Меченый

      На третий день после того разговора сомнений у Дията уже не оставалось. Запах Лирона изменился, стал мягче, в нём появилась молочная сладость. А на душе альфы, напротив, поселилась горечь от осознания низости своего поступка и скорой разлуки. Словно в попытках загладить свою вину, все эти дни Дият только и делал, что отбирал у травника тяжёлую работу и старался облегчить его участь, аргументируя это тем, что тому нельзя напрягаться и поднимать тяжести.       В разговоре тему беременности оба старательно обходили. Дият знал, что для Лирона это не секрет, но говорить почему-то стыдился. Может, потому, что это он поспособствовал нынешнему состоянию омеги. Зачал ему дитя, зная, что не останется рядом и не будет его растить. Бросит его.       Он часто говорил травнику «Тебе нельзя это делать», но понимал, что оставшись один, Лирон снова будет и тягать мешки, и бродить по лесу, и вёдра с водой таскать из ручья, и спасаться от волков и медведей за частоколом, которым он окружил свою маленькую, затерянную в чаще леса избушку. Ему некому будет помочь. Некому будет сказать ему «Тебе нельзя». Некому будет прижать его к груди, когда омеге вдруг взгрустнётся и захочется немного поплакать.       Может, всё-таки уговорить его поехать с собой? Хоть даже помощником в лечебнице…       Дият живо представил эту картину. Будто бы Лирон, одетый в алую лекарскую робу, прислуживает именитому и богатому пациенту, выносит его ночной горшок, а тот обращается с ним как с самым последним слугой, склоняет на все лады и обзывает уродом.       Нет, помощником нельзя.       Может, любовником? Его придётся скрывать. Тогда уж будет другая картина: Лирон, уже на сносях, сидит взаперти в своей маленькой комнате, потому что всё вокруг чужое, ничто его в городе, в чужом доме не радует, а ребёнка у него вскоре отберут, ведь он будет наследником Дията.       И даже если открыто объявить его наложником и родителем внебрачного ребёнка, всё будет не так просто. Альфа представил, как Лирон, стыдясь и своей внешности, и своей беременности, стоит под презрительными взглядами высокородных особ. Поджимает губы, чтобы не заплакать и не нахамить, и думает только о том, чтобы вернуться в отшельничество.       Альфа хотел взять парня с собой, но понимал, что только он один будет при таком раскладе доволен. Да и доволен ли будет он сам, видя Лирона угасающим?       Нет, если он хотел видеть его рядом с собой, он должен создать такие условия, чтобы Лирон был с ним счастлив, даже оставив свою лесную обитель.       — Завтра я выведу тебя из леса на тракт, — объявил травник, будто прочитал мысли альфы. Они сидели вместе за столом и при свете свечи перебирали травки, раскладывали их по мешочкам.       — Хорошо, — вздохнул Дият. — Спасибо тебе за всё.       — Пожалуйста. Дома тебя, небось, уж потеряли…       — Наверное.       Больше сегодня не говорили. Закончив работу, оба молча легли спать. Вместе. Дият тихонько обнял Лирона и погладил его плоский живот, но омега выскользнул из его объятий и раскинулся так вольно, как позволяло пространство лежака. Альфа не обиделся. Он уже понял, что свободолюбивому травнику просто тесно было спать в обнимку, только и всего.

