Наизнанку

Дом был погружен в сизый полумрак, будто в грозовой день — хотя неба Мирабель не видела, даже высунувшись из окна по пояс. Вместо него над Каситой словно раскинулся плотный купол из крепко переплетенных нитей. Без маминого присутствия кухня казалась мертвой, но Мирабель старательно гнала ощущение боли и тоски. Нужно держаться. Агустин сидел возле Джульетты, гладя ее по руке, шепча что-то ей на ухо. Феликс нервно перекатывался с пятки на носок, поглядывая то на него, то на лестницу, ведущую к спальням. Мирабель в такой атмосфере кусок в горло не лез, но она упорно жевала вчерашние арепас — пусть они и не избавляли от ран, но силы добавляли. Бруно задумчиво крошил свою лепешку на стол, хотя крыс здесь не было. Мирабель в глубине души им позавидовала, но тут же мотнула головой. Пользуясь тем, что внимание отца и дяди Феликса было направлено не на них, Мирабель наклонилась к Бруно. — Я на нее разозлилась, — шепотом призналась она. Бруно понимающе кивнул. — Нет, я… я была в ярости. Мне хотелось ее встряхнуть, заорать в лицо: «Приди в себя!». Как я могла даже подумать о таком?! — Это изнанка, — Бруно осторожно погладил ее по руке, на которой отпечатались следы от нитей. — Слова, которые не должны были быть сказаны, мысли, которые не могли прийти в голову — все они живут здесь, на изнанке. — И как с ними справиться? — Мирабель смотрела только на его руку, отмечая тонкий порез на ладони — тоже след от нити?.. — Есть самое лучшее средство. Это, конечно, тайна, но тебе я ее доверю, — Бруно улыбнулся и наклонился к ее уху. — Запоминай: «тук-тук-тук-тук-стук по дереву!» Он отстучал костяшками пальцев по столу, а на последних словах слегка коснулся ее лба, и Мирабель, не выдержав, рассмеялась. На этот звук — явно неуместный и лишний в этих обстоятельствах, — обернулись и папа, и дядя Феликс. — Мирабель, если ты уже отдохнула, то, может, попытаешься помочь другим членам семьи? — с легкой тенью раздражения произнес Феликс. Мирабель прищурилась, чувствуя закипающую в груди злость, но Бруно слегка сжал ее руку. — Изнанка, — напомнил он. — Дядя Феликс любит тебя, и беспокоится о тебе, но здесь… здесь в нас остается только худшее. — Хорошо, что к тебе это не относится, — искренне ответила Мирабель, поднимаясь на ноги. Бруно опустил голову, пряча глаза. Поиски новой нити затягивались — как бы иронично это не звучало. Мирабель была готова хвататься за что угодно, лишь бы найти хоть один оборванный кончик, чтобы начать действовать… — Нашел, — в голосе Бруно послышалось удивление, и Мирабель поспешно вскочила на ноги. Он протянул потрепанную книгу — один из сентиментальных романов, которые были в Энканто еще со времен основания. — Это любимая книга Пеппы. Помню, когда она в первый раз ее прочитала, мне не посчастливилось сидеть рядом за столом… Я был мокрый до нитки, ужин смыло ливнем, мама… была расстроена. Мягко говоря. Мирабель улыбнулась ему, беря книгу, в которой, словно закладка, свернулся кончик ярко-оранжевой нитки. Шаг за шагом они поднялись к двери тети Пеппы, и Мирабель уже привычно потянула нитку, распуская шов, которым та была пришита к косяку. Бруно молча кивнул, сжимая в руках ее собственную нить. Мирабель шагнула в дверной проем, за которым теперь клубился туман — и мгновенно пожалела о том, что оставила одеяло в комнате Бруно. Морозный воздух мгновенно выстудил ее до костей — так, что она даже отшатнулась. Вот только вернуться уже не удалось — за спиной у нее была ледяная стена. Все вокруг было мертвенно-белым и холодным. Мирабель всю трясло, и даже быстрый шаг не спасал ее от этого мороза. Еще только воспаление легких не хватало получить вдобавок ко всему! Она провалилась в снег по пояс и застонала. «Тетя