Мальчики краше цветов (Цветочный дом)

Пак Чимин. Бизнесмен. Певец. Самый милый айдол. Ангел. Daddy... Вне публики молчаливый, сдержанный и властный. Чимин любит играть; запоминай стоп-слово внимательно, и веди себя хорошо. Папочка любит хороших мальчиков. В Цветочном Доме у Хосока просторная комната, в ней много зеркал. Бирюзовая комната. Хосоки любит красное вино, желтые нарциссы и танцевать; любит ощущение горящих мышц и горящей от шлепков кожи; любит лед на горячей коже и мягкие губы на запястьях. Его стоп-слово "подснежник", и он играет всякий раз, как Пак согласен сначала потанцевать; он всегда дерзит в танце, и всегда бывает наказан. Его обвязка самая простая, но наказание самое горячее — ладони Чимина на упругой заднице, от шлепков они тоже нагреваются; он старается не слишком дергать Хосока, чтобы цепочки с зажимами на сосках не приносили излишней боли. Может показаться, что Пак любит причинять боль; нет. Пак любит играть. Подчинять. Мягкая булочка с железным прутом внутри, никто никогда не скажет, что Цветочный дом принадлежит именно ему. Хосок кусает губы, глухо стонет, и молчит, зная, что после наказания обязательно последует награда. Это игра, и он любит играть. Он дразнил, и дразнил серьезно, нахально, он водил языком по губам и толкал им за щеку, он вилял задом и трахал воздух; короче, заслужил. И главное: ему нравится всё, что происходит. Пак последний раз прикладывается ладонью к красной и горячей коже, рассматривая отпечаток, и отходит налить чаю. Медленно заваривает зеленый чай с цветочными лепестками, наблюдает, как в стеклянном прозрачном чайнике потеют стенки, стекают капли. Прислушивается. Тишина. Хосок хорошо его знает. И видимо, сегодня очень соскучился — Пак не был в его комнате уже несколько дней. — Хён, хочешь награду? Хосок переминается на коленях. — Очень. — Говорит тихо. Это после танцев-то полчаса назад! Кто бы подумал, глядя в дерзкое лицо, с высунутым языком, наглым взглядом, что он будет покорно стоять на коленях и молчать? Пак подходит, прикладывает ладошку к груди Хосока и второй рукой раскрывает зажим на левом соске. Хосок явственно стонет с облегчением, а Пак прижимает освобожденца, гладит, растирает нежно. Выпускает второй, и прижимается к нему губами, как прощения просит. Он и просит, только не вслух. Хосок ни за что не скажет стоп-слово, Пак не причинит ему боли, он его любит, но правила есть правила. Чимин медленно распускает веревки на запястьях, чтобы растирать их ладошками, заглаживая следы верёвок, и распускает узлы на ногах. Гладит нетерпеливо старшего по ягодицам, пока тот недвижим, кончиком языка по шее водит, распускает веревку на ногах, поднимает Хоби, придерживает за бедра, нетерпеливо прижимается к горячей коже членом. Хосок прогибается в пояснице, руками тянется за себя, к Паку: — Чимин-щи... — ? — Чимин-щи, я заслужил награду? Младший рассматривает Хосока, с удовольствием гладит теплую нежную кожу, за талию к себе подтаскивает, и неторопливо входит, не церемонится: — За-слу-жил... Хороший хен, так хорошо себя вел... Срывает с губ довольные стоны; быстро вталкивается на всю длину, медленно выходит, снова толкается... Темп все выше, сдерживаться тяжело, и Чон торопит — еще, еще, Чимин, господин Пак, пожалуйста, еще! — тот слушается, ускоряется, рычит, не сдержанно снова шлепает Хосока, хватается крепко и часто-часто вколачивается, до оргазменного всхлипа-вскрика... Выходит, подхватывает Хосока на руки и несет его к кровати. — Тебе нужно хорошо отдохнуть, хён. — Целует Хоби, гладит по лицу, по ключице. — Отдыхай. Хосок нежится под легким пледом, возле него чашка с теплым чаем, и скоро принесут рамен. Цветочный дом — его дом, и его выбор.