Реальный дар

      Едва Бруно открыл глаза, как голову окатило глухой болью. Ее разрывало: та пыталась сама себя выдавить; кисти, пульсируя, ныли, а внутренности так и норовили выскочить наружу. Обладателю желающей уничтожить себя изнутри развалины пришлось приложить все усилия, чтобы не отключиться снова. Нужно о чем-то подумать.       В сознании мельком проскользнул удивительный факт. Несмотря на все давление изнутри, черепушка оставалась пугающе легкой. Такой же пустой, как тарелки с выпечкой Джульетты в худшие из дней. Это было не похоже ни на одно другое ощущение, испытываемое им ранее, словно жизнь до этого и не существовала вовсе. Как сон с кем-то другим вместо него, что по чистой случайности впечатался в память слишком четко.       Бруно не следил за временем и продолжал лежать в чужом теле, пялясь в потолок, без единой мысли. Вдох. Выдох. Еще один вдох. И по кругу. Моргать, можно же еще моргать. Он так и делает.       А еще отмечает: что-то не так. Впервые в жизни он не боится оставаться один на один со своими мыслями, ведь их попросту нет.       Медитацию на время прерывают голоса, выкрикивающие его имя. Кажется, это его сестры и…Мать? Альма? Да и не важно.       Сперва до него доносятся крики и всхлипы, потом он в силах расслышать только голоса откуда-то сверху. Видимо, они взбираются по его лестнице с надеждой найти его в комнате предсказаний. Антонио ничего никому не сказал? Или же ему не дали сказать и слова? Мыслящий безмолвно согласился с последним вариантом.       Когда они спускаются назад и уходят, безуспешно стараясь утешать друг друга, Бруно полагает, что неплохо бы показаться им на глаза и избежать дополнительных пинков, которые он, безусловно, получит.       Его сестры и мать точно рыдали, но сейчас он задумался только об этом. Неужели он действительно эгоист? Боже.       

***

      Он выходит и натыкается на Долорес.       И не знает, что сказать.       — Доброе утро, дядя, — племянница начала первой. И ведь точно, можно было первым поздороваться. Сегодня он медлит даже больше обычного. — Как ты…себя чувствуешь?       — А. Эмм… — Бруно не отводит взгляд и непробиваемым лицом продолжает смотреть на старшую дочь Пепы, — Нормально?       Долорес, естественно, ему не верит.       — Мы просто…Ну, знаешь, мы, — она старается подобрать нужные слова и Бруно не спешит ее перебивать. Сейчас ему как-то не до догадок, так что пусть закончит. —… Это; слышали вчерашнее.       — Что ж, — Он предполагал, что удивится, но по какой-то причине не получилось. Да и было бы глупо считать, что дети послушают его, а не свое любопытство: вот и залегли где-то подсмотреть. Словно они с сестрами так же не делали, следя за взрослыми при каждой малейшей возможности. Но, справедливости ради, это не были драмы такого масштаба, тем более не ссоры собственной семьи. — Антонио хотя бы не слышал?       — Мне все потом рассказали звери, — Как из воздуха появился младший за спиной дяди. С таким довольным лицом, что у Бруно закончились слова, а их и так было меньше горсти.       — Блеск. — Вздыхает старший и мысленно пытается поставить на вариант, где пушистые — и не очень — друзья мальчика хотя бы умолчали о неприятных подробностях.       

Погодите.

      Постойте, а разве он не должен сейчас смутиться? Ну так, хотя бы ради приличия? Бруно как-то сильно старался все утро начать думать, что почему-то забыл о том, что нужно…Что еще нужно?       — Дядя, пожалуйста, просто не волнуйся. Мы все понимаем и очень переживаем за тебя. Пожалуйста, просто не закрывайся. Если что-то нужно, то говори, пожалуйста. Пожалуйста, говори… — И пока Долорес упорно повторяет одно и то же слово с чуть сверкающими от влаги глазами, до Бруно медленно доходит.       — Мы правда-правда переживаем, нам не все равно, — Она продолжает, а он все ближе подбирается к той мысли, что не мог поймать все утро.       — Долорес, — Он говорит хрипло и болезненно. Так, как может позволить ему сорванный голос. Бруно догнал мысль.       — Мы...Я хочу помочь. — настаивает племянница.       — Долорес, — он прерывает ее и морщится от боли в глотке, — Долорес, мне все равно. Я ничего не чувствую.       На втором этаже Каситы снова повисает звенящая тишина.       

