Реальный дар

      Бруно жалел, что мог смотреть сквозь время, но никогда не был в силах им управлять. Оно всегда было слишком скоротечно, слишком неуловимо. А потом тянулось густым, почти твердым и неподатливым, потоком. Отвратительно, невыносимо, ужасающе. Дар издевался над своим владельцем, играя с чувством происходящего все его существование. Вот только хозяин в конце концов привык. После десятилетий вообще ко многому привыкаешь так, что в итоге себя хватает только на смирение и принятие. Нет смысла грести граблями воду из озера.       Сложнее внезапно увидеть, как все меняется за несколько дней после тех самых долгих лет. Это застает врасплох, леденяще ошарашивает, будто группа придурков снова окунает в холодное русло реки.       Он неосознанно вздрагивает, призрачные ощущения проносятся по телу.       И, честно сказать, Бруно не знал, что с этим делать: все это время он тщательно избегал проблемы, надеясь, что снова просто успокоится, как делал всю жизнь. Но почему-то не выходило, что-то внутри просто отказывалось забывать, отторгало саму возможность продолжать жить, не вернув себе хоть частичку справедливости, которую он заслужил. Что это? Его конец? Может, ему правда осталось жить несколько лет и все нутро отчаянно пытается вернуть каплю осмысленности в его никчемную жизнь? Хотелось бы.       Он ведь мог пройти этот весь путь иначе, если бы не чертов дар: быть, к примеру, плотником. Или учителем. А может даже писателем и актером, как всегда хотел. Ведь даже чудо могло дать ему иной, совершенно иной дар. И тогда он мог бы тоже стать любимцем города. Никто бы не плевал ему в спину и не шептал бы за ней.

      Он бы…он бы ведь…

      Хочется плакать, но Бруно не может себе этого позволить, не сейчас. Поэтому он выдергивает себя из мыслей в момент, когда день полностью перетек в вечер. Вот и время возвращаться. Бруно встает и старается смотреть на дорогу, проходя через просторную поляну. Глаза все еще предательски влажные.       

***

      Он возвращается ровно к ужину. Но не то, чтобы это планировалось: по-хорошему, ему бы еще немного времени для подготовки. Альма несомненно поднимет вопрос за столом. Всегда так делала, всегда будет, для понимания даже не нужен дар.       Они ужинают во дворе: погода прекрасная, и кто-то решил, что это будет правильно. Бруно искренне не знал, кто именно. Если раньше все решала только Матриархат семьи, то после восстановления кто угодно мог внести данное предложение. Хотя, по правде, Бруно волновало это в последнюю очередь.

      Была другая проблема, намного значительнее.

      Ему досталось место аккурат напротив матери.

      Если он узнает, что кто-то намеренно выстроил все так, то он, клянется, клянется всей оставшейся расколотой и растерзанной душой, что…       — Дядя, ты чего застыл? — Исабелла негромко задает вопрос, — Садись, почти все на местах, — и проходит, чтобы сесть рядом с Агустином.       Садясь на место, он разглядывает больше собственную тарелку, чем ее содержимое. Как иронично, что все время за стенами от с таким отчаянным рвением цеплялся за семейные приемы пищи, а теперь его лишь воротит от всего этого. Хочется лишь убежать. Нечестно.        Это нечестно. У жизни должны быть поводья, которые судьба натянет, когда насмешка зайдет слишком далеко. Но с каждым днем Бруно лишь крепче убеждался, что там нет ни седла, ни уздечки и, тем более, нет шор. Этот бешенный скакун неизвестного происхождения несется по раскаленным углям и однажды просто врежется в сплошную стену, бесславно и уродливо. От него останется только липкая мерзкая лужа. Как и от самого Бруно. Он хочет перевернуть эту чертову тарелку, этот стол, разбить всю посуду, сломать стулья и…       За стол наконец садится Альма.       Он лишь сглатывает, не поднимая взгляда.       Потому что, если он это сделает, оно опять начнется.       И какое-то время они едят в тишине.       Бруно не ест и лишь водит прибором по пище, ибо разучился переваривать больше нескольких ложек за прием. Никто не обращает на это внимания, и он единственный раз благодарен им всем.       Ему не нравится, что никто не говорит, как это обычно бывает. Нет ни шепота, ни смеха. На самом деле, он знает почему. Это даже слишком очевидно, еще прозрачнее, чем лечебные воды в комнате Джульетты. Он сидит в окружении детей, и не может понять: шутка ли это такая или же вынужденная необходимость, чтобы противопоставить его собственной матери.       Через время, где-то в середине застолья, она все-таки подает голос.       — Брунито, милый, — его передергивает больше от интонаций, чем от самого обращения. Поймав на себе взгляд, глава семейства продолжает, — почему ты сказал жителям, что твой дар исчез? Ты…всех напугал.       Сын уже знал, что ответить и что за этим последует. Истинно, меньше знаешь — крепче спишь, легче живешь. Поэтому Бруно и не спал нормально столько, сколько себя помнит. Оставалось лишь не сломаться самому, а это будет сложнее всего.       — Потому что так лучше, причем для всех — он оглядел присутствующих, половина из которых начала нервничать. Не удивительно. Сейчас он занимается практически тем же самым, чем занималась его племянница, прежде чем полностью разрушить Каситу. После того раза никто и не вступал в споры с Альмой, чтобы проверить, правда ли она «изменилась». Но он знает, что нет, даже если пытается. Кому, как не ему, об этом знать… Верно?       — Что? Почему? — Бруно не мог понять, играет ли она сейчас или нет. На лице его матери было открытое непонимание. Кажется, он действительно упустил что-то важное и все не может понять, что именно. — Ты не должен перенапрягать себя, но ты ведь можешь помочь жителям.       Это звучало слишком…искренне. Из-за этого мутило, это бесило, начинало ломать и жечь изнутри. Как она вообще…смеет заявлять ему такое в лицо, перед всеми. Может, еще жителей позовет? А что? Здорово же! Бруно Мадригал на повторной премьере в роли одной большой трагичной шутки! Сейчас они к нему добры, но как только они получат самое обыденное предостережение, предсказатель получит в лицо в ответ. Он пытается не ударить по столу, пытается не кричать. Он сохранит самообладание, сохранит спокойствие, сохранит…       — Я и помог. — Слова пролетают на выходе. — Дал им возможность больше не тревожится за «проклятия». — голос выходил сухим. Таким, каким и должен быть. И смотрит он так, будто снова говорит об самой бытовой из возможных вещей. Хотя к этому времени так оно и было.       — Бруно…       — Что? Разве я не прав? — Он осматривает семью второй раз, нервничают уже все. Над столом нависает тяжелая туча. — Кто-нибудь здесь вообще считает лучшим исход, где я соглашаюсь гадать и прихожу домой в овощах?       — Дружище, все поменялось — в разговор встревает Феликс. Конечно же, он это сделал. Единственный, кому вообще можно было хоть иногда без последствий перебивать Альму. Теперь эта звезда будет учить его жизни. Да. Да! Пусть попробует, пусть только попробует. — Люди не будут воспринимать тебя как… — Зять запинается, и Бруно использует эту возможность.       — Отвратительную тварь, несущую несчастье, соизволь хоть договаривать. — Он щурится и не выдерживает, из его уст летит первая капля яда.       — Бруно! — в Этот раз это Пепа. Ее и бокал мужа переворачиваются от порыва ветра.       — Я что-то не так сказал? — Он видит, как в глазах сестры эмоции скачут настолько быстро, что ни лицо, ни туча над ней не успевает воплотить все мысли в жизнь. Тень над столом лишь продолжает расти, угрожающее затмевая всех сидящих. Он не замечает ее вовсе.       — Бруно. — врывается даже Джульетта — Бруно, прекрати! — Говорит она со столь печальным лицом, будто он снова пытался сбежать из дома. От нее это было слышать больно. Так зачем ему было возвращаться? Чтобы весь остаток жизни молчать, пока его пинают? Спасибо. Спасибо, сестренке. Бруно никогда не был так близок к обрыву.       — Прекратить что? — он впервые срывается на крик. — Что именно я должен, черт возьми, прекратить?! Существовать?! А я ведь могу!       — Бруно, хватит! — Альма встает, опираясь на стол. — Хватит, мир не вокруг тебя крутится!                            

…что ?

      

      

      

ч т о ?

      

      

      

ч т о ?

                    

      Что она сейчас ему сказала?

      И так огромные глаза округляются, в голове мутнеет, руки, что он так усердно контролировались все это время, начинают дрожать и до боли сжиматься в кулаки. Все его существо сейчас хотело взорваться к чертям.       Ох блять. Ох ебать. Что он там говорил про самоконтроль? В пизду! Нахер все. Нет. Нетнетнет. Нахуй все, он идет в отрыв. Один раз в этой ебучей жизни он пойдет в отрыв, даже если он потом пожалеет.       

Что-то трещит по швам.

             Он почти взлетает со стола, переворачивая стул, улетающий на полметра от него, сбивает тарелку, которая разлетается вдребезги вместе со всей его едой, и плевать.       — Вокруг меня мир крутится?! — Это был удар ниже пояса. Его называли ублюдком, колдуном, несчастьем. Он слышал, как за спиной шептали, какое он чудовище, что он рад всему злу, что приносит. И он привык. Но слышать от собственной семьи, для которой он отдал все свои пятьдесят лет существования, что он эгоист было неописуемо.       — Очень уж он крутился, пока я десять лет… — он запнулся. А они ведь не слушали, а значит и не знали, да? Кажется, время выяснять. Самое время вскрывать всю подноготную, но прежде:       — Дети, на выход! — Неожиданно строго и громко даже для себя говорит Бруно. — Долорес, пожалуйста, если успеешь добежать до комнаты, запрись там. — Он смотрит на девушку так, что последняя невольно вздрагивает.       — Но дядя Бр… — в разговор пытается влезь Камило, сидящий рядом с сестрой и прекрасно видящий состояние своего родственника.       — Я. Сказал. На. Выход. Потому. Что. Держаться. Я. Сука. Больше. Не. Намерен. — он проговаривает каждое слово, каждый звук отлетает от челюстей как кусок железа. Бруно наконец бьет по столу, после чего все дети вздрагивают и разбегаются в противоположные стороны от от источника грохота. Некоторые успевают попасть под снегопад Пепы.       — Касита, можешь… — шепчет Альма, но недостаточно тихо.       — Касита, не трогай меня сейчас! — и дом послушно замирает, впервые за долгие годы ослушиваясь хозяйку. Хоть у кого-то в этом доме из старших есть чувство благодарности. Только у дома. И об этом. Да! Именно об этом:       Он пытается немного отдышаться, прежде чем продолжить.       — Это ты мне говоришь про эгоизм? — Он почти смеется с настолько кривой ухмылкой, на которую только способно его лицо. Сейчас стоят уже все оставшиеся члены семьи. Пепа отчаянно засаливает руками косу, Феликс держит ее так, будто без него она отправится в полет. Джульетта выглядит потерянной, но на фоне мужа даже забавно уверенно держится.       А напротив него стоит его мать. С таким выражением, будто снова видит рушение дома. Он наконец признается себе, что это приятно. Приятно видеть испуг и недопонимание на лицах других. Те эмоции, с которыми ему приходилось жить все детство, когда он был еще ничего не понимающим чутким мальчишкой.

      Он был испуганным ребенком.

      Потом он стал загнанным подростком.

      И смог побунтовать, когда достиг молодости.

      Чтобы в итоге стать уставшим взрослым.

      Но сейчас он больше не помнит своего возраста, не знает, как себя описать. Не имеет малейшего понятия, что он такое.

      Он понимает только одну единственную вещь.

      Он заебался.

      Полностью и окончательно.

      И если ему суждено устроить скандал, то он его устроит.

      Так что он смеется, как последний псих, которым, кажется, теперь и является.       — Ты правда считаешь меня эгоистом, мама? — Он смотрит уже сквозь нее. — Ты правда думаешь, что я всю жизнь…всю свою жизнь. — это сложно сказать. Очень сложно говорить вещи, которые обдумываешь слишком долго. — Что я всю свою жизнь жил для…себя? — и внезапно его пугающе узкие зрачки впиваются в мать.       — Я правда похож на счастливого человека, который жил прекрасную жизнь? — Он знает, что говорит это с лицом, утонувшим в мешках под глазами; почти такой же сединой, что и у Джульетты, в волосах и отвратительно худыми руками и шеей, которые не может спрятать ни одна руана, какой бы большой она не была. Сейчас он говорит это одинокий, