абсолютно каждую мелочь, после спокойно реагируя на протесты и разглашения Пушкина с Готорном. Топаз молчал, что до нельзя предсказуемо. Немого взять — руками жестикулировать начнёт, и то пообщительней будет. А данная сия амёба рыжая даже писка боится издать, засчет своего статуса во восстании и организации. Брюнет значительно важно поправляет очки, что в неудобство съехали к краю переносицы, после пассивно-ворчливо сдунув прядь волос с лица, что серединно расположилась на лбу. Честно, Гоголь данные «заседания суда» не расценивал абсолютно никак, а-ля вовсе не интеллектуал, а чертова рыба, решившая стать родственной душой Кармы и сохранять гробовую тишину со своей стороны. Только вот, если рыжая персона была готова выслушивать все протесты и рассуждения Готорна, да Пушкина, то Яновский вовсе погрузился в размышления под тиканье часов. Он не слушал, он даже не был заинтересован, ему нужна была лишь его позиция во восстании и понятие расценки ситуации. Естественно, и сама стратегия, но лишь основная. Сейчас же эта троица лепетала далеко не насчёт основного, а Гоголю рацион дополнительной информации, на которой он рано или поздно, себе в тягу погрузится с головы до ног в услышанное, вовсе не нравился.       — Будем наступать с востока, запада и севера Российской Империи. Поглядим — увидим, но нужно четкое сформировавшееся мнение о реакции мирных жителей, касаемо этого. На севере находится дворец Михаила Достоевского, — Сакагучи указывает на обведённую красным точку в самом верху карты. Янтароглазый подробно следит за его речью и жестикуляцией, рассматривая его ложь или неуверенность в действиях. И…что-то тут не так. — Наступают на дворец трое командующих. Далее, общий сбор восстания распределим уже завтра вечером.       — Поставим во главу Фукудзаву с Рампо. Топаз, ты с ними, — отзывается Натаниэль, а Карма ускоренно кивает. Брюнет поправляет очки, показывая на дворец за пределами Российской Империи: это место проживания Осаму и Сигмы. Япония.       — Пушкин там однозначно должен быть. Револьверы, и их умелое использование пригодятся как не кстати, охрана одна из наилучших во всех Европе, — изумрудный взгляд направляется на Гоголя, и Анго расслабленно вздыхает. — Чтож, дворец престолонаследника — Фёдора Достоевского…       — Я возглавлю. Фёдор Михайлович хитр, я уверен, он… — перебивает Натаниэль, собираясь дополнить план действий, но его так же обрывают.       — Нет, — четко произносит Сакагучи, вырисовывая узоры на обведённом месте нахождения дворца Достоевского младшего. — На него ступает Гоголь. Я продумал стратегию, все вполне разумно. С наследником можно справиться в одиночку. Он прост, и не настолько коварен, как вы думаете.       — Разве то не опасно? Для страховки можно захватить кого-либо ещё, — вмешивается Топаз, почесывая затылок и массируя виски, оперевшись локтями о столешницу.       — Нет, это безопасно, судя по статистикам. Легкомысленные сомнения и дополнительный груз в новых прислугах не требуются. Причём, у Николая так же будет свой отряд восставших, — Анго потирает глаза под оправой, быстро мелькая взглядом по напряженному до чертиков Гоголя. — Большие силы потребуются на захват японского дворца, так что, господин Натаниэль, прошу Вас принять участие.       — Придётся согласиться, — кряхтит седовласый, глядя на карту. — Касаемо охраны русских дворцов что-нибудь предпринято?       — Я ей займусь, — спокойно произносит брюнет, сворачивая карту. — Без лишних вопросов. Оружием я обладаю вполне образовано.       — Понял, — Готорн приподнялись руку к подбородку, задумываясь. Гоголь, словно на иглах, металл янтарный глаз из стороны в сторону, в то время как Карма с Пушкиным ни во что не вгоняли.       — Думаю, собрание стоит на этом закончить. Оповещаю всех: восстание завтра. Плевать на удобство, народ собираем завтра в шестой час вечера, — Сакагучи расслабленно вдыхает воздух в легкие, приглядевшись к свету свечи посреди стола. — Все свободны. Но, господина Николая попрошу остаться.

— А?

***

Будни Фёдора до смерти скучны и однообразны. Он сидит на подоконнике, подробно разглядывая строчки очередной книги из запрещённого отдела библиотеки. Очередные лекции, очередное времяпровождение с ненавистным отцом. Комната заперта, слугам приказано его не тревожить. Некому больше защищать русского аристократа, профессора поимели полное право срываться на ученика, как на тряпку. Сейчас, по этим глубоким до боли аметистовым глазам нельзя понять, что он ощущает в подобные моменты, да даже в данный момент. Этот мёртвый отблеск и бесконечные тоннели прямо в глазных яблоках заставляют просто утопать, от чего Достоевский привык не выражать абсолютно ничего, а точнее, выражать глазами, разницу в которых никто не запримечивал. Челка непослушно осела на лоб, параллельно прикрывая часть переносицы. Мертвые глаза, зрачки которых не разглядеть, бегают кругляшками из стороны в сторону по строчкам. Час уже давно за 9-ый час вечера, но Достоевский надежд не теряет. На циферблате 9:46 вечера, если посчитать попалочно. На небе просветились сборище звёзд, что элегантно расположились на ночном покрывале мрака ночи. Темно-аметистовые радужки на секунду переводят свой взор от строчек книги на небо. Светящиеся точки прелестно отражаются в столь глубоком цвете глаз, словно на ночном небе. Но Достоевский этого не узреет. Никогда. И жаль. Слышится три стука в окно, Фёдор Михайлович тут же оживляется и откладывает книгу в сторону, в скором времени отпирая окна и пуская «званого гостя» во дворец.       — Господин Дос-кун! — Николай тут же захватывает брюнета в крепкие объятия, от чего Достоевский бессильно кладёт голову ему на плечо и скрещивает руки за спиной беглеца. Гоголь вновь смеётся без причины, в то время как Достоевский подробно рассматривает текст книги даже через объятия. — Не желаете прогуляться?       — Прогуляться? — Достоевский недоумевая глядит на отражение в окне, на что пепельный только улыбается и треплет чужую макушку.       — Именно! По башне Вашего дворца, — Николай отстраняется, от чего Достоевский, что и без того в ежедневной полудрёме, ворчит и потягивается.       — Делать нам нечего, чем разгуливать ночью по башням, Коль, — Фёдор Михайлович стаскивает с постели одеяло, натягивая его на плечи. После брюнет устало потирает висок пальцами правой руки и слабо улыбается. — Звучит заманчиво.       — Вас на руках понести, сия великолепие? — Гоголь улыбается, вставая на подоконник и заправляя излишние пряди волос за уши, на что непослушные фрагменты волос вьются.       — На спине мог бы, — Достоевский прикрывает рот рукой и издаёт хриплый смешок, на что блондин склоняет голову к плечу и вопросительно глядит в душу янтарным глазом. Фёдор подходит к беглецу, бесцеремонно срывая карту с гетерохромного глаза. — Что же ты так глядишь на меня, друг мой? Я на полном серьезе произношу подобного отроду фразы. Но, знаешь…эта карта мне не нравится.       — Не нравится, господин Дос-кун? — Николай, не скрывая удивления, параллельно с восхищением, рассматривал все эмоции и действия Достоевского. Брюнет лишь наслаждается подобным ассортиментом эмоций Гоголя и вздыхает. Не навосхищаться способности Николая натянуть улыбку в абсолютно любой ситуации.       — Верно. Не нравится, — произнеся конкретный ответ, брюнет потирает переносицу. — А на спине ты в действительности можешь меня донести? Я поистине не привык гулять по крышам, понимаешь, Коля.       — Нет проблем, Ваше превосходительство! — Яновский грациозно поклоняется по пояс и улыбается.