***

      Он сидит на заднем дворе в старом кресле, возникшем чудесным образом в доме из ниоткуда и любезно перенесенным Луизой. Судя по всему, Касита отперла его дверь и старшие пошли искать его после утренней трапезы, а значит, завтрак он традиционно пропустил.       — Хей, дядя, ты как? — Камило тихо подходит с тарелкой и каким-то куском выпечки на ней. — Тут тетя Джульетта сделала тебе пирог. Она сказала, что твой любимый и надеется, что поможет.       Конечно же, о его состоянии сразу узнало все семейство. И не то чтобы он был против. Ради этого вылазка и совершалась. Но по какой-то непонятной для провидца причине все сразу спохватились решать, как ему помочь. Правда не удосужившись спросить, а нужна ли ему эта помощь вообще.        Бруно лишь хмыкает и берет тарелку у племянника. Первый гипнотизирует еду, а второй непосредственно своего дядю.       — Ну? Ты…попробуешь? — не хватает у парня терпения. Видимо, сестра настояла на том, чтобы подросток вернулся с хоть какими-нибудь новостями. Желательно хорошими, но не надо забывать: дело они имеют с Бруно Мадригалом.       Он держит тарелку. Гладко.       Он берет в руки кусок пирога. Тепло.       Он откусывает, разминая тесто и начинку во рту. Правда очень вкусно.       Проглатывая, он ожидает, что улыбнется. Ничего.       — И? И как? — выжидающе смотрит на него Камило.       Бруно лишь жмет плечами и одаривает племянника пустым взглядом. Джульетта тут бессильна. Подросток лишь протяжно кряхтит и сползает по стволу дерева рядом.       — Не могу поверить, что это не сработало. — ворчит он.       — А должно было? — мужчина ставит тарелку на землю.       — Конечно должно было! Это же выпечка тети Джульетты. Так еще и особый рецепт! — Камило резко взмахивает в сторону надкушенного провала, — Мы все надеялись, что получится…       — Увы и ах. — Безэмоционально пытается то ли пошутить, то ли криво продолжить разговор Бруно, — думаю, этому не помочь.       — Ты говоришь так, как будто тебя это не волну… — запинается парень — Ах, да, прости.       В этот момент Бруно отметил: жаль он не мог посмеяться. Шутка то хорошая.       Они еще немного сидят, молча, пока со стороны дома к ним не долетает крик Пепы.       

***

      Он не знает, сколько времени прошло, но ему точно приходилось много раз ложиться спать и вставать. С…нормальным режимом? Бруно возвращался ночью, засыпал и открывал глаза ранним утром, когда некоторые из домочадцев еще ютились в теплых постелях.       Он пытался читать в это время, но почти все книги, что успели забрать с собой и частично восстановить первые жители, были либо романами, на которые сейчас было плевать, либо уже пролистаны им до этого. Увы, письменного материала в Энканто сохранилось лишь каплей больше, чем везения у Бруно, поэтому еще в недалеком прошлом он и мечтал стать писателем.       Но теперь с этим придется завязать: провидец пытался поставить новое представление. И, спросив у Долорес мнение, получил лишь виноватый отведенный вбок взгляд и молчание. Даже потеряв возможность чувствовать самостоятельно, понимать такие знаки он не разучился. Объяснять ему больше ничего не пришлось.       Осталось лишь одно занятие: сидеть смотреть в будущее. Не очень увлекательно, особенно когда увлекаться не можешь по определению, но информативно. Раньше он ненавидел мигрени, а сейчас они были единственным способом не забыть, что он, вообще-то, еще живой.

      Может быть, живой мертвец, но все же.

      На семейные приемы пищи он стал ходить регулярно. Можно было наблюдать, как теперь любое застолье обращалось игрой в молчанку, стоило ему появиться в пределах видимости.

      Ему бы нужно чувствовать себя некомфортно, да?

      Но Бруно лишь спокойно ест и иногда ловит печальные взгляды в свою сторону. Им бы порадоваться, раз «волнуются», он вот, к примеру, уже может осилить четверть порции за раз.       

