Реальный дар

      Видения и кошмары — два вечных спутника Бруно. Он никогда и никому не признается вслух, но последние были иногда хороши: неважно, насколько страшным был сон, он оставался лишь порождением его больного разума. Чудовища, выдуманные им самим, наигранно ярче и злее, имеют свою осязаемую форму и запоминающийся облик: он мог с ними справиться. Монстры настоящего мира неосязаемы, живут в предрассудках людей и их желании выместить свою горечь на других. С ними сражаться Бруно не в силах.       Страшнее был лишь груз будущего, который в этот раз не постеснялся вывалиться целой тонной. Так много событий за раз было слишком даже для него, закаленного годами предзнаменований. Но время пришло: большинство поселенцев, что пришли до появления Энканто, уже тогда были в возрасте, а теперь доживают свои последние дни. В силу своей магии Бруно знает, кто, когда и за кем уйдет. Он бы и рад сказать, чтобы родственники не упустили шанс побыть с любимыми стариками, поговорить с ними по душам, раскрыть все секреты и отпустить в долгую и пугающе неизвестную дорогу на тот свет.

Но не будет. Не в этот раз.

      Он слишком много пытался, и каждый раз его отталкивали. Прогоняли и угрожали, клеймя плохим знамением и кидая вслед самые отвратительные фразы, что могли придумать их горячие головы. Теперь о нем не говорят: он табу, черное пятно в прекрасном цветущем рае. Из-за них же он обречен доживать свои дни в тени этого буйства красок. Но его время придет. А сейчас все эти жители доброй страны обречены умереть в одиночестве и страхе перед неизвестным: большинство из них уйдет тихими ночами, а их родственники проснутся утром и застанут уже холодные бледные тела. Он не будет злорадствовать, но и не будет сочувствовать. В его душе ничего не откликается, как раньше. Сейчас там лишь пустота.       Если кто-то предъявит что-то вроде: «Где же был Бруно? Почему он нас не предупредил?», то он громко рассмеется на всю площадь, и пусть хоть на костре жгут: тогда он наконец покроет это место настоящими проклятиями.       Но пока у него нет сил проснуться и открыть глаза. Он продолжает лежать на нескольких подушках и одеяле, которые успел перетащить, пытаясь примерно посчитать, сколько здесь находится.       — Дядя Бруно, ты спишь? — раздается тихий высокий голос. Единственный, который он не может связать с прошлым.       — Вроде, нет. — Он с трудом заставляет себя приоткрыть глаза и видит Антонио, стоящим со стаканом воды. — А что-то случилось?       — Твои Крысы начали волноваться.       — Эх, маленькие предатели — он хмыкает: они выдали их нору, теперь у него нет обители. А прошло то только несколько дней: в большой семье не найти укрытия даже в чертовой пустыне. Бруно делает усилие, чтобы сесть. Голова идет кругом, а все тело продолжает ныть так, будто он действительно снова пытался перелезть горы Энканто за ночь.       — Держи. — племянник протягивает стекло дяде, и тот, благодарно кивнув, выпивает жидкость за несколько глотков.       Он кивает еще раз и ставит стакан на пол, рядом с кружкой из-под кофе. Надо будет отнести все это дело на кухню. Джульетта говорила, что можно будет оставить все ночью. И кстати об этом…       — Ты не знаешь, который час? — Бруно непроизвольно тихо. Даже не потому, что не знает время: его бы все равно здесь никто не услышал. Ему не хватает сил на полный тон.       — Где-то час ночи. Что-то такое. Мирабель искала тебя до этого, но мама сказала, что тебя лучше не трогать.       Было удивительно то, насколько сильно по выдержке Антонио походил на Феликса, даже в свои пять. Но все же, Тонио слишком мал, чтобы выглядеть полностью непробиваемым. Это не остается незамеченным.       — Тебя разбудили крысы или ты не спал? — Бруно бросает взгляд на своих соседей, которые, кажется, что-то знали. И их знания говорили явно не в пользу первого варианта.       — Я? Не. Не, я спал. — поза почти светится уверенностью, но глаза Антонио уходят в бок, а голос дрогнул, и старшему не остается ничего, кроме как тихо вздохнуть.       — Я же вижу, что ты врешь. Что случилось?       — Мирабель была весь день занята, а бабушка и мама сказали, что… Что волноваться не надо. Вот я и стараюсь. Ну…не волноваться.       — Но получается так себе, да?       Антонио лишь кивнул, начиная перебирать пуговицы пижамы. Боже, ему только пять. Почему кто-то вообще оставляет ребенка в таком возрасте с переживаниями. Или раз их не может обнаружить Мира, то остальные тоже не видят? Они же, блять, все решили, так какого…?       — Малыш, раз не хочешь говорить, то все хорошо, но ты всегда можешь поделиться, если, конечно, твой злой дядя-колдун тебя не пугает. — сопроводив слова «жуткими» жестами и развеселив племянника, Бруно спросил. — Хочешь я отнесу тебя в комнату? — Но получив лишь покачивания головой, продолжил — Или можешь остаться тут. Хотя из сидений у меня только пара хлипких подушек, если честно.       Антонио сел, все-таки решившись начать разговор. Бруно смотрел за тем, как племянник пытается себя перебороть, и боялся его прервать: единственное, что он может сделать как ответственный взрослый с уничтоженными воспитательными навыками — выслушать и придумать, как наградить ребенка за смелость.       — Т…ты помнишь Игнасио? — мальчик не смотрел в глаза и продолжал крутить пуговки.       — Это же викунья?       Бруно получил лишь кивок.       — Он вчера не вернулся, хотя все остальные пришли. Я спрашивал его семью, где он, но… — он остановился, обдумывая слова и стараясь продолжить. Бруно почти не дышал, лишь наблюдая за маленькими ручками племянника.       — Но они только говорили, что не знают. Но я знал, что они врут, — пуговичка, что продолжала крутиться все это время, остановилась, — и еще… Марко тоже не пришел. — уже прошептал Антонио.       — …Марко       — Это?..       — Кагуар. — оставалось лишь поблагодарить обострившийся за десять лет слух.       Твою мать, все встало на свои места. Это то, о чем ему говорили не беспокоиться? Бруно знал, что дары — проклятия. Он также был уверен, что получать такую ношу в пять лет мог придумать только отбитый на голову садист, и доказательство сидело прямо перед его глазами: сейчас его племянник переживал убийство одного близкого приятеля другим, и у этого нет ни единого ебучего оправдания из разряда: «Это на благо Энканто». Бруно подумал, что если бы он увидел сейчас свечу, то плюнул бы на фитиль, не раздумывая.       — Я…я зн…зна… — он был ребенком, никто не посмел бы винить его за слезы, но он все равно так старательно держался, что уже Бруно пришлось постараться не заплакать.       — Ты…ты знаешь, что случилось, да?       Ребенок лишь снова кивнул, всхлипнув и стараясь утереть глаза.       — О боже, малыш, иди сюда. — Больше всего на свете сейчас Бруно боялся, что разучился утешать детей. И, если честно, не то чтобы это была обычная ситуация. Все, что он мог — обнять Антонио и дать ему немного поплакать. Ему повезло, что тот согласился и не отказался. Даже сам он узнал о первой смерти знакомого на несколько лет позже, и тот все еще был лишь знакомым, а не другом, с которым он бы общался каждый день. Возможно, сейчас он был действительно единственным, кто мог его понять: Бруно так долго жил с крысами, что не может не думать о них, как не о членах семьи и близких друзьях; ему было тяжело прощаться с каждым. До боли горько и сейчас.       Когда слезы у племянника закончились, он решился попробовать поговорить.       — Знаешь, в то время, когда эти ребята только начали со мной общаться, появилась одна очень яркая особа. Она никогда не сидела на месте и постоянно звонко пищала, — заметив, что Антонио внимательно слушает, он продолжил — ее звали Эстела, и она была самой активной крысой, которая в детстве до визгов пугала твою маму, как только я упускал ее из виду.       — И что с ней стало?       — Однажды она пропала, но я знал, что она дожила свои последние дни — никто из них не говорил в полный голос, ибо о таком не принято кричать. — Такова природа. Крысы…не живут очень долго. Но я также знал, что постарался сделать ее жизнь настолько хорошей, насколько только мог: всегда приносил ей лакомства и играл с ней. Малыш, мы не можем поменять судьбу или остановить время, но почему бы нам не сделать все, что в наших силах? Я уверен, что жизнь Игнасио была потрясающей благодаря тебе. — он старался нежно погладить кудри мальчика — И теперь он отправился в лучший мир, чтобы однажды встретиться с тобой снова.       Бруно снова молился все не испортить. Это был самый важный урок, который он может дать племяннику, поэтому надеялся, что несмотря на юный возраст, тот поймет и примет все так, как имел ввиду предсказатель.       Антонио лишь прошептал одно слово: «Да», сопроводив его слабым кивком.       — И, пожалуйста, не вини Марко за его природу. — Бруно понимал, насколько все было не похожим, но почему-то эти слова отдавали чем-то пугающе личным.       Они посидели немного в тишине, думая о своих верных друзьях, которые не воспринимались людьми равными. Может, и к лучшему: последние не очень себя зарекомендовали. По крайней мере, по личному опыту Бруно.       Тем не менее, ребенку всего пять, так что, пожалуй, им не стоит заканчивать на столь фаталистической ноте.       — Эй, Тони, — заговорчески начал дядя, — а ты случаем не хочешь особых праздничных печений Джульетты?