***

      — С чего вдруг решился на подобные прогулки? — Достоевский закутывается в одеяло, наблюдая за гуляющим по поверхности Гоголем, который, слава богу, ещё не полез на башни, прогуливаться. — Что-то случилось. Это утверждение.       — А когда на то требовались причины, мой ненаглядный Дос-кун? — Гоголь мелькает из стороны в сторону, подробно рассматривая ночной пейзаж, в то время как Достоевский предпочёл остаться в стороне, подальше от сильных порывов ветерка, что резвился в ночное время суток. — Ну, да, кое-что, так и случилось, господин Дос-кун, — как ни в чем не бывало, расслабленной интонацией молвит Николай, расставляя руки в свободных направлениях, в попытке попасть под поток ветра.       — Интересно, — Фёдор садится на край поверхности башни и облокачивается о собственные колени, на что Николай позади томно вздыхает и присаживается рядом, свесив всего одну ногу. — Повествовать будешь, или что-то сделать во имя заключения «контракта»? — Фёдор характерно показывает «кавычки» указательным и средним пальцами обеих рук.       — А если я выберу второе, сия великолепие? — Гоголь хитро улыбается, через секунду получая щелбан. Говорить честно, Яновскому и отнюдь не до смеха, на его плечах слишком много обязанностей, но выработанная защитная реакция, образовавшаяся ещё с детства, даёт свои плоды. — Ай!       — Выкладывай, — Достоевский злорадно улыбается, наблюдая за ворчливым Николаем, что потирает лоб от полученного смертельно-больного ушиба.       — Ай-яй-яй, Дос-кун, ну где же Ваши эстетичные нормы! Неатмосферно! — капризничает Гоголь, «как бы кстати», на что брюнет чуть смеётся, тихо и практически незаметно, шустро устраивая голову на чужом плече. — Ладно, — Гоголь вздыхает, и улыбка с лица моментально исчезает. Нехарактерная ему серьёзность вновь заиграла отчетливыми мазками на столь уставшем, без напряжения мышц, лице. Сразу показываются столь заметные синяки под глазами, очертания лица от истощения, как бы он не ел, и в каких бы количествах, оно не пропадёт. Гоголь без улыбки просто обреченный и уставший — это есть факт. Это и есть Гоголь. Настоящий, которого он потерял так давно. — Народ собрался устраивать восстание против Вашей власти. Стратегию продумали, к опытным мастерам своего дела преуспели обратиться… — Гоголь громко сглатывает ком в горле. — Они поручили Ваше убийство на меня, и я должен буду предпринять меры…       — Убьешь? — равнодушно задаёт вопрос Фёдор, кладя ладонь на бледное запястье Гоголя. Беглец тут же агрессивно-активно мотает головой, от чего коса врезается в затылок Достоевского, но брюнет каких-либо мер против сего «нападения» не предпринимает.       — Нет. Я хочу Вас спасти, а не убить, в данной ситуации я хочу Вас уберечь, я клянусь, — Яновский вздыхает, смотря вниз, на землю, что находится высоко от башен.       — Я постараюсь выполнить всё, что ты сможешь придумать, — ответно смягчает свою позицию подколов Достоевский, как бы «обрывая шипы» с красной розы, что колко поселилась во внутреннем мире брюнета, показывая наружу лишь свои острия. — Ты не целовался за эти 180 дней и ночей без меня? Чистейший вопрос без какой-либо смысловой нагрузки, молвлю с белёсой душой без подвоха.       — Хм, — Гоголь чуть удивляется столь резкой смены темы, причём на подобные светские разговоры, но улыбка тут же начинает цвести на его устах. Жертва гетерохромии с мягкими мазками-цветами на оттенках радужек вздыхает, потягивая запястье, чересчур обильно залитое кровью от единого положения за весь диалог. — Вы за кого меня принимаете, господин Фёдор Михайлович! Чист душой, не грешен, и не занимался я подобного рода деятельности за эти пол года.       — Как забавно, — Достоевский устало улыбается, пальцами перебегая от кисти Николая к локтю. Некое развлечение, а действия каких-либо официальных или важных намерений не имеют. — Я схож в чистоте твоей души.       — Поразительно, господин Фёдор, — чуть не вымолвив пристранную кличку, что резким воспоминанием очертилась в голове, Николай подминает слова, криво-косо произнося все в официальном тоне. На «ты» со стороны Гоголя они так и не перешли.       — Не желаешь научиться? — взгляд темно-аметистовых очей холодком чувствуется в районе правого запястья Гоголя. Сказать бы, каким тоном проговаривал подобные высказывания Достоевский, да словом не описать! Настолько спокойно, словно каждый день подобной деятельностью занимается. Щеки Николая постепенно заявляются кровью, впервые придавая элементы жизни на бледной коже.       — Ну…быть может и да, — Гоголь умиротворенно цветёт в улыбке, на что брюнет устало вздыхает и, явно не по своей воле, поднимает свою голову с плеча пепельного, недовольно фыркая засчет отстранения от столь прекрасно нагретого его щекой места. — Погодите, Дос-кун, Вы на серьезе такие желания соизволите иметь?       — Вполне, — как ни в чем ни бывало отвечает привычным официальным тоном Фёдор, заправляя пепельную прядь волос за ухо. Гоголь удивленно расценивает происходящую ситуацию, что Достоевского лишь забавит и побуждает на развитие действий. — А что, неужели так и нецелованным планируешь всю жизнь просеивать?       — Да не умею я целоваться, Ваше превосходительство, всего-то, — Яновский драматично закатывает глаза, чуть поднимая голову и глядя прямо в ночное небо.       — Ну, я же аналогично, Коль, — Достоевский слабовато улыбается, а Гоголю открывается наипрекраснейший взор на прекрасный оттенок темно-аметистовых очей. Точно, словно горная порода, радужка тёмных глаз озаряется освещением луны и янтарного отражения света в радужках пепельного. — Сударь, не соизволите головушку свою, чистейшую, ко мне преподнести?       — Не отрубленную случаем, мой милый господин? — Николай усмехается и наклоняет голову, позволяя непослушным прядкам челки упасть на глаза. Достоевский повторно заправляет нежеланные пряди волос за ухо и скрещивает руки за чужой шеей. — Я правда понятия не имею о технике поцелуя.       — Когда я тебе не верил? — на выдохе смеётся Достоевский, опустошая организм оставшимся воздухом и загоняя в легкие новый поток, после аккуратно прикасаясь к обветренным бледным губам Николая. Да, ни один из них не соврал — целоваться они, по честию и великодушию, не умеют и не умели вовсе. Потому и данная прелюдия — лишь словно детское забавие, между неумелыми партнерами, но этого Гоголю весьма предостаточно, дабы почувствовать себя чертовым астматиком и потерять все связи со внешним воздухом сего мира. — Я выгляжу, как идиот, — дурачится Достоевский, сиесекундно отстраняясь от столь разгоряченных губ Николая, что прекрасно контрастируют с холодной температурой Фёдора.       — Я с Вами на пару, — Гоголь хитро щурит гетерохромные глазки, осторожно утыкаясь в шею брюнета и посмеиваясь. Некая защитная реакция от нагнанного смущения, что Достоевский прекрасно понимает и не осуждает. Пусть смеётся, ему же легче. На курсы психологии Фёдор не записывался, к слову. Никогда. Тонкие пальцы, с обкусанными подушечками, довольно и аккуратно зарываются в пепельные пряди волос, на что Гоголь то ль стонет, подобно киту, но тихо, то ль мурчит, подобно коту, довольно издавая протяжное «р-р-р», только сердечек в глазных яблоках не достаёт. — Я не знаю по какому принципу будет проходить завтрашнее собрание народу. Но, пока я буду уверен, что сия операция в моем исполнении пройдёт успешно. Я заберу Вас так же через верхнюю часть дворца, господин Дос-кун.       — Я понимаю, — Фёдор постепенно оттягивает прядки пепельной шевелюры, аккуратно процеживая жидкие волосинки меж собственных пальцев, поводя подушечками от одного фрагмента черепа к другому. Гоголь замолкает на некоторое время, не понять какова на то причина: анекдота Достоевский не распознал, иль в молчанку азартом сыгрануть решился. Но, победу в любом случае одержал бы аристократ, не будь то Николай. — Устал, погляжу?       — Глядите, глядите, господин Фёдор Михайлович, — Гоголь кладёт голову на чужие колени, так и не решившись на такие приличия, как осведомление о разрешении. — Сегодня, как раз таки, и были переговоры с главными путеводными стратегиями данной группировки. И туда попасть я должен был в обязательстве.       — И что же Ваши сдвиги-гении молвили? — Достоевский равнодушно закутывает и театрально цокает, в унисон с выдохом. Но все же, то, что напридумывали крестьяне в качестве возмездия столь долгого, но выгодного крепостничество — сплошная забава.       — Собираются захватывать дворец японских аристократов, да покои Вашего отца. Ну и Ваши владения, в соответствии, — Николай устало вздыхает, без интереса оглядывая вид с высокого взора. — Я не придумал, что делать с Дазаями. И не придумаю вовсе, я ни черта не стратег, Фёдор Михайлович, — Гоголь ёжится, тут же устремляя зрачки на дальнем здании покоев японских земель. — Мне не придумать какой-либо разумной совокупности действий. Я буду действовать лишь в темпе того, как поведёт судьба. Я не умею контролировать ситуацию.       — Ситуацию в состоянии контролировать я, Николай Васильевич, — Достоевский слабо улыбается, складывая пальцы рук в замок, после подробно стараясь устремить взгляд на объект заострения внимания его спутника, лежащего на коленях. — И я вполне способен помочь тебе с построением плана в течение дня.       — Это не нужно, — Гоголь улыбается, поворачивая голову и обустраивая макушку так, дабы взгляды Фёдора и Николая находились положении «сверху вниз». — Мне требуется красный бархат, господин Дос-кун. Не соизволите подать Вашему покорному слуге сия материалы?       — А мой покорный слуга не исповедает, зачем же ему красный бархат? — Достоевский хитро улыбается, доставая заветную карту Гоголя. Янтароглазый тут же утыкается в чужое плечо начав смеяться, но брюнет на то быстро подталкивает его в грудь от себя и протягивает заветный предмет азартных игр между указательным и средним пальцами левой руки. Гоголя лишь выдыхает и забирает карту. — Забирай свой элемент декора. Спустимся — отдам бархат. Думаю, тебе стоит выспаться, так что предпочту твоё скорейшее возвращение на то местоположение, где ты проживаешь.       — Даже с Вами не позволите полежать? — Гоголь разочарованно хлопает веками. Брюнет бурчит что-то не разборчивое себе под нос, после пуская в дело шёпот «Кто сказал, что нет», а далее проходя по башне и открывая ключами старую затворную дверь. Одобрительный скрип.       — Тут была лестница? — Гоголя поражает его кратковременная память. Как он мог забыть, что эта дверь не склад, а лестница в проход второго этажа владений Фёдора?       — Ну да. Но моё предложение находиться у тебя на спине симпатизировало мне больше, для развития желанного моего действия, — Фёдор лениво потягивается и, взяв зажжённый канделябр со стены аккуратно спускается по лестнице.       — Какие непристойные, но продуманные действия, ох, отрубленная моя голова в грядущем будущем прямо кипит, — пепельный вздыхает и направляется вслед за Достоевским. Тот лишь подаёт новую порцию щелбана за «отрубленную голову» и ворчливо бубнит себе под нос очередную лекцию про подобного рода шутки. Гоголь лишь усмехается. Да и, по откровению и честию, Николай и не собирался спать в сегодняшнюю ночь. Оставался на его плечах лишь вопрос где провести остаток этой мглы ночного созерцания, и наверняка, вариант с Фёдором был один из наилучших и наикомфортнейших. Причём, скорее всего, для них обоих. Дни Николая и Фёдора до нельзя однообразны, словно реприза всего произведения какого-либо венского композитора. Консерватории, музыкальные учреждения, учреждения для воспитания в кавалерии, почти у каждой живой души, что имеет хоть какую-то вероятность в достатке, день — сплошная мука. До пепельного информация доходит значительно медленно, ведь он вспоминает про закрытую затворкой дверь, а ключи тут не помогут. Как они в комнату то попадут? А после мысль улетучивается, ведь районы подсознания начали ритмично стучать в унисон с сердцебиением об оправдании. И правда, Готорн никогда не расценит подобный рацион сна, когда уже на следующий день у тебя восстание, а ты ещё и в одиночку возглавляешь целый поход. Это действительно заставляет напрячься и слегка ослабить улыбку на устах, но, черта с два, аристократ подметит любое изменение позиции лица.       — Почему ты не предаешь их сразу? — Достоевский подходит к двери, спокойно открывая ее, чуть дергая за ручку. Канделябр вновь освещает янтарные очи Николая, на что беглец лишь устало вздыхает, чуть посмеиваясь на выдохе. Гетерохромные глаза слегка щурятся, карта покорно кажется на прикроватную тумбу, а брюнет лишь запирает дверь ключами и затворкой.       — Дверь была не закрыта? — откладывая предыдущий вопрос на дальний план, Николай интересуется «самым необходимым». Аметистовые глаза недовольно щурятся, брови вопросительно вскидываются, показывая все недовольство от столь грубого игнора вопроса. Достоевский не ответит, пока не получит ответ на заданный вопрос, и Гоголь как никогда это понимает. Придуривается? Прячется от ответа? Нет. — Я не знаю ответа на данный вопрос, Ваше превосходительство.       — Тебя заставили? — Фёдор Михайлович так и сверлит в Николае дыру своими глубокими аметистовыми глазами. Да, Яновский однажды видал самый настоящий аметист, словно с Уральских гор, столь чистый, прозрачный и такой же глубокий. Разновидности топазов тоже отлично опишут столь восхитительный цвет глаз русского аристократа.       — Нет, — Гоголь скрещивает руки на груди, после оглядывая комнату по всем углам. Нет, ну убежать от вопроса он, конечно, безумно хотел, но всё же разочаровывать и без того потерянного Достоевского он никогда не желал. Так что, отвечал он конкретикой. — Я действительно не понимаю. Но…один парень. Нет-нет, не подумайте, никакой симпатии или измены, господин Дос-кун! Просто…страшно за него. Мне хотелось бы, — Гоголь замолкает. Резко и обрывисто.       — Николай, я не люблю, когда люди не договаривают, — Фёдор ворчливо скрещивает руки на груди, после фыркая, недовольно и критично.       — Спасти всех. Я глупец, и вновь расслаиваюсь, чтобы спасти одновременно всех, кого желаю, — Николай сдувает прядь челки с лица и улыбается уголками губ. Хочется плакать.       — Быть может, ты и глупец, но не бессердечен. Знаешь, я редко вижу людей, которые, подобны тебе: делают всё, ради всех, и умеют прекрасно совладать своими эмоциями, прикрываясь под улыбками. Я обучился апатии, и только, я не могу улыбаться не по своей воле так же непоколебимо и неподдельно, как ты, — Достоевский треплет чужую макушку, после подходя к деревянному столику, подробно и внушающие звеня ключами на кольце, после фыркая и нашептывая себе под нос что-то, что, похоже, могло помочь отыскать нужный. — Меня так поразило найти беглеца в запрещённом месте прогулок для меня. У меня никогда не было общения, а Осаму лишь цирк, что мог сыграть со мной партию. Но я всегда выигрывал. А ты настолько непредсказуем в плане ходов, что я порой в действительности не понимал, как ты пойдёшь. Знаешь почему?       — И почему же? — Гоголь выслушивал лекции Достоевского достаточно часто, и каждое повествование всегда было грациозно и интеллектуально. Не сказать, что Яновский был глуп, нет, наоборот же, сам русский аристократ расценивал его как достойного собеседника. Но Николай всю жизнь думал, что до уровня брюнета ему ещё очень далеко.       — Потому что ты — хаос, Коля, — победный звон ключами и открытие шкафчика. Характерный шорох, а после брюнет начинает подробно выискивать что-то в данном хранилище бумаг и потусторонних предметов. — Твои действия настолько хаотичны, что мой разум не способен понять то, что творится у тебя в голове. Мой внутренний перфекционист не выносит твой разум, в котором творится черти-что, но это нравится мне. До безумия, ведь я так давно желаю побыть с кем-то на одной волне. Нет, то есть, на разных мышлениях, но на разном уровне ума. Ты олицетворение хаоса, но это поистине превосходно.       — Но раз уж я хаос, не означает ли это всю мою энергию проблем? Неужели, это не означает то, что я несу за собой лишь бардак сего мира, и что мое подсознание нацелено на неопределенные задумки, что приносят другим проблемы? — Гоголь молчит на секунды, после понимая, что он проговаривает свои фразы на слишком уж серьёзном тоне. Задумался.       — Эти проблемы предоставляют прекрасную возможность продумать новую стратегию против такого непредсказуемого подсознания, — аметистовоглазый все же приостанавливает свою грандиозную речь, доставая из шкафа бархатную ткань бордового оттенка. После брюнет подходит к блондину, протягивая сей предмет, что так был нужен Гоголю ранее. — Не могу предсказать, зачем он тебе, но если ты желаешь что-то сшить, то я буду не прочь, если ты будешь заниматься данным занятием не во мраке ночи на каком-либо камне, озарённый лунным светом, а в моей комнате.       — Вы благородны и красноречивы, господин Фёдор, — Гоголь улыбается уголками губ, кланяясь в пояс. Брюнет ворчливо треплет его макушку, показывая жест «поднимайся», ибо данные обычаи уважения его никогда не насыщали какой-либо мотивацией или гордостью. Это даже раздражало. — Спасибо! Клянусь, по окончанию работы испарюсь.       — Стихотворения решил повествовать? — Достоевский усмехается, после отходя к постель и погружаясь на неё всем телом. — Не торопись.       — Конечно, — Николай улыбается, наблюдая, как Фёдор покорно и уважительно поворачивается к стенке. Ну, а Гоголь, собственно, достаёт из старой, дряхлой почтальонки небольшой скрученный лист бумаги, после аккуратно и тихо разворачивая его, остаорожно погружая свёрток на стол и придерживая углы сего изделия небольшими баночками чернил. Какие-то новые, какие-то истраченные, но главное, что держат. А после бледные руки хватаются за иголку с ниткой, достанные из той же почтальонки, покорно и бегло создавая попытки вставить нить в иглу. И оно получается! Николай молчит, но внутренне победно визжит от столь достойного успеха в его жизни. А после, зубами оборвав красную нить, все терпение и сосредоточенность пепельного, которых, вроде бы, и никогда не было, моментально воскресли из гробов живых, в те же секунды отдаваясь во внимание столь кропотливого занятия. И Яновский доволен. Тем, что у него есть такая способность сосредоточиться. Достоевский же, засыпает довольно быстро для своего рациона и отсутствующего режима сна. Спокойно сопит на своей кровати, пока Николай кропотливо прошивает каждую деталь, стрижёт моментами бархат ножницами, а иногда и слышались неизведанные скрипы, явно чего-то механического. Иглы, ткань, вдевание, истерзанные руки Гоголя от покалываний и отрывание нитей. Четвертый час утра тикает, и Яновский устало вздыхает, закончив свое творение, после покорно и аккуратно сворачивает, бесшумно кладя под подушку Достоевского. Свиток моментально пропадает в почтальонке, как и останки ткани, что могли образовать что-то разумное. Все следы творческой деятельности отправляются в задний карман предмета для хранения, ножницы и нити тут же так же