***

      — Ну, мы пришли…       — Да, слышу.       Дият поправил на плечах лямки вещмешка, сшитого Лироном для лесных вылазок, остановился. Вдалеке скрипнула телега. Было бы неплохо попроситься на одну из попуток, чтобы добраться до города, но мужчина как будто бы оттягивал момент расставания.       — Дальше я не пойду, — обозначил Лирон. Всю дорогу он смотрел только прямо или себе под ноги. Дияту даже казалось, что омега избегает его взгляда, поэтому он взял парнишку за плечи и развернул к себе лицом.       — Лирон. Посмотри на меня.       Травник помедлил, но послушался.       — Зачем, вельможа? Тебе пора идти.       — Дият. Меня зовут Дият. Ты ни разу не назвал меня по имени.       — А ты сказал мне его? Позволил ли называть? От вас ведь, высокородных, особое позволение нужно. А я человек простой.       Дият вздохнул. Ведь и то правда… Он не удосужился представиться, а потом искренне считал, что парню известно его имя, а вельможей или высокородным он называл своего гостя исключительно из принципа.       — Тебе пора, — повторил омега, глядя мужчине в глаза.       — Почему ты меня так гонишь? Торопишь, будто я тебе надоел за эти дни. Мы ведь…       — А чего тешиться? — перебил его омега. — Нечего прикипать друг к другу. Я знаю, что ты больше не придёшь. Твоя жизнь там.       — А если приду?       — А придёшь — так что ж, ты знаешь, где я живу. Но я тебе вот что скажу, — вздохнул Лирон и повёл плечами, чтобы скинуть с них крепкие ладони альфы. — Не обещай того, чего не выполнишь.       — Но…       — Послушай, как оно всё будет, Дият, вельможный лекарь. Ты вернёшься домой. Там будут тебе и омеги красивые, и одежды богатые, и почёт, и развлечения. Через пару дней ты меня и забудешь. Подумаешь, что был дураком, когда позарился на юродивого. И то, течного — эка невидаль. Тело пошалило, с кем не бывает. А что зачал, так тоже не впервой. Мало ли у высокородных отпрысков по деревням да селениям? Всех и не упомнишь…       Голос Лирона звучал спокойно и мудро. Парень попадал в точку каждым словом, будто знал о Дияте совершенно всё. Альфа таким и был, так рассуждал, всё было правдой. До сегодняшнего дня. И это-то было обиднее всего! Впервые Дият посмотрел на омегу иначе, а его не хотели даже слушать.       Это у него сейчас были куриные мозги. Это его сейчас следовало обвинить в наивности. Это он, городской высокородный альфа, искушённый в любовных делах, вообразил, будто у них с травником может что-то получиться…       Мужчине казалось, что слова парня изрубили его на куски, как топором. Понимать, каким подлым и отталкивающим, должно быть, он казался Лирону, было больно.       Глаза защипало.       — Плакать не о чём, Дият, — добавил травник после долгого молчания. — Ни тебе… ни мне. Ступай домой. Если ты боишься, что мне тут будет тяжело, так я привычный, я справлюсь. Я даже благодарен тебе.       Дият тихо кивнул и поплёлся в сторону тракта. Лишь на мгновение он оглянулся на фигуру травника. Тот так и стоял, задумчиво склонив голову. А потом исчез среди деревьев.

