С неба падала белая скорбь

Пойми: Глава 15

20.03.2006

«Кроме чувств, ничто не способно излечить душу, равно как ничто, кроме души, не способно излечить чувства.»

Оскар Уайльд

В шкафу пылилась красивая украшенная узорам и коробка, не было поводов, чтобы надеть кимоно, которое лежало там. Оно было на особый случай, на тот, когда будет причина выглядеть идеально. Ведь оно так дорого сердцу Юмэ, она не держаться за вещи, но если что-то становится важным, то уже навсегда и расставаться будет невыносимо. Кимоно, что было пошито ещё мамой. Дорогое, из редких заграничных тканей, ручная вышивка ветвей и цветов зимней сливы, на чёрном шёлке. Мама, какое тёплое, но далёкое от её реальности слово. Она бы не была довольна жизнью своей дочери. Ведь нарекла её таким прекрасным именем, а жизнь стала совсем не сказкой. Старшая Йонака обожала цветение сливы, скупо вывала всё с этим орнаментом, и на свои 30 лет пошила себе традиционный костюм, подбирая материалы за год, до того, как отнести в местное ателье. Она знала, верила всей душой, что слива дарит надежду, светлое будущее, и когда назвала свою дочь так, была уверенна, что та станет человеком души, добра, будет светлым лучиком надежды не только для неё, для всех. Мама говорила Юмэ, что когда та вырастет, обязательно наденет это кимоно на праздник, на который пойдёт с любовью всей своей жизни. И она на неё будет смотреть и любоваться, своей любимой и единственной дочкой. Но теперь мама умерла, и видит её только с небес в этот день. И Юмэ надеется, что она не расстроена, не разочарованна в ней, той, кем пришлось стать, но она знает, мама всегда поймёт. Нужно было сходить к ней, она так давно не была на кладбище у мамы, что становилось неловко. Ведь кроме неё, больше некому её навещать. Отец неизвестно где, а других родственников у них не было. Мама была одна, ведь муж вечно пропадал где-то, она не знала, что он лудоман, хорошо скрывал. Говорил маленькой Юмэ, чтобы она ничего не рассказывала маме, а она и не говорила, ведь папе же можно верить? Дети доверчивы. Но после горькой утраты, Йонака быстро осознала, что отец не заслужил ничего, кроме того, чтобы сгнить в помойной яме и захлебнуться отходами своей жизнедеятельности. Только это она могла ему пожелать. И хорошо что мама, так и не узнала, кем он был на самом деле. Она была бы опечалена. Сейчас она стоит в этом красивом одеянии, впервые надев на себя то, что так лелеяла её мать. Всё такое же идеальное кимоно, какое она помнит с детства, когда она видела его со стороны, и мечтала быть как родительница. А сейчас сама уже взрослая, красивая девушка, тёмные волосы старалась уложить в пучок благодаря кандзаси, что неприятно тянула. Получилось неидеально, но в этом и была милая деталь её образа, что был весьма небрежен. И потому так ей шёл. Юмэ не узнавала себя в зеркале, что отображало незнакомую девушку с чертами лица мамы. Непривычное тепло разогревало грудную клетку, что не хватало воздуха, чтобы вздохнуть от красоты. Ведь она не замечала, как она была прекрасна, как закат Солнца в майский вечер, как тёплый дождь после жаркого дня, как природа без вмешательства человека. Она была идеальна в своей натуре. Ничего не могло испортить внешность, а главное, душу, которую она так тихо, понемногу открывала парнишке из другого района, со знойным, собственническим характером — Манджиро Сано. Она ждала его приезда, пытаясь не убиться в новых таби, что были куплены вчера в ближайшем магазине традиционной обуви. Передние пряди назойливо сползли на лицо, неряшливо болтаясь, но дополняя её, как и всегда. Юмэ было так странно, словно это происходит не с ней, даже дела её группировки