бесшумно погружаются обратно на своё предыдущее местоположение. Пепельный довольно и расслабленно горбится, тут же выпрямляясь и похрустывая позвонками, но только, чтобы Фёдор не проснулся. Затворка аккуратно отпирается, ключи с тумбочки Достоевского шустро мелькают в руках Гоголя и тот открывает замок, дабы утренние похождения Ивана не закончились недопониманием или пробуждения Федора. А вот кому не знать, чем янтароглазому, как он коварен, не выспавшись! Карта так же быстро оказывается в запястьях беглеца, после чего тот аккуратно накрепляет данный объект на глаз со шрамом. Это забавно. Это защитная маска, ее элемент. Николай прощально гладит брюнета по плечу, тут же, как в самых различных фильмах и сказах открывая дверцы окна и чуть не прыгая с него, естественно, до сего момента закрыв, дабы Достоевского не продуло. Гоголь спускается по небольшой трубе, тут же спрыгивая на расстоянии метра, если не более, от земли. В кустах потаился Альберт, довольно посапывающий и видящий девятый сон. Беглец тихо подбегает к своему заветному источнику передвижения, наблюдая за новым рассветом. Небо ещё во мраке, звёзды ещё существуют на небе, но в самой дали, за горами виднеются лучи солнца. Скоро светает. Конь же, от столь ощутимого восхищения рассветом в дыхании своего неуклюжего хозяина, просыпается и недовольно фыркает, мол, а какого черта ты так долго. Яновский пожимает плечами, невинно хлопая глазками, на что животное только одергивает головой, показывая своё негодование, ибо не ему ли было наблюдать за Фёдором, да Николаем на башне? Ладно, к моменту смелых действий со стороны Достоевского он уже заснул, но не доволен! Николай лишь наблюдает, как ворчливое существо поднимается, отряхиваясь и подходя ближе, дабы и сам наездник то смог залезть. Ну, мило, не поспоришь. Благодарность беглеца выразиться от души оторванным кубиком сахара, который он хотел бы съесть вместо своего коня. Но, такова судьба, такова судьба… Конь послушно цокает копытами о давно высохшую грязь весенней поры. Его наездник не перестаёт восхищаться озарением неба цветом утренних лучей, небо переливается розовыми красками, смешивающихся в фиолетовый засчет ещё уходящее ночное небо с горизонта. Яновский обожал встречать рассвет, думаю, это уже упоминалось. И никогда не перестанет обожать.       — Эй, ленивая и сгоревшая собака! — рыжий пинает спящего на подоконнике чайника в бок ногой, на которой красуется криво надетый носок. Николай морщится, поднимая отёкшую шею с нагретого щекой места на деревянной стенке подоконника. Яновский тут же врубает легкий подзатыльник своему побудителю, после так же одаривая пинком в бедро, на что небесно-голубые глаза гневно сощуриваются, но продолжать ребячество у Топаза желания нет.       — Почему сгоревшая? — гетерохромные глазки невинно хлопают, на что Карма закутывает глаза и драматично прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу. Гоголь хитро улыбается, спрыгивая с кровати. Карма — ходячая шутка. И вот, главная жертва сия клоуна Николая Яновского, который с удовольствием одарит его зад пинком и голову хлопком.       — Потому что, — Карма закусывает щеку изнутри и задумывается, даже чуть дуется, пока не ощущает капельки крови во рту. — Потому что цвет волос такой же, как у пепла, погоревшего. Да и вообще, мы же прекрасно знаем о твоих ожогах!       — Знаем-знаем, — Гоголь вздыхает, поправляя прядь волос. — Мне кое-что рассказать нужно. Присядешь?       — Идиот. Ладно.

***

Гоголь собирает все самое необходимое. Почтальонка, во внутреннем кармане красуется то самое что-то, во внешнем красуется кинжал и револьвер, любезно подаренный дорогим наставником. В основном и самом большом кармане поместился пакет песка, дабы бросить кому-либо с лицо, естественно, по совету Готорна; бутылек спирта и три пачки спичек. На искренний случай, бинты, пару пачек льда, что не успеет растаять до начала восстания. Все поддельные, и не только, документы, остаются в деревянном общежитии посреди леса, все лишние предметы, что могут воспламениться не по плану также остаются в этом дьявольском месте. Гоголь молчал. Взгляд не был наполнен жизнью, и даже, когда Натаниэль смилостивился и позволил надеть карту на глаз. И вправду, Достоевский до чертиков прав, когда снимает эту карту, она и вправду работает по принципу своеобразного «включения» образа. Две ленточки, чёрная и белая, так и выжившие после всех преград и прекрасно пламенившиеся, но подаренные Фёдором, тайком погружаются в почтальонку. И в помещение заходит сам организатор всех этих проблем, сам приспешник дьявола, Натаниэль Готорн. Подробно рассматривает помещение, проверяет шкафчики на наличие оставленных документов и одобрительно кивает с тихим «угу». Николай молчит, глядя на наставника, на что тот лишь поправляет почтальонку на плече того и треплет по волосам. И улыбка… настолько фальшивая, что хочется блевать. Гоголь понимал, насколько этот человек травмирован после смерти супруги, но неизведанное отвращение так и проявлялось, беспричинно и резко.       — Если возникнут проблемы, я с радостью помогу тебе, — седовласый берет ключи с тумбочки и медленным уверенным шагом направляется к двери. Гоголь лишь прощально прикладывает ладонь к стеклу и выдыхает, после тут же следуя за наставником. Янтароглазый шустро пробирается за дверь под рукой Готорна, рассматривая однообразные деревянные стены с характерным рельефом.       — В этом нет необходимости, — Николай вздыхает, поникая головой. Он боялся накосячить, прямо сейчас в его руках судьба Фёдора, Сигмы и Осаму одновременно. Карма…он понятия не имел, что делать с Топазом. Рыжик отправится под руководством Фукудзавы, боевые способности того были наилучшими, да, голубоглазый был в родной безопасности. Но не предаст ли? Воспримет ли? Поверит ли? Доверится ли? Сможет ли принять выбор Гоголя, доверится тому выражению, под которым представится Достоевский? Что он хороший? Яновский чувствовал нарастающее раздумье, бездонную впадину, в которую он падает каждую ночь во сновидениях, предпочтя спать реже и меньше, дабы не видеть новые способы своей кончины. Он уже знал, какая у него судьба. И нет, не сгореть. Его повесят за предательство, но его главная цель — это Фёдор Михайлович и Дазаи. И это страшно. Действительно страшно, для обыкновенного подростка с потерянным детством.

