Мумия (нет!)

Лёжа на священном каменном алтаре, покрытом изящными узорами и причудливыми росписями - и толстенным слоем пыли, которая может хранить в себе чёрт знает какую заразу и путается в его кудрях, большое спасибо - Дазай не то чтобы жалуется. Скорее, он размышляет о том, как причудливо сложилась его судьба, и попутно пытается понять, кто во всём этом виноват. Определённо, не сам Дазай. Как говорят все вокруг, он благовоспитанный молодой человек, скромный и начитанный, а ещё... Ладно, никто так не думает, только сам Дазай. Люди же считают его безалаберным - Чуя - ленивым - Куникида - но при этом обладающим шилом в заднице - Николай - самодуром - Фёдор - который постоянно - Мори - вляпывается в какие-то неприятности - все вокруг. «Вот все они и виноваты», - решает Дазай, переводя взгляд с пыльного потолка на жреца. Имхотеп явно никуда не торопится. Взятой откуда-то широкой кистью он расчищает пыль с находящегося совсем рядом второго алтаря и не обращает на своего пленника-жертву никакого внимания. Дазай не знает, рад он этому или огорчён. С одной стороны, к нему больше не лезет целоваться многовековая мумия. Какой в этом вообще был смысл? Очевидно, что Дазай не девушка! Возможно, его круглые очки в роговой оправе могли бы пригодиться этому немногословному типу. С другой стороны, Дазай лежит на холодном пыльном - очень пыльном, серьёзно, он ничего не хочет знать о микробах и древних болезнях - алтаре в одной белой сорочке, потому что его похитили посреди ночи, у него занемел зад, и его закованные в кандалы руки неприятно ноют. А Имхотеп расчищает кистью место на втором алтаре - разве алтарь не должен быть в единственном числе? - для своей возлюбленной с такой тщательностью, будто той не будет на это наплевать. Вздохнув, Дазай снова начинает блуждать взглядом. Может, это и есть самая настоящая любовь? Будь Дазай чуть более романтичным, он бы восхитился, наверное. Запретная любовь, принесение себя в жертву во имя любви, страдания и века в одиночестве, а после шанс на возможность воссоединения бессмертных душ и... И всё это просто чудесно, замечательно, и Анксунамун очень повезло с влюбившимся в неё мужчиной, но, серьёзно. Дазай вот уж точно не хотел участвовать во всём этом, становясь третьей стороной треугольника, пусть и нанесённой пунктиром. Должны же быть у таких историй хоть какие-то каноны! Почему в жертву выбрали его? Да, он прочитал Книгу, но подумаешь! Вместо него куда лучше подошла бы какая-нибудь случайная красавица! Или не красавица: Дазай уверен, красота как таковая - не принципиальный критерий отбора, что только расширяет выбор. Уделив изрядную долю своего времени громким внутренним возмущениям и протестам, он возвращается к своим мыслям о том, кто виноват, и решает, что... «Как много кандидатов», - мысленно вздыхает он, уже через несколько секунд запутавшись в нарисованной в голове схеме, полных стрелок, линий, нитей, цветных стикеров и много чего ещё. Наверное, начать стоит с Николая. Этот шебутной русский, шумный и активный, смешливый и весь такой из себя душа компании, сразу понравился Дазаю. Он пришёл в библиотеку по чьему-то - вполне конкретному, как оказалось позднее - поручению, запутался в нумерации стеллажей, после - в разделах книг, после - в своих конечностях, когда полез по стремянке наверх и решил, что дотянется от одной полки до другой, и... Грохота было много. Не так много, как когда подобное учинил Дазай - да там расстояние было всего в полтора метра, Куникида-кун, я был уверен, что дотянусь, это вообще твоя вина, почему стеллажи такие хлипкие, ой, только не по голове! - но разгребать им всё это пришлось очень долго. Николай бесконечно извинялся, Дазай беззаботно смеялся, и так - под вопли примчавшегося на шум Куникиды, разрывающегося между криком и сдерживаемым скачком давления - они нашли общий