Пеппа, ну за что ты так со мной?!» — хотелось завопить ей, но в этом мертвом царстве льда любые звуки гасли. Глаза вскоре заболели от окружающей белизны, пальцы распухли и покраснели — а ведь еще приходилось аккуратно сматывать нить, стараясь не разрезать ее об острые льдины. Одно хорошо — яркий цвет нити не давал потеряться. Послышался глухой рокот, темное небо прочертила слепящая молния — Мирабель даже зажмурилась и принялась лихорадочно тереть глаза, чтобы вернуть зрение — и с неба посыпался мокрый снег, прилипая к волосам и плечам. «Я люблю мою семью, я люблю мою семью» — как мантру твердила себе Мирабель, пробираясь по льду и снегу. Нить круто вильнула, огибая участок, покрытый коркой льда, и Мирабель наконец-то увидела тетю Пеппу. Бледная, неподвижная, она сидела в кресле посреди снежной пустыни, безучастно глядя перед собой. — Тетя Пеппа? Ты слышишь меня? — Мирабель ускорила шаг, уже не обращая внимания на то, что руки и ноги словно кололо иголками. Тетя подняла голову и ее глаза остановились на Мирабель. — Я так рада что ты пришла за мной, милая, — голос у нее был под стать окружающему миру, такой же мертвый и холодный. — Помоги мне пожалуйста. — Сейчас! — Мирабель подбежала к ней и резко остановилась. Тетю Пеппу не связало нитями — ее просто заковало в лед. — Что… Тетя, ты можешь вызывать солнце? Пеппа еле заметно покачала головой. — Я всегда плохо ладила со своими эмоциями, — спокойно произнесла она, глядя в пустоту. — И не могла толком управлять ими. Теперь погода управляет мной. Солнце пробилось сквозь тучи, и лицо тети Пеппы исказила жуткая, будто у маски, улыбка. — Я так рада! — взвинченным голосом сказала она, вот только Мирабель видела в ее глазах страх и грусть. — Это же так прекрасно! Погода не зависит от меня! Она истерически рассмеялась без капли веселья в смехе. Из глаза скатилась слезинка, моментально ставшая кусочком льда. Солнце вновь скрылось за тучами, и тетя Пеппа застыла. — Я люблю мою семью! — с чувством повторила Мирабель. Мысленно пообещав себе, что за следующим родственником она отправится вооружившись всеми инструментами, что найдутся у отца, а так же взяв всю одежду, что есть в доме, она попыталась разбить лед руками. За нить дергать она боялась — слишком уж тонкой та казалась по сравнению с ледяной коркой. Мирабель колотила по льду каблуками сандалий, дышала на него, пыталась процарапать ногтями — все пустое. — Тетя Пеппа! — не выдержала она — это молчание и равнодушное спокойствие действовали угнетающе. — Дядя Феликс тебя очень ждет. — Феликс… — в голосе у нее впервые прорезалось что-то похожее на чувства. Небо потемнело сильнее, снова повалил снег. А нить… Нить словно налилась светом. — Да, дядя Феликс очень-очень тебя ждет и любит! — быстро сказала Мирабель, осторожно натягивая и отпуская нитку. Кажется, или все-таки по льду пошли трещинки?.. — Он мое солнце, — тетя Пеппа подняла голову, и на губах ее заиграла неуверенная, робкая улыбка, которая моментально превратилась в гримасу ярости, стоило еще одной молнии прочертить небо. — Я люблю его! — Да он тебя тоже, — пробормотала Мирабель, отшатнувшись. Глаза у тети сверкали, волосы словно вспыхивали электрическим разрядами. — Я хочу выбраться отсюда! — хрипло и яростно крикнула Пеппа, пытаясь встать. Очередной раскат грома был ей ответом. — Я хочу вернуться к нему! Громы и молнии стихли, и она бессильно обвисла на кресле, вот только усилия не пропали даром — Мирабель увидела потрескавшийся лед, на который набросилась с энтузиазмом коати. Ледяной панцирь треснул, выпуская тетю Пеппу, и та, покачнувшись, упала в снег. — Давай, нам пора уходить, — Мирабель привязала оранжевую нить к своей — там, где уже были нити мамы и Бруно. Молния