***

      Когда его нежно пытается взять за руку Альма, он рефлекторно морщится и слегка вздрагивает. Человеческие прикосновения стали чем-то таким инородным и непонятным. Он может думать только об ощущении давящей чужой кожи на его собственную.       Мать что-то говорит, на ее глазах наворачиваются слезы, она прижимает другую ладонь к губам и медленно качает головой, продолжая что-то сопеть по-своему, по-матерински. Но Бруно не слушает. Она изливает душу или что-то такое? Плачет же. Давно при нем не плакала, наверное, важно. Хорошо бы вникнуть, но он уже половину пропустил. Черт.       В другой раз попробует, не страшно.       Он аккуратно отрывает крепко, но мягко, сжатую руку от своей кисти, и первая резко обмякает, а голос обрывается на каком-то слоге.       — Ммм, давай не сейчас, мам. — Он отводит пустой взгляд, потому что, как он помнит, раньше так делал, и уходит, не оборачиваясь на застывшую, как статую, Альму.       

***

      Пепа брата избегает. А когда видит, над ней собирается дождевое облако, и его обладательница резко разворачивается и уходит. Это было удобно: и тише, и мокнуть не надо.       Феликс как-то странно поглядывал и убегал за женой каждый раз, когда находился рядом. Нужно бы посмотреть, что от него ожидать. Еще придушит однажды ночью, чтобы его Солнце не травмировали. Или не будет? А если будет, то пусть, Бруно не сильно огорчится. Вообще не огорчится, если по-честному. Он даже это растерял.       Агустин ходил с какой-то щенячьей мордой, будто увидел чью-то смерть. И Бруно случайно взял за привычку играть с ним в гляделки каждый раз, как тот попадается на глаза. Зять никогда не выдерживал больше нескольких секунд и ретировался с поля боя. Джульетта лишь качала головой.       Она все еще старалась найти какой-то способ, хоть что-что работающее, но результат — точнее его отсутствие — был всегда одним и тем же.       — Может хватит? — после очередной попытки говорит Бруно. — Не работает же, зачем одно и то же раз из раза повторять.       — Я не повторяю одно и тоже: это разные рецепты, какой-то должен сработать. — говорит сестра, прикладывая ладонь к подбородку и щуря глаза.       — Но ты же не можешь лечить душевные раны.       — Ты думаешь, это оно? — Как за какую-то спасительную соломинку хватается Джульетта.       — Нет, не думаю. — Отсекает Бруно. — Я вообще об этом не думаю. Ты можешь просто быть не в силах это вылечить, успокойся и займись делами. — ранее эмоциональный и неугомонный, даже в свои пятьдесят, брат говорит так монотонно. Джульетта не в силах держать слезы.       А он просто сидит и смотрит, не чувствуя, что может утешать. Сидит до тех пор, пока звуки плача не начинают раздражать. Тогда он подходит к сестре, берет ее за плечи и садит на стул.       — Все, хватит. Не плачь. Это слишком громко.       Джульетта в шоке запнулась, Бруно слышал только собственные шаги.       

***

      Он расплылся на диване в гостиной с парочкой из своих ныне печальных, как и все вокруг, крыс, пытаясь которой раз дрейфовать по пескам времени. Без самого песка, конечно, не так удобно, но с практикой выходит вполне неплохо, да и убирать потом не нужно.       В какой-то из моментов возвращения в настоящее на него налетает Мирабель, до ужаса неловко перескакивает через диван и накрывает их пледом.       — Зачем? —спрашивает Бруно.       — Чтобы тебе стало лучше. — без толики сомнения заявляет племянница.       — Мне не стало лучше ни от чего. Как плед должен помочь?       — Дело не в пледе. Дело во времени. Тебе просто нужно время. А пока мы все будем рядом. — она прижимается к плечу и тихо вздыхает.       Это могло бы быть даже забавным, наверное. Все, что у него осталось, и было временем. С Бруно только его песочные часы, за которыми он усердно наблюдал. Без страха, без горестей и печалей. Он смотрел за струями песка, которые были так далеки от настоящего, что можно было ненадолго и забыть про свое существование.       — А если нет?       — Тогда будем пробовать что-нибудь еще. — не менее уверенно бросает Мирабель.       Провидец смотрит в ее честное лицо и не знает, что сказать. Бруно не может благодарить. Это будет неискренно. Не может и поспорить. Не с чем. И он продолжает сидеть молча.       

Что ж, разумно.

      

В этот раз он погружается не в видение, а сон.