язык. «Хотя нет», - решает Дазай. - «Это не Николай виноват. Это ведь всё изначально начал Фёдор». Фёдор был вторым русским, не таким шумным и активным, смешливым и компанейским парнем, как Николай, и Дазай сразу понял, что с ним попытались провернуть очень хитрый фокус: послали вперёд себя самого «яркого» во всех смыслах, чтобы после выделиться на его фоне безмятежностью и умением соблюдать последовательность в речах и темах, а не сбивать собеседника с ног взрывом из сотен пёстрых каруселей. Но Дазай, которого его дорогой отец когда-то использовал в такой же роли, сразу просёк, что к чему, и не стал разыгрывать из себя слепого и глухого идиота. Русским было что-то нужно от него, и он сразу же спросил, что именно - любопытно было до дрожи. «А Куникида-кун не остановил меня! Никакой заботы о сотрудниках!», - язвительно думает Дазай и показывает воображаемому коллеге язык. Да, наверняка корнем зла является именно Куникида Доппо, владелец музейной библиотеки, в которой подрабатывал Дазай. Он же знает, какой Дазай неусидчивый и скорый на необдуманные решения! Он же знает, какой Дазай способен учинить хаос, если вовремя не запереть его в кладовой! И ведь не запер! С такой радостью спихнул его на руки русским, выписав «отпуск», и чем всё закончилось? Всё закончилось тем, что Дазая похитила многовековая мумия, и теперь он лежит на ритуальном - пыль! - алтаре, и его вот-вот принесут в жертву, чтобы обменять его душу на жизнь почившей столетия назад не то наложницы, не то супруги Фараона - историки спорят до сих пор - и у него определённо заимелась эмоциональная травма! И нет, не на почве без пяти минут умерщвления в виде жертвы, а из-за того, что он просто прочитал вслух пару строк из книги и поднял тем самым из могилы труп! «Во всём виноват Мори-сан», - к такому заключению приходит Дазай в конце этой мысли. Кто таскал его всё детство по музеям? Мори. Кто поощрял его - лишь бы досадить ненавистному отцу - мечту заняться изучением мёртвых языков и археологией? Мори. Кто посодействовал тому, чтобы это стало реальностью? Мори. Кто в итоге принял его у себя дома, не дав умереть от голода в какой-нибудь подворотне после побега из дома? Мори, хотя с матерью Дазая у них были такие холодные отношения, что обзавидовались бы все айсберги мира. Кто в итоге оплачивал его учёбу, стажировку и все поездки? Мори. Кто исполнил его заветное желание пожить в Египте или хотя бы побывать там? Мори. Кто привёз его на двадцать второй день рождения туда-откуда-Дазай-попал-на-алтарь? Мори. Кто сбагрил его Куникиде, потому что встретил двух своих давних знакомых в лице Йосано и Коё и решил испортить им медовый месяц своим присутствием? Мори. Из-за кого у Куникиды Дазай повстречал Николая и Фёдора и решил ввязаться в их сумасшедшую авантюру? Мори. «И кто виноват в том, что мой первый поцелуй украл небритый, заросший, пропахший потом, пылью и жаром песков пустыни невоспитанный дикарь?!» - продолжает мысленно распаляться Дазай. И сам не замечает, как растекается в абсолютно идиотской, совершенно влюблённой улыбке. Да, Накахара Чуя именно такой. Хотя, конечно, это только в тюрьме он выглядел кошмарно и показался Дазаю каким-то старым полуспившимся оборванцем, потерявшимся на дороге жизни - и поэтому он с радостью разбил ему нос за наглую выходку под одобрительный свист начальника тюрьмы - но позднее Дазай изменил своё мнение. Во-первых, отмывшийся, побрившийся и отоспавшийся в мягкой комфортной постели, Накахара Чуя, избавившийся от своего рваного тряпья и присохшей к лицу - макали его лицом в неё, что ли? - глины, оказался молодым мужчиной двадцати четырёх лет. Во-вторых, он был хорошо образован, бегло разбирался в египетской письменности и был вовсе не оборванцем, а таким же «беглым от обязательств преступником», как и Дазай. В-третьих... В-третьих, Накахара Чуя