в первые месяцы существования ощущались намного привычнее, нежели то, что она сейчас будет делать. Она идёт на весенний день равноденствия с Манджиро, и это звучало так, неправильно. Слишком по семейному, день для близких людей, а они уже близки. И от этого чувства накаляются как сковорода на открытом огне. Без возможности контроля температуры, что перевалила за 100 градусов. И никто из них не хочет тушить этот пожар между ними. Они могут только подкидывать дрова по очереди. Может стоит сгореть вместе в этом адском пламени? Мозг плавило непонимание того, откуда столько схожести, и как сложилась их судьба, что они вообще встретились. Возможно, это было сделано свыше, ведя всё к этому моменту. К этому дню. Чтобы двое разбитых людей исцелили друг друга своим существованием. Громко выдыхая, Юмэ распыляет духи на кимоно и волосы и поспешно выходит, прихватив с собой только маленькую сумку для телефона и кошелька, что под завязку набит крупными купюрами и монетами. Стук гэта по разбитой плитке подъезда и ржавый лифт. Он спускает её всё ближе и ближе к неминуемой встрече. Притрагивается к причёске и гладит итак ровную ткань, нужно выглядеть красиво. И выходит. Около дома, в опасной близости стоит Майки, что-то активно обсуждая по телефону. Отнекивается, говорит что занят, нет времени. Развернувшись, ощутив, что она там и смотрит на него, его улыбка спадает с лица. Майки прошибает разряд тока, прямо в голову, прямо в сердце. Он душит его, что кровь приливает к лицу, а на лбу появляется капля пота. Нет, так быть не должно, его реакция не должна быть такой, но как же она прекрасна, лучше всего, что мог создать этот мир, и это будет видеть сегодня только он. Она такая, и рядом с ним. Он не мог мечтать о том, чтобы быть понятым, быть рядом и чтобы она была рядом. От одного её вида, у него все внутренности свернулись с узел и упали вниз, они так и останутся там, пока он будет находиться с ней, от волнения, от восхищения. И от несвойственной, непонятной для его натуры эмоции — смущения. Он был готов поставить на колени перед ней любого гопника, любую банду, всё Канто, да чёрт, он сам был готов быть у её ног, лишь бы она смотрела на него, лишь бы слышать её голос, он готов на всё, прямо сейчас. —Что-то не так? -неуверенно, поинтересовалась Юмэ, руки немного подрагивали, мандраж бил тело, возможно что-то не так? Вдруг у неё упала причёска, и топорщилось кимоно, а вдруг она выглядела нелепо в его глазах? —Ты прекрасна.-с придыханием изо рта вырвались слова, что должны были остаться только в его мозгах, что пошли набекрень. Она вырвала сердце и походу не собирается его возвращать хозяину, скрыв его в своей сумочке. —Эм, можем ехать, да, садись.-ему становилось неловко, стыдно, или всё это его смущало, уже не ясно, почему эта девушка заставляла его испытывать весь спектр его эмоционального интеллекта, и все те эмоции, что были ему не свойственны. Это манило, хотелось разгадать причину, её, эти чувства, но и раздражало, било дрожью от непонимания откуда это всё взялось. Он доверил ей всё, Юмэ холила и лелеяла его, его душу как никто в мире живущий, и это получалось прекрасно. Она смогла легко показать ему, что он тот, которого можно принять со всеми его делами, мыслями, слабостями. Открыла его, как ящик Пандоры, не побоявшись выпустить всё оттуда. Юмэ забрала его душевные скитания, выслушав его боль, впитав её по самые края, разделила эту боль с ним на двоих. Только она, и никто другой. —Спасибо, тебе идет кимоно.-тихо прошептала она Майки, после того, как он подал ей руку, чтобы сесть на байк. Делать это было неудобно, приходилось прибегать к помощи. Сано был одет в кимоно сдержанного чёрного цвета, ему безумно шло, подчёркивало его глаза, что неприкаянно, «некрасиво» пожирали Юмэ. —За то, я теперь в курсах, где ты обитаешь. Не отвертишься от меня теперь.-“теперь никогда», фраза что так и осталась несказанной. Настойчивость у него не занимать, но спугнуть её не хочется, своим напором страшиться сделать лишь хуже. Но это не означает что он намерен отдать его Юмэ кому-либо. Она только для него. Майки найдёт другой способ покорить её, её сердце, душу, он всегда будет с ней рядом, не потому что должен. Нет. А потому что хочет, это большая разница между его группировкой, друзьями, семьёй, где всегда нужно быть опорой, поддержкой из-за того что на него расчитывают, когда он сам нуждается будто в воздухе — в помощи. А с ней, с ней он хочет быть для неё всем, и быть рядом, если она упадёт. Он выберет только её, зная, что она выберет его. Хоть и не был готов признать весь спектр своих чувств, что били как волны об его грудную клетку, ломая рёбра изнутри. —А кто сказал, что я расскажу в какой квартире живу? -хотелось сбить с него спесь, специально, ради того, чтобы увидеть, насколько далеко это всё может зайти. Как глубоко можно окунуться в глубины этой бездны, что они сами отворили. —Я в окно залезу.-это не было «если», это было констатацией факта, что он озвучил, как-то, что нарушать не намерен. —На седьмой этаж — не выйдет.-он принял это как вызов, не для того, чтобы бездумно лезть на самый высокий этаж здесь. Он найдёт её, и не важно как, не важно как близко к небу она живёт, и сколько квартир на лестничной клетке. Майки всегда добивался того, чего хотел. Можно закрыть глаза на то, что видишь, но нельзя закрыть сердце на то, что чувствуешь…

***

Храм Мэйдзи, , в самом центре Токио. Их байк, что никак не вяжется с традиционной одеждой и дерзким транспортом, швартуется около ступеней, что растут прямо вверх. Всё так же помогая Юмэ слезть, чувствует холод её пальцев, который прошибает то ли от ощущений, то ли от прикосновения. Было ли оно таким невинным, каким хотело казаться? Или возможно, всё же слишком крепкое и тёплое, как для… друга? В святилище было столпотворение, все хотели почтить память своих ушедших родных, просто помолиться за здравие, попросить богов о чём-то. Они намеревались заняться тем же самым, что и остальные. Разделить боль утраты, желания, мечты только друг с другом. Так казалось правильно? Ведь у них было намного больше общего, нежели казалось с первого взгляда. Проталкиваясь сквозь толпу, Юмэ бурчала недовольства, что вызывали в ней толкающие её люди. Она следовала за Майки, что резво мчал в нужное им направление, складывалось впечатление, что перед ним все расступаются, как перед самым авторитетным гостем здесь. Остановившись около чозу, они прополоскали рот и руки мёрзлой водой, очищаясь перед самим входом в храм. Смывая всю грязь их бытия, что накопилась за время, пока они оба не появлялись в святых местах. Это дарило малейшее ощущение порядка в этой непонятной жизни. Следующим их шагом было помолиться и оставить подношение, это было малое, что могла сделать Юмэ. Ведь жертвуя на нужды обычных людей, монахов, она могла немного списать свои грехи от грязно заработанных денег на таких же обычных людях. Достаточное пожертвование в эквиваленте, около 24000 иен, кинула Юмэ в деревенную коробочку в зале для молитв. Майки немного удивился такой сумме, ведь обычно, люди дарили храму чисто символически. И собираясь кинуть пару монет, что были разменяны на такой случай, и таились в кармане, она остановила его решительно вытянув руку перед ним. —Это от нас двоих, не траться.