***

      — Граждане, мои печальные собратья-крестьяне! — заводит шарманку Готорн, перекручивая торжественную речь, наполненную чувствительной ложью. Гоголь спокойно пасётся в сторонке, подробно разглядывая кивающих крестьян, что так свободно готовы вот так и отдаться во владения воин. Нет, Николаю их не жаль. Они противны, они поддельные, ощущение, словно псины ведутся на корм, который ведёт к обрыву. Карма молчит, наблюдая за состоянием своего сожителя, тихо отходя и отворачиваясь, печально глядя на Фукудзаву. И похоже, тот тоже не в восторге от происходящего. Гоголь, не то, чтобы обращал внимание на тех, кто не соглашался на данные прелюдии, но заприметил одну персону. И да, не прогадал. Это Иван! Иван Гончаров! Яновский шустро юркает за небольшой стенд, где и расположился Готорн со своей чертовой речью, после моментально подбегая к дворецкому. Тот сначала и не распознаёт личность, что предстала перед ним, но после его глаза предательски сверкают, словно мать встретила ребёнка. Он испугался, не ожидал, но хоть что-то, да понял.       — Иван! — Гоголь задыхается, нервно оборачиваясь ежесекундно, не заметил ли кто таковое общение из членов воровской шайки. — Иван, прошу не возвращайтесь во дворец! Это восстание. Не беспокойтесь за господин Фёдора. Он под моим присмотром, я обязательно вытащу его. Если Вы пойдёте следом, я не смогу Вас спасти, пожалуйста! — Гоголь переходит во все виды мольб, только бы Гончаров не ответил что-то на подобии «Умереть ради хозяина».       — Вы гарантируете сохранность господина Достоевского, Николай? — сребровласый аккуратно поглаживает своего «воспитанника» в прошлом по плечу, на что тот лишь нервозно кивает, глядя в ярко-голубые очи. И Иван верит. Верит всей душой, сердце в то, что Яновский ни за что не предаст Достоевского. — Я доверяюсь Вам. Но я обязан буду увидеть его. Живым.       — Обязательно! — Николай улыбается. Кто же знает, что в голове у этого хаотичного мировоззрения, хаоса порядка действий и цепочек мышления. Гоголь вообще не гарантирует свою жизнь, но он будет бороться, потому что он умеет. Беглец быстро отбегает от Гончарова обратно на своё предыдущее местоположение. Его отход подметил только Карма, на данный момент безэмоционально глядящий на вернувшегося друга. Речь заканчивается. Слышатся крики, поддакивания, хоровые рассуждения, но Гоголь узнал лишь одно, и этого было предостаточно: народу будет много. И обвернуть всех около своего хаотичного мышления не получится, нужно что-то придумать, прямо сейчас. Срочно. Можно ли отдать им спички со спиртом, дав указ решить это самостоятельно? Нет, нужно поджечь самостоятельно и нырнуть туда, прямо в пламя, дабы дать прикид того, кто возглавляет это действие. Точно, секретная комната в запретное заведение библиотеки. Тогда Гоголь сумеет быстро выбежать к лестнице вперёд восстания. Главное, чтобы Фёдор успел схватиться и в нужном ритме «viva» выберется на башню. На виолончели же подобное играют…? Гоголь седлает Альберта, направляясь вслед за Готорном на его старенькой коняшке, хрупкой и невыносливой. Но шустрой. Сказать честно, Готорн разошёлся. Целое восстание, уйма людей, и три группы, поделённые сразу на три части: Михаил, Сигма и Осаму, Фёдор. И, сказать честно, Яновский вовсе не понимал, причём тут японский аристократы! Понятия не имел, даже представления. Причём тут зоны Японии, если уж Натаниэль все эти времена проживал на территории Российской Империи? Пепельный не понимал, лишь исподлобья поглядывал на зловещую усмешку Готорна и нервные перебирания рукавов Кармы. Он предаст… Яновский, похоже, так расценил своего товарища. Зря все это, но без союзников ему не выжить…а их, похоже, и не будет. Николая подтягивают за ухо худые руки с костяшками, что принадлежали Готорну. Торжественное объявление лидеров группировок, представления Гоголя как «лучшего ученика, который сможет справиться с Достоевским в одиночку!», и народ только окликивает и кричит. Яновский молчит, словно на похоронах, быстро отгоняя Альберта от наставника и прощально улыбаясь. После, он спокойно ступает на зону тропы, что ведёт в сторону дворца Фёдора. Большое количество крестьян вместе с ним, и черт, ему страшно, ему до безумия страшно, он может не справиться! Но он знает стратегию, он продумал все, у него есть запасные варианты, у него есть Фёдор, и цель спасти его. Наверное. Мысли, раздумья, повторение нашёптывания плана настолько тихо, что сам Николай не слышит, что говорит. И наконец перед ним заветное помещение, Гоголь спрыгивает со своего коня и запрягает его стоять под окном комнаты Достоевского, оправдав это удобным местом, где огонь до его драгоценного друга-питомца не дойдёт. Но крестьяне и не особо волновались касаемо этого, лишь застали в руках бутылку спирта и пачки спичек. Две падают на землю, и Гоголь грациозно показывает на них ладонью, мол «это ваши», а далее заливает лист бумаги, достанный из почтальонки, спиртом. Дверь выламывается, Николай жестом показывает знак «остановки» ладонью, и кидает намоченный лист на ковёр, аккуратно зажигая спичку и кидая на изделие. Оно пламенится, тут же, пустеющий холл загорается яркими языками огня, а Яновский, как и планировал, шустро прыгает в огонь, показывая жест начала. Нет, ожогам, что он получил ещё в далеком детстве, уже ничего не страшно. Крестьяне яростно бегут, а беглец тут же забегает в закрытое холодное помещение. Конечно, был вариант выпроводить Достоевского из дворца через этот проход, но на этой зоне абсолютно все будет в огне к тому моменту, пока они пройдут. Ноги бегут, словно ватные, но через кровь и жар, через стуки в висках, Гоголь вваливается в библиотеку и тут же бежит через дверь к лестнице. Крестьяне разрушают только первый этаж, стража отчаянно убивает собственный народ, в попытке защитить дворец и отстоять свою позицию, но огонь слишком шустро распространяется по всем владениям Достоевского младшего, отчаянные воины не могут справиться с народом, что намного сильнее в огромном скоплении людей. Задыхаясь, Гоголю врывается в комнату Фёдора Михайловича, что, ясна луна, тут же одаривает его слабой улыбкой будучи уже собранным. Господи, как же Яновский рад. Секундное объятье, что создал, к слову, Достоевский, поглаживая бедного Николая по голове. Пепельный улыбается, тут же открывая окна и глядя на зону, где их поджидает преданный Альберт, что уже в который раз сопровождает своего наездника в преступной деятельности.       — По трубе! — восклицает Николай, тут же глядя на металлический предмет, покорно ведущий к самой земле. Достоевский устало вздыхает, тут же подходя к окну и поправляя шапку-ушанку на голове. Что уже сказать, подарок от покорного прародителя, что был единственным адекватом, не считая Фёдора, в этой дурацкой семье. Русский аристократ еле как зацепляется за металлическую черть, аккуратно съезжая вниз, но не удержавшись, собирается падать на спину случайно отпустив. Но его подхватывает Альберт, до чертиков умный конь! Гоголь спрыгивает следом, аккуратно запрыгивая на источник передвижения и дергая уздечку. — Ваш конь… Не хотите его забрать?       — Тацу умер 2 месяца назад, — Достоевский в своей привычной безэмоциональной манере аккуратно обнимает Гоголя со спины, кладя подбородок на плечо. Ничуть не печалит, такое впечатление он о себе создаёт. Одному Яновскому понятно, какое скопление горечи в данных словах. Пепельный «пинает» Альберта, на что тот трогается, а после пускает галопом, заслышав недовольные крики крестьян. Слышно только «Это Николай!» и «Он убегает!». — Что делать дальше, Николай?       — Отвезу Вас в безопасное место! — Гоголь довольно улыбается, шустро подгоняя своего коня куда подальше. Проворачивает невообразимые и непредсказуемые повороты, так что ни один пепел от огня, ничто не может его остановить или хоть как-то задеть Альберта.       — А ты? — Достоевский напрягается, глядя на сменяющиеся пейзажи от столь резкой качки и пространных действий Николая. Гоголь в ответ молчит, а Фёдор громко глотает. — Не вытворяй глупостей.       — Дазаи, — отчетливо проговаривает пепельный, выдыхая остатки воздуха и забегая в лес. Достоевский прикрывает глаза и молчит. — Я спасу их и обязательно вернусь к Вам, — не вернётся.       — Вернись, только вернись, ясно? — Фёдор Михайлович подмечает остановку и слезает с коня, послушно кивая и разглядывая место, куда его отвёз Николай.       — Обязательно, — Гоголь улыбается, показывая лишь маленький, но давно погоревший лесок. Да, он не завёз его далеко, дабы было легче выбраться позже, на случай, если он не придёт. — Скоро встретимся вновь, господин Дос-кун! — Если ты солгал, я буду проклянать тебя до конца своих дней, дабы ты попал далеко не в рай, — усмехается Фёдор, на что Яновский хохочет. — Конечно, Фёдор, — пепельный разворачивается и уезжает на Альберте по тропе из леса. Дворец японских аристократов совсем рядом, он в состоянии добежать за пару минут. И да, он уверен в том, что Дазаи будут живы. Он сделает все для этого. Цоканья не прекращаются, копыта уверенно постукивают о землю и Гоголь ступает на разгоряченную землю, прямо так и вызывающую неприятную ностальгию от детских воспоминаний. Конь резко издаёт болезненный стон, его ноги подкашиваются и он падает на землю вместе с Николаем. Гоголя хватают за шиворот.       — Поганец! Сбежал! — разъяренная рожа Александра Сергеевича предстала пред душенным Гоголем прямо сейчас. Янтарный глаз ловко направляет свой взор на состояние коня, и да, Пушкин подстрелил его ногу. Кровь стекает с белоснежной шёрстки струей прямо в землю, одаривая и без того сожжённые плодородия новым источник жидкости. — Да я убью тебя, паразит! Где Фёдор!?       — Не скажу, — хитро улыбается Яновский, тут же получая пощечину до крови во рту. Рядом оказывается Сакагучи, который, похоже, только что расправился с охраной дворца японских аристократов. Гоголя валят на землю, придерживая за волосы и заставляя покорно склонить голову к земле, выплевывая кровь изо рта, что образовалась засчет прикусывания щеки.       — Анго, расправься с ним! — Пушкин суёт в руки брюнета револьвер, отходя от беглеца и довольно улыбаясь, глядя на молчаливого стратега в очках, держащего револьвер в направлении Николая.       — Анго, не смей расправляться с ним, — знакомый голос приводит Яновского в чувства, от того один зрелый миру янтарный глаз завороженно глядит на обладателя карих глаз и каштановых волос рядом. Пушкин замолкает, ища дополнительное оружие, дабы стрельнуть в Осаму, но нынешний револьвер, что находился в руках в Сакагучи с разжатым курком медленно перенаправляется на шатена. Гоголь понимает ситуацию и дергается, тут же поднимая голову, игнорируя абсолютно все боли, что противоречили возможности двигаться.       — Не стреляйте! — выкрикивает Яновский, безнадежно глядя на Анго в положении «снизу вверх». Изумрудные глаза равнодушно глядят на него, после револьвер заметно напрягает свои механизмы, дабы стрельнуть. И Сакагучи стреляет, моментально в унисон с зажатием курка направив оружие на Пушкина. Александр Сергеевич получает пулю в живот, а брюнет шустро поднимает Гоголя на ноги и слабо улыбается.       — Не посчитайте эгоистом, господин Николай, сие действия я сделал вовсе не из-за Осаму, — Сакагучи берет запястья беглеца в свои собственные и активно жестикулирует, даже со сплетенными пальцами. — Я поистине восхищён аристократами и никогда не разделял мнения с Натаниэлем Готорном. Благодаря Вам, ведь Ваша накидка тогда, ещё во времена моей бедности и молодости, спасла мне жизнь от холода.       — Ох, Гоголь, прекрасная у тебя репутация, — Осаму усмехается, а Николай застывает. Это и вправду тот крестьянин, к которому беглец проявил милосердие? Это прекрасно! Он спас жизнь, он помог, он оказался полезен! Он смог, смог помочь, все не так уж и потеряно! Но Анго тут же замирает, отталкивая от себя Николая, будучи тем, в кого воткнули нож со спины. Пушкин. И не зря же он столь вынослив. Дазай младший тут же стреляет второй раз в члена шайки, на что тот издаёт предсмертный вздох и… скончался. Но что с Сакагучи? Яновский тут же бросается к умирающему брюнету, но его придерживает шатен. — Николай. Наша с ним давняя цель — спасти тебя. Это норма.       — Норма? Господин Осаму, это далеко не норма! Я не могу оставить человека… — Гоголь паникует, глядя на два бездыханных тела, а точнее, одно из которых «ещё дышит». А Достоевский? А Сигма? Где Сигма? — Что мне делать? Я не понимаю!       — Николай, — шатен заряжает слабую пощечину, дабы привести пепельного в себя, хватая за руку и ведя за собой. — Гоголь. Мы знаем, каково это, но это требуется. Это наша нужда. Не в этой жизни.       — Что мне делать? — Николай шепчет это, спрашивает, переспрашивает и бурчит под нос по нескольку раз, сжимая глаза от настигающего морального разрушения. Где он? Почему? Что с Сигмой? — То, что ты желаешь, — Дазай младший вздыхает, глядя на крестьян вдали. После освобождает запястье Яновского от крепкой хватки, отходя в их сторону. — С ними разберусь я. На тебе Сигма! — шатен подмигивает. — Нет, я не могу совершить подобное второй раз! Вы со мной! — Гоголь подходит к японскому аристократу, но его запястья перехватывают чужие бледные руки. А после, краем глаза он замечает Натаниэля, что возглавляет этот отряд. — Вы умрете, господин Осаму! Это сумасшествие!       — Николай. Успокойся, идём, — Сигма спокойным тоном проговаривает это, хотя мелкая дрожь в голосе все так же присутствовала. Официальный тон, непоколебимая апатия, и двуколор ловко выводит Гоголя на обрыв со скалы, дабы у того не случился нервный срыв от настигающих проблем. И, Сигме и самому страшно, откровенно говоря. Страшно за Осаму, за Фёдора, за Николая. Он останавливается, глядя на угольки огня, что стремятся поглотить и сухую траву на этих скалах. — Всё будет нормально…       — Оно заметно, — наперекор себе грубит Гоголь, глядя на столь спокойного японского аристократа. Серебряные глаза наполняются бликами, но парень не плачет, только печалится, жалобно скулит, подобно щенку. Осаму убьют, он и сам это знает. — Ступайте, господин Сигма. Куда угодно, но бегите отсюда. Я решу абсолютно все и предприму все, что в моих силах.       — Нет, — Сигма скрещивает руки на шее пепельного, тут же утыкаясь Гоголю в плечо и замолчав, тяжело дышит. — Не время геройствовать. Осаму быть может уже мёртв, но я позволю без тех самых уговоров убить и тебя? Я похож на зверя? За кого ты меня принимаешь!       — За человека, который заслужил право жить и не терпел кошмары про сгорание долгие годы! — Яновский отталкивает двуколора, поворачивая в себе спиной и толкая в лопатки подальше со скалы. — Это опасно, понимаете? Это нужно, прошу, найдите рыжеволосого мальчика и окликните Кармой! Он… должен помочь. Если не предаст.       — Держи обещание, что я умею полное право вернуться за тобой! — двуколор оглядывается на Гоголя, на что тот неумело кивает и отворачивается к пасмурному небу. Сигма вздыхает и убегает. За Кармой. И за новыми идеями, как спасти Николая, хотя, вроде, опасность позади. Ай, да ни черта не позади! Перед ногой Гоголя приземляется пуля, после уголёк на земле загорается и сухая полоска травы располагается перед пепельным. Яновского хватают за шею, и да, это его «наставник». В ярости, душащий его прямо сейчас, крутя в руке револьвер. Гоголя валят к краю обрыва и направляют на него револьвер.       — Слишком много предательств за слишком короткий отрывок времени. Ты меня разочаровал, Ники, — седовласый щурит глаза, удобнее устраивая оружие в своих руках. Янтароглазый молчит, глядя пустоту обрыва и нервно сглатывая остатки воздуха, все ещё тряся руками от боли, хоть он на них и опирается. Разгоряченные запястья царапаются о шершавую траву под ними, Готорн заправляет прядь волос и крепче напрягает зажим курка, на что слышится до боли знакомый голос позади.       — Убери револьвер, кем бы ты там ни был, — Достоевский направляет такого же рода оружие на Готорна со спины. Янтароглазый готов отхлестать этого придурка заместо его учителей, зачем он пришёл сюда?! Жить надоело? Если надоело, то плевать, его цель — жизнь Фёдора!       — Ого, мы уж на «ты» перешли? Тогда прощайся со своим другом и спрыгивай со скалы, товарищ, — седовласый с улыбкой поглядывает на револьвер, пока не чувствует как Николай с треском и похрустыванием конечностей берет его руки в свои и стреляет последним патроном в пустоту. Готорн тут же пинает в грудь, но Яновский не особо обратил внимание на данное действие. — Мразота.       — Господин Натаниэль, это глупость, — пепельный улыбается, а Достоевский замолкает и вопросительно глядит на обоих.       — Натаниэль Готорн? — переспрашивает Фёдор, чуть опуская револьвер и разглядывая священника с ног до головы.       — Ох, мое почтение! Про мое имя прознал аристократ! — Готорн усмехается, после выкидывая уже истраченный револьвер со скалы. И треска даже не слышно. — Разобрался с японским аристократом, разберусь и с русским. Я отомщу за всё.       — «Записки Натаниэля Готорна», запретный отдел библиотеки, четвёртый стеллаж, третья полка 24 книга по алфавиту, начиная с буквы «Л», — продолжает Фёдор, подходя ближе к Готорну, но тот тут же развеивает угольки огня в его сторону и не позволяет приближаться к пепельному.       — Откуда у аристократов это?! — седовласый выбрасывает свои очки, безумно напуганно разглядывая столь спокойное выражение лица Достоевского с невесомой улыбкой уголками губ. А аметистовоглазый лишь доволен.       — Вы убили свою жену, Маргарет Митчелл, задумывая, что она подпишет наследство на Вас. Решили, что будете отравлять мышьяком постепенно подкладывая в пищу яд. Как только яда в организме стало предостаточно, она скончалась, но наследство не было подписано на Вашу персону, а после стражи доказали Вашу вину в убийстве, — Фёдор вздыхает, глядя на Николая, что, похоже, впервые о подобном слышал. — И Вы были последним, кто сидел в темнице моих владений в качестве пленника. Вас планировали повесить, но Вы смогли сбежать.       — Глупость! Клевета! — опровергает доказанные факты Натаниэль, пятясь назад. Гоголь сохраняет гробовое молчание, пока не подмечает, что Готорн в ослабленном состоянии. Глядит на Достоевского, аа кабы требую разрешения, после получая одобрительный кивок с улыбкой. Гоголь подставляет руку и седовласый спотыкается, трогаясь с обрыва в пустоту. Внизу озеро «без дна», темное и опасное, если судить по легендам. Николай выдохнул, а Фёдор начал продумывать планы, как высвободить Гоголя из языков пламени, что окружили его по самые концы.       — Господин Фёдор, а ведь пути назад нет! — забавится Николай через огонь протягивая руку Достоевскому, крепко хватая чужое запястье и смеясь. Брюнет его веселья, видимо, не разделяет, крепко сплетя пальцы и совершив попытку направить Гоголя на себя, но после поняв, что он просто сгорит. А вот это уже проблема, посерьёзней Натаниэля.       — Не время организовывать театральные постановки-драмы, Коль, — аметистовоглазый мелькает взглядом по посторонним предметом, не найдя предмета, что мог бы потушить огонь рядом.       — Самое время, Федя, — Гоголь до невозможности серьезно произносит ласковое имя Достоевского, на что тот явно неожиданно хлопает веками. — Помнишь, в самом детстве я поговаривал про кошмары?       — Гоголь! — Фёдор дергает его за руку, но тот лишь продолжает шуршать пальцами под перчаткой.       — Ну так вот! Я ещё ни разу не умирал, будучи потонувшим в воде! Вдруг у меня есть шанс? — Николай улыбается, оглядываясь на обрыв.       — Идиот, не вздумай даже! В ад прямиком отправишься! — брюнет все так же безнадежно ищет предмет спасения Гоголя из огня.       — Эй, Федя-Федя. Феденька, — продолжает нашептывать Николай, аккуратно вытягивая руку из крепкой хватки Фёдора, оставляя в его запястьях лишь бордовую перчатку. — В следующей жизни обязательно влюблюсь в тебя снова!       — Какой жизни, придурок?! — Достоевский чуть ли не самостоятельно готов пойти в огонь, но Гоголь его не подпустит. — Я повторяю, даже не думай!       — До встречи, Дос-кун! Николай падает, в точности как и его наставник. Фёдор каменеет, руки начинают судорожно дрожать, и он по своим дурацким людским привычкам, отходит от огня в более безопасное место. Падает на колени, чуть ли не трясётся, хотя и плакать то не умеет, не умел и разучился. Он умер. Он потонул?

Николай мёртв. Или это фокус?