был и остаётся до сих пор - к тайной радости Дазая - дикарём, который курит тяжёлые сигареты, является любителем выпить, несмотря на то, что его уносит с одного стакана чего покрепче, и постоянно поминает грязной руганью какого-то Ширасэ, которому нос в череп вобьёт, если повезёт свидеться. А ещё Накахара Чуя, как показала практика, понятия не имеет о том, что такое личное пространство. Наблюдая за тем, как Имхотеп расставляет на алтаре канопы - серьёзно, половина разбита, там внутри ничего уже не осталось, какой в этом смысл? - Дазай вспоминает, как Чуя всё это время вёл себя с ним, и пытается понять, отчего у него так сладко тянет в животе. Он никогда не подпускал людей близко к себе. У него никогда не было друзей, потому что, с детства вращаясь в кругах элиты из-за своего статуса наследника, Дазай очень рано осознал, какие люди лживые насквозь лицемеры. По мере взросления это только подтверждалось: к нему подмазывались, им пытались манипулировать, его пытались использовать, за счёт дружбы с ним пытались поднять собственный статус. Дазай был искренне счастлив, когда Мори забрал его к себе, когда смог удрать из проклятой элитной школы. Но подозрительность и недоверие к людям засело в нём, и когда он начал учиться по специальности, ему всё время казалось, что кто-то пытается примазаться к его труду, к его уму, к его заслугам. Иногда это и в самом деле было так, иногда - нет. В любом случае, Дазай в итоге оказался окружён появившейся не без его осознанной и неосознанной помощи стеной из одиночества. Накахара Чуя плевать хотел на стены. Он говорит то, что думает, и не боится показаться глупым или занудным, или заносчивым, или каким угодно ещё. Он прямолинеен, постоянно бросает правду в лицо, и ему откровенно наплевать, нравится это кому-то или нет. Он несносен, просто ужасен, постоянно сквернословит, пинается своими слишком длинными для такого коротышки ногами и размахивает то ножами, то пистолетами. Они постоянно расходятся во мнениях, и Дазай успел убедиться, что Накахара Чуя ненавидит, когда кто-то его переспоривает, и у него есть эта дурная привычка хватать Дазая - ха, выше на целую голову! - за воротники его рубашек и тянуть вниз, чтобы с угрожающим прищуром заглядывать в глаза и цедить что-нибудь в самые губы. О, как Дазай это ненавидит! Ненавидит и любит, потому что Накахара Чуя всё ещё пахнет жаркими песками бесплодной пустыни, его глаза - два родниковых источника в оазисе, волосы - красные дюны, и Дазая тянет к нему как магнитом. Но этот пустоголовый идиот до сих пор не понял этого и так и не поцеловал его снова! И это притом, что он иногда смотрит на Дазая так, что мурашки по коже и в животе всё поджимается, и постоянно нарушает его личное пространство, а ещё обожает таскать его на своём плече! От последнего у Дазая, если честно, немного слабеют колени, но это так волнующе - когда они спорят до желания придушить друг друга, а потом Накахара Чуя просто бросает это своё «закрой свой рот, мумия» - как будто Дазай виноват, что его бледная кожа так чувствительна к палящему солнцу, что приходится покрывать её марлевыми повязками! - забрасывает его себе на плечо и идёт делать всё наперекор, о чём бы оно там ни было. «Кстати, о мумиях», - вспоминает Дазай, поворачивая голову, и... Нет, он не кричит, когда видит на соседнем алтаре именно её - новую мумию. Ему даже не противно - было противнее, когда по его животу пробежала - фу, гадость! Дазай знает слишком много о самой разной заразе и благодаря обучению, и благодаря дяде врачу-хирургу-и-не-только - крыса. Скорее, Дазаю интересно, откуда Имхотеп её достал. В ритуальном зале ничего толком нет: широкая лестница, два алтаря - может второй, деревянный, был на самом деле пародией на саркофаг? - и колодец, в котором якобы вода из самой реки Смерти. Несмотря на происходящее, Дазай всё