-для него это было недопустимо, чтобы девушка платила за него. Но с её укоризненным взглядом, спорить не нужно было, потому Манджиро решил поступить по другому, сделать приятно, уделить внимание, даже минимальное. Ведь, кто как не она этого заслуживала? —Я после молитвы отойду на пару минут, быстро.-лёгкий кивок, в качестве согласия. Сгибая ладони вместе, и прикрывая глаза, начинают молиться. Юмэ просит за покой мамы, лишь бы она не переживала, и не видела её поступков и ошибок, чтобы не печалилась, ведь она со всем справиться. «Мама, я теперь не одна», адресовано в сторону Манджи, который так же разделил с ней этот духовный уединённый момент, и не только его. Принимал её отстранённость, молчаливость, помогал ей, сам того не подозревая. Просила за Суйсэн, чтобы та училась и благополучно устроилась в жизни. За Сенджу, что не повезло с ситуацией в семье. За Наоки, что ходила по лезвию ножа. Даже за Киро попросила, чтобы та была поменьше змеёй. И конечно за него, за него просила больше всего, ведь знала, что он может не выдержать. Ей довелось узнать о многих случаях его жизни, и это могло сломать, если бы капля в стакане стала фатальной и всё рвануло бы через край. Она просила у богов за счастье, за спокойствие, за стойкость, за любовь. Ведь именно в любви и надежде нуждался Манджиро. Она молилась за него всем возможным богам, совсем забыв замолвить словечко за себя. Но он сделал это вместо неё. Майки помнил о ней, помнил как дети о Санта Клаусе в новогоднюю ночь, и просил за неё, чтобы жизнь была легче, чтобы она смогла когда-нибудь открыться ему, попросить о помощи, чтобы всегда была счастлива, чтобы была собой, и с ним. О Шиничиро молил, чтобы спал спокойно, чтобы гордился им. Об Эмме, Дракене, Баджи, дедушке, Мицуе, обо всех ближних. Сегодня они делили на двоих свои немые разговоры о тех, кто дорог будь тот с ними или к сожалению, уже нет. Едва ощутимо коснувшись всё ещё стоявшей в трансе Юмэ, он старался дать знак, что скоро подойдёт, пока та закончит. Легонько кивнув головой, давая понять, что она его поняла, продолжила молча стоять с закрытыми глазами и сложенными руками. Внутри было пусто, умиротворение что растворяло все насущные проблемы, вместе с ветром, что колыхал растрепанные спереди пряди. Унося всё страшное, грязное далеко прочь, хотя бы ненадолго. На выдохе разлепляя веки, она сделала глубокий поклон, с благодарностью, что была неизмерима по сравнению с грузом, которого её лишили боги после этого внутреннего диалога. В это время Майки бежал обратно, зажимая в ладони, боясь утратить то, что купил для неё. Мелочь, но она была значимой, он надеялся что будет таковой для неё. То, что всегда они с Шином покупали для дедушки, как знак любви и внимания, о тех, о ком всегда помнишь. —Юмэ, я принёс тебе — это, хоть ты и самостоятльная, но забота тебе нужна. Держи.-пыхтя протягивает ей со всей своей силой воли — омамори. Оберег, в котором она нуждается, при всей неразберихе и риске в её жизни. Майки будет беречь её, даже если физически не рядом. —Спасибо, Манджи. Мне никогда не дарили омамори, это ценный подарок для меня.-расплывшись в мягкой улыбке, а в лицо дул едва тёплый ветер, Йонака устремила взгляд сначала на подарок, а потом на его лицо. На нём был румянец от бега, и глаза, она не может в них смотреть, слишком невыносимо, притягательно, как жвачка что всё больше тянеться и никак не отлипнет. Такая же сладкая, как его улыбка во все 32, только он так может улыбаться, и только ей. Разве дозволено, чтобы он покорял её? Так нельзя, опасно для него, у Юмэ есть страх, что то что так тщательно выстраивается между ними, рухнет, так и не достигнув апогея. Они ведь оба заслужили на счастье, но оно по закону подлости, как всегда с подвохом. Нельзя допустить раскрытия их тайны другими, никем и ни при каких условиях. Они только друг для друга. Её всегда тянуло в неприятности, и главной неприятностью стал тот, к кому тянулись все амбры её сознания — глава крупнейшей группировки, лидер босодзоку, сам Непобедимый Майки. Итак понятно, что теперь выпутаться из его сетей не выйдет, да — опасно, но она и не хочет никуда деваться от него. —Теперь, я всегда буду тебе дарить их, а ты будешь ходить со мной на праздники в храмы.-он решил, а она повелась и поведётся ещё не раз. Хоть сердце стучит, как после забега, обгоняя саму Юмэ, что так отчаянно делает попытки поспеть за своми мыслями и чувствами. Где-то позади Майки раздаётся неприлично громкие возмущения женским голосом, молодым и наивным, но его лицо сужается, а веки распахиваются. Оборачивается так, будто его спалили за поеданием конфет перед обедом, среди толпы светится такая же светлая макушка как и у него, и следом тянется Кен-чин. Он забыл, что они пойдут именно в этот храм, тоже. Если заметил и он их, значит заметят и их, совсем скоро. Юмэ выглянула в ту же сторону из-за плеча Майки, что застыл в недоумении, как лучше поступить, быстро дать маху или медленно слиться с толпой и удалиться. Поняв, на кого он смотрит, ведь сходство его и Эммы, было сложно не заметить, она принимает решение за него. Хватает цепко за ладонь своей, что были как огонь и лёд, рывком даёт понять, что они делают ноги, прямо сейчас! Майки не нужно было повторять дважды, цепляясь ещё крепче за неё, как за последнюю соломинку, бежит, кажется их теперь не впустят в этот храм за такое отвратное поведение внутри божьих стен. Но какая разница, когда они так резво расталкивают прохожих и скрываются от «погони», которую сложно назвать вообще таковой. Он начинает смеяться первым, как только они сбегают с лестницы у второго входа в противоположной стороне. Его байк Дракен и Эмма видели сто процентов, но никто не узнает, что он был не один. Теперь они разделяют ещё одну ситуацию, нелепую, будто они любовники, которых почти рассекретили родители. —Почему тебе смешно? Это было ужасно глупо и рискованно.-саму распирает от улыбки, а через секунду от удушливого смеха. Он спирает лёгкие, волосы на лбу слиплись, а сутпни будут завтра еле ходить и видимо, отдельно от неё на таких тапках. Но Юмэ не может успокоить приступ смеха, всё так же держа Майки за большую мозолистую ладонь, что так крепко усеяна шрамами. Не заметив, как начинает оглаживать большим пальцем ближайшие рубцы. —Ты же сама смеёшься, спасибо Эмме, за громкий голос, иначе нас бы поймали с поличным.- .-приблизившись ещё ближе, как только позволяли рамки, а к чёрту рамки. Майки стал рядом настолько, что между ними оставалось сантиметров 10. А на лице ощущалось чужое дыхание, приятно обдувавшее щёки и нос и перейдя на полушёпот произнёс. —Смейся чаще — для меня, моя Маленькая Надежда. От его речей, что сладостной карамелью затекали в рот, в горло, растекались в лёгких, и теперь уже она не могла дышать и шевелиться по другой причине. Не ясной, поселившейся в закромах сердца. Он выел там место, выгрыз как вкусный мармелад и остался там, не намереваясь уходить. Манджи занял почётное место, своё законное место. Ей виделось это избавлением от долгой, тягостной пустоты. Своим присутствием от делал её жизнь теплее, хоть никто не намеревался так быстро говорить об этом вслух.   Их отношения менялись, как и менялись они сами, вместе, благодаря друг другу. Возможно, даже если только предположить, возможно у них есть шанс? „У кого большая любовь, у того большое испытание.“

Джалаледдин Руми