сорвалась с неба и ударила в ледяную глыбу неподалеку. — Тетя Пеппа, ты точно не можешь управлять этим? — Нет, — в ее голосе звучала растерянность, совсем не вязавшаяся с искаженным злостью лицом. — Идем! Молнии сверкали и вились по небу, словно хищные змеи. Мирабель дала себе честное слово не обращать внимание на лицо тети Пеппы, которое выглядело так, словно она планировала кого-то убить. Идти по белой нити среди белого снега было самым ужасным делом в ее жизни, по сравнению с которым даже разрушение Каситы было ерундой. Ну ладно, не совсем ерундой, но сейчас Мирабель не удавалось найти более подходящего сравнения. Перед глазами плавали разноцветные пятна, она почти не чувствовала ног. Тетя Пеппа жалась к ней, продрогшая в своем летнем легком платье. Словно в издевку вышло солнце, снег и лед заискрились под его лучами, вызвав у Мирабель только горестный стон. — Я так устала! — радостно сказала тетя Пеппа, смахивая слезы. — Я здесь замерзла! Это же так весело! — Обхохочешься, — мрачно буркнула Мирабель, чувствуя, что еще немного — и нить выскользнет из ее замерзших пальцев, и тогда они точно останутся здесь навеки, потому что найти белое на белом, когда в глазах уже все плывет — задача не из легких. Они поскользнулись на льду, и Мирабель грохнулась на землю, издав придушенный вопль — тетя Пеппа упала сверху, больно ударив ее локтем в спину. — Прости! — расхохоталась она, с ненавистью глядя на солнце в небе. — Я не хотела! Мирабель осторожно поднялась на ноги, опасаясь снова загреметь на лед, и поняла две вещи: во-первых, теперь она нить не потеряет, а во-вторых — кожа на пальцах лопнула, и когда она слегка оттает, ей будет больно. Ее собственная нить, теперь уже покрытая красными пятнами, слегка натянулась. — Пеппи! Любовь моя! — услышала она голос дяди Феликса, и тетя Пеппа, встрепенувшись, приставила ладонь к глазам. — Он там! — на этот раз у нее хотя бы голос совпадал с настроением. Подхватив Мирабель за руку, тетя Пеппа целеустремленно пошла через снег — так, что Мирабель едва за ней успевала. — Нет… — на солнце наползли тучи, и Пеппа замерла. Ветер взвился вокруг них, словно хищный зверь, швыряя в лицо пригоршни снега. Они попытались шагнуть вперед, но проще было поспорить с лавиной. — Мы сможем! — решительно заявила Мирабель, сжимая свою нить и пробуя натяжение. Она знала, что Бруно ее удержит. Она верила в него. Самым сложным было держаться за нить и, при этом, держать тетю Пеппу, которую вновь охватила апатия. Очки залепило снегом, так что вперед Мирабель двигалась полагаясь исключительно на везение. Замерзшие пальцы почти не чувствовали нить, и только крики дяди Феликса и ее отца, становившиеся чуть громче с каждым шагом, добавляли уверенности, что они все-таки не стоят на месте. — Пеппи, mi vida! — Мирабель даже пошатнулась, когда у нее из рук вырвали тетю Пеппу. Вслепую она шагнула вперед и почти сразу уткнулась в знакомое шерстяное тепло. Мирабель повисла на шее Бруно, борясь с желанием облепить его руками и ногами, как какой-нибудь ленивец — дерево. — Я люб-блю м-мою с-семью, — пробормотала она сквозь клацанье зубов. Бруно рассмеялся ей на ухо — очень тихо и очень понимающе. — Мирабу! — голос отца прозвучал откуда-то сбоку, и Мирабель с трудом заставила себя разжать руки. — Вот, держи, чудо наше, набрось сверху. Отец накинул на нее простынь и Мирабель с благодарностью кивнула. Снег неохотно сполз со стекол очков, и она оглянулась — дверь в комнату тети Пеппы была закрыта. Дядя Феликс осторожно нес свою жену на руках по лестнице. — Нам нужно что-нибудь горячее! — зычно крикнул он. — И побольше, — задумчиво произнес Агустин, ненавязчиво подталкивая Мирабель к лестнице. — Ты совсем замерзла, Мирабу.