ещё настроен весьма скептически. Это не просто засорившаяся застоявшаяся вода? И если «смерть - всего лишь начало», значит ли это, что, если прыгнет в эту воду, Дазай увидит Загробный мир? Или туда нужно прыгать со смертельными ранами, иначе душа не отделится от тела, и ничего не получится? Или как вообще это работает? - Дазай! Хриплый, но громкий окрик эхом отскакивает от стен как раз в тот момент, когда Дазая отрывает от размышлений о жизни и смерти блеск занесённого над его животом ритуального клинка, и он начинает немного, самую чуточку паниковать. Накахара Чуя, как настоящий герой-спаситель, вваливается в ритуальный зал под грохот взрывчатки где-то в глубине лабиринта коридоров, в облаке пыли, весь чумазый, изодранный и с глазами, пылающими таким огнём, засветившимися таким облегчением при виде живого извивающегося на алтаре Дазая, что Дазай просто не может сдержаться от ответного облегчённо-радостного вскрика. - Чуя! Я здесь! Может быть, у него опять немного слабеют колени. Или не немного - хорошо, что он уже лежит. Может быть, когда всё это закончится, Дазай сам поцелует этого придурка, даже если у них на зубах будет скрипеть песок, и они будут усыпаны ошмётками разорванных на части мумий. «Которых как-то слишком много», - понимает Дазай в тот момент, когда уже чуть позже, убегая от Анксунамун, мимолётно оценивает обстановку. Стоило только Чуе - вслед за которым в зал ворвались разбрасывающийся взрывчаткой восторженно хохочущий Николай и обнимающийся с Золотой Книгой флегматичный Фёдор - освободить его от оков, как мумий и в самом деле прибавилось. Какая-то охрана, жрецы другого жреца, вскочившая с алтаря Анксунамун - Дазаю всё это определённо не нравится. Чуя должен был убить злодея, поднять на руки его бесчувственное тело - пока лежал на алтаре, Дазай успел отрепетировать красивую позу; ну, насколько позволили оковы - и вынести на поверхность, где пришлось бы влить Дазаю в рот немного воды. И даже такой твердолобый тупица, как Чуя, додумался бы сделать это через поцелуй, и тогда на закате солнца под небом из рубинов и золота Дазай обнял бы его за шею и с радостью выслушал признание в вечной любви и слова о том, что Дазай Осаму - лучшее, что случалось в жизни Накахары Чуи. - Дазай, шевели быстрее своей плоской задницей! - вопит Чуя, врезая своей твердолобой головой по переносице Имхотепа, освобождаясь под хруст и рёв от его хватки и давая дёру в сторону Николая. Ладно, может быть, с учётом того, что Накахара Чуя - невоспитанный дикарь, всё было бы куда менее романтично, и вместо того, чтобы вынести Дазая на руках, как принцессу, его опять забросили бы на плечо, как мешок с рисом, а после шарнули бы на землю, падая рядом лицом в песок и матеря и их встречу, и Хамунаптру, и Ширасэ, которого Дазай не знает - а Чуя, скрытный засранец, отказывается рассказывать - но уже и сам отчаянно желает придушить. Впрочем, перепрыгивая через колодец-реку-что-бы-ни-Смерти, чтобы отвязаться от размахивающей ритуальным клинком пассии бывшего жреца Фараона, весьма неплохо сохранившейся до настоящих дней - Дазай не знает, как она ухаживала за своими волосами, но ему нужно это средство с его непослушными кудрями - Дазай согласен и на такой «неромантичный» расклад. В конце концов, он запал не на холёного аристократа с постной миной - вроде Фёдора, который подпирает спиной одну из колонн и листает страницы Золотой Книги с таким видом, будто находится у себя в люксе с чашкой чая и кондиционером - а на дикаря без манер, который дымит как паровоз, пьёт как не в себя и горяч со всей своей наглостью и напором, как все пески пустыни, когда солнце в зените. Так что да, Анксунамун могло повезти с бесконечно влюблённым в неё жрецом и всей этой любовью сквозь века, но Дазай влюблён в того, кто этому жрецу врезал по наглой морде и не раз, и пришёл спасти