***

      — Ах, милорд, на вашу долю выпало столько испытаний!       — Это всё так жутко!       — Мне дурно… Волки, настоящие волки!       В обеденном зале в своём городском доме Дият слушал причитания омежек из приличных семей, которые собрались сегодня на скромном по меркам аристократии приёме по случаю его чудесного спасения.       Альфа-отец, непрестанно улыбаясь, демонстрировал сыну то одного, то другого высокопоставленного гостя. Как правило, противоположного пола, ибо возраст Дията уже подходил к тому рубежу, когда уже следовало задуматься о браке и наследниках.       Запахи, которые окутали альфу, казались ему теперь отталкивающими и слишком приторными. Он смотрел на благородных юношей в изысканных нарядах и не различал их. Вот этот, белобрысый, кажется, Джером? Или Джером вот этот, с родинкой на виске?       — Что с тобой сегодня, сынок? Ты сам не свой… Веселись, сегодня всё в твою честь! А, кстати, познакомься с этим прекрасным юношей. О-лорд* Каспен.       Очередной омежка протянул Дияту ладонь, а альфа, забывшись, вместо того, чтобы обозначить на ней учтивый поцелуй, пожал. Глаза омеги расширились. Взгляд удивлённых глаз скользил то к а-лорду Летту, отцу Дията, то к нему самому.       — Прошу прощения, — опомнился Дият и исправил свою ошибку. — Моё приключение немного выбило меня из церемоний. Не принимайте на свой счёт, о-лорд.       Омежка улыбнулся.       — Что вы, что вы, это мелочи. Я наслышан о вас, милорд.       — Думается мне, что сейчас обо мне не слышал только глухой, — неуклюже пошутил мужчина.       А-отец, удовлетворившись тем, что разговор сына с омегой уже завязался, тактично отошёл в сторону — к мужу. О-папа, располневший к шестому десятку, болтал о своём, омежьем, со своими ровесникам, но охотно позволил супругу отвести себя в сторону.       Дият проводил их взглядом. Он любил родителей, но сейчас не хотел их общества. Именно из-за них о подробностях его приключения за прошедший месяц знали уже совершенно все. Дият стал городской знаменитостью и как-то внезапно — завидным женихом. О нём узнали не просто как о лекаре, а о лекаре, который не струсил перед лицом опасности и выжил там, где погибли и слуги, и кони. Его уже успели оплакать, а он чудесным образом вернулся! И при этом пешком, без единой монеты, дошёл до дома.       — Сколько дней вы были в пути, милорд?       — Всего лишь два. Где шёл сам, а где просился к торговцам в караваны.       — Ох, милорд… Боюсь, не каждый благородный мужчина справился бы с этим.       — Да, было тяжело, — машинально согласился Дият, стараясь соблюдать приличия хоть немного.       Ему было тяжело вот именно сейчас, ведь всё, о чём он искренне и доверчиво поведал родителям в надежде, что они не станут это афишировать, стало достоянием склочной и падкой на сплетни общественности.       Весь город знал, что лекаря Дията приютил уродливый, меченый простолюдин. Выходил и вылечил, прежде чем отправить в путь, но разве это важно, если он меченый? И простолюдин.       — А там, в лесу, вы пробыли так долго!       — Больше двух седмиц, — вздохнул альфа. - Кажется, почти три.       — Должно быть, вам было так тоскливо, милорд… Столько дней посреди леса, без родных и близких. С каким-то грязным простолюдином!       Мужчина не ожидал от себя, но на такие слова в адрес Лирона он отреагировал как пёс, защищающий своего хозяина.       Он сам не понял, как схватил омегу за руку и резко приблизился. Недопустимо близко, неприлично. Разговоры затихли. Все смотрели только на них, и можно было не сомневаться, что последнюю фразу о-лорда Каспена присутствующие прекрасно слышали. Теперь все знали и то, что Дията она взбесила.       — Не смей так говорить о нём, — процедил он, глядя на испуганного омегу.       Опомнившись, альфа отпустил его руку, чертыхнулся и поспешил прочь из зала приёмов.       Все смотрели ему вслед, расступались, но никто не останавливал. Только папа, о-лорд Дани, последовал за ним, и стоило только закрыться за ними двери личных покоев Дията, тот положил ладонь ему на плечо.       Его губы ещё хранили следы улыбки, но в глазах, обычно таких добрых и весёлых, была тревога.       — Сынок, что такое? Ты ведёшь себя недостойно… Что о тебе подумают благородные юноши?       — Он назвал его грязным простолюдином.       — Ах, того травника в лесу? Дият, мой милый, это не стоит такого скандала… Ты же взрослый мужчина и сам всё должен понимать. Простолюдины, они… не чета нам. О-лорд, конечно, выразился не слишком благородно, но он ничем тебя не обидел. Ты должен извиниться. А ещё лучше — пригласить его на примирительный обед. Скажем, в субботу. Он — чудный мальчик, из хорошей семьи. Тебе следует присмотреться…       — Мне он не нравится.       — Ну, хорошо. Но извиниться нужно. А тот, беленький, Джером? Он тоже чудо какой милый и очень славно бы тебе подошёл.       — Я сам разберусь, — огрызнулся Дият.       О-папа вздохнул и опустился в мягкое, обитое парчовой золотистой тканью кресло.       — Уж скоро четвёртый десяток разменяешь, а всё не разобрался. Так скоро ли это будет, мой мальчик?       Дият отвёл взгляд и промолчал.       — Я хочу внуков… — продолжал о-папа. — Ты с каждым годом всё больше лишаешь меня надежды на это. Присмотрись к гостям, прошу…       — Мне не по душе никто из них. Я уже нашёл того, с кем хочу провести остаток жизни.       — Правда? И кто же это? — оживился папа-омега. — Ох, наверное, кто-то из твоей лечебницы? Лекарь или помощник, да? Или больной, которого ты вылечил?       — Нет.       — Кто-то другой? Почему бы тебе не пригласить его к нам на обед, чтобы познакомиться поближе? Кто он? Из купечества? Или благородный?       Дият сглотнул ком в горле.       — Он простолюдин. И на обед он к нам тоже не придёт.       И тут, по-видимому, в голове о-папы начала складываться картина: и резкая реакция сына на злые слова в адрес лесного отшельника, и его признание. Пухлое доброе лицо вытянулось, глаза широко распахнулись.       — Только не говори…       — Лирон. Лирон… Маленький меченый травник. Боже, папа, я так хочу к нему.