***

      Отсутствие собственных детей у Бруно одновременно было его преимуществом и недостатком. Да, Альма постоянно клевала его за это, и очков репутации это ему в городе не добавляло, но зато он мог полностью отдаться роли пришибленного дяди. Дети любили его, пока ему давали с ними общаться. Возможно, потому что он сам выглядел не слишком взрослым, а может и из-за того, что помнил давление лучше всех вместе взятых.       Было печально смотреть на детей из семьи Мадригал: как только им стукнуло пять, на них вваливалось столько говна, что не потонуть в этом потоке уже было достижением. И если тройняшкам досталось относительно не так сильно, то к моменту появления внуков система требований у главы семейства была выверена и отточена. Бруно оставалось лишь придумывать способы хоть немного порадовать мелких, чтобы те не получили даже толику его опыта.       Когда они «воровали» печенье с Исабеллой, он видел эти маленькие бунтарские огоньки в ее глазах. Бруно не представлял, какого было каждый день отыгрывать роль золотого ребенка: в их трио им всегда была Джульетта. Но, кажется, Иса делала это так хорошо, что в итоге он тоже ей поверил и отступил. Придурок.       Долорес было больно. Больно физически, и Бруно осмелился предположить, что может понять племянницу лучше всех. Он говорил шепотом, а потом позвал стоять на стреме, пока достает банку. Дола была рада компании дяди, пока не уговорила его посмотреть будущее, после этого все пошло наперекосяк.       Последнее, что успел сделать Бруно до того, как стать полным изгоем в собственной семье — Помочь с контролем Луизе. Он мечтал провести больше времени с ними, сладить все углы, но гора сплетен и разговоров родственников в итоге вытеснила личность предсказателя, оставив лишь образ нелюдимого гада. Ему не за что было держаться, и он исчез окончательно.

***

      Бруно соврет, если скажет, что эгоистично не надеялся почувствовать то же, что и раньше. К сожалению, это было ошибкой: он привык выживать в стенах. «Кража» печенья казалась обыденностью. Осталось лишь не испортить все ребенку.       — Я уже расставил крыс и по позициям. Они сразу дадут нам знать, если что не так. — Гордо заявил Антонио.       — Отлично. Если нас увидят, то я чуть не умер, и мы пришли меня лечить.       — А зачем нам тогда именно печенья?       Черт, точно. Бруно берет вновь оставленные арепы и отдает их оставшимся на кухне крысам, махает рукой в направлении выхода, и группа уносит их в сторону комнаты.       — Потому что мы пришли, и ничего больше не обнаружили.       — Умно.       — А то! — Бруно достает несколько штук: одну — больше для вида — себе и три для племянника. Теперь осталось поставить банку обратно и отдать печенья. Идеальный план. Великолепное преступление. Ничего из ожидаемых эмоций.       Антонио с видом абсолютного победителя шепотом заявляет, что поделиться с каждым из своих питомцев, что остались с ним спать сегодня. Бруно лишь мягко кивает. Хотя бы небольшую мудрость передать он смог.