его, хотя до этого Чуя только и делал, что кричал о том, как будет рад отделаться от Дазая. А ещё он заботится о нём, переживает, интересуется его мнением - даже если после они ругаются в пух и прах - постоянно приносит ему безделушки, чтобы порадовать, стащил ради него инструменты для раскопок у каких-то зазевавшихся идиотов после того, как меджаи потопили их маленький паром, где-то раздобыл совершенно потрясающий крем для несчастного обгоревшего лица Дазая и много чего ещё - перечислять можно почти бесконечно. А ещё у Чуи татуировка головы Анубиса во всю спину. Не то чтобы это решающий фактор, конечно, но Дазай обожает Анубиса с пятнадцати лет, и разве это не знак? Это его любимый бог, он знает о нём всё, что только можно знать, и когда ему пришлось обрабатывать порез на лопатке Чуи, который точно отпечатается шрамом на цветной коже как раз по центру глаза Анубиса, было очень сложно скрыть дрожь в руках. Точнее, вообще не удалось. Дазай даже успел подумать, что их ожидает пусть и спонтанная, но очень горячая ночь вместе, когда поднял смущённый взгляд и в отражении зеркала перехватил тлеющий взгляд Чуи, тяжёлый и почти удушающий своей вязкостью, отчего пальцы Дазая затряслись только сильнее, но после в номер ворвался Николай, сходу заявив, что нашёл место, где засела шайка Туза, который позарился на сокровища Хамунаптры и поэтому напал на Чую, и всё напряжение между ними спало, как падает температура песков пустыни в ночи - порой так, что стучат зубы. - Дай сюда! - кричит Дазай, вырывая Золотую Книгу из рук Фёдора и спешно листая страницы. - Поживее там! - вопит Чуя, под восторженные советы Николая сражаясь с солдатами Фараона. - Почему она визжит? - всё так же устало-флегматично интересуется Фёдор, как будто вокруг не царит хаос. Оказавшись из-за отскочившего в сторону Дазая, судорожно ищущего в Книге что-нибудь, способное лишить Имхотепа жизни - пожалуйста, пусть оно найдётся! - на пути оббежавшей колодец-реку-что-бы-ни-Смерти Анксунамун, он бросает заинтересованный взгляд на истлевшее и рассохшееся горло мумии - да, Дазай тоже думал о том, что было бы интересно вскрыть её и посмотреть, что за чертовщина - Фёдор ловко уворачивается от клинка, а после подставляет мумии ногу, заставляя споткнуться, а для верности ещё и подталкивает пальцами в спину, пусть и кривится после брезгливо, судорожно вытирая пальцы о штаны. Это Дазай тоже понимает, но времени в обрез, поэтому он откладывает полунаучную беседу до лучших времён и начинает зачитывать нужное - пожалуйста, пусть оно окажется нужным! - заклинание. И чудо! Спустя одно призрачное шоу, немного воплей и бессильной ярости и одного смертельного ранения в живот Имхотеп пусть и с очередной волной никому - им так точно - ненужного пафоса, но возвращается наконец-то туда, где ему самое место! - Я вас всех ненавижу, - выдыхает Чуя, вытирая кровь с рассеченной щеки, сползая по стене вниз и вытягивая перед собой ноги. А когда покачивающийся от пережитого стресса - пыль! крысы! зараза! - Дазай подходит к нему и садится рядом, вдруг сгребает его в охапку, крепко прижимает к себе и целует. И что ж, он действительно такой неотёсанный дикарь, совсем не романтичный, опять весь грязный, потный, в пыли и крови, но Дазаю после всего пережитого наплевать на все эти сущие мелочи, и под свист Николая и бубнёж Фёдора о «случайно» обнаруженной сокровищнице и «я знаю, где нам дадут за всё это хорошую цену» он крепко обнимает Чую в ответ, отвечает на поцелуй и наконец-то в полной мере наслаждается сухими потрескавшимися губами и исходящим от чужой кожи запахом горячих песков, что накрывает его с головой. И ничто не способно отвлечь Дазая от этого долгожданного поцелуя, пусть хоть скарабеи нагрянут или потолок начнёт опускаться, и даже этот скрипящий на зубах проклятый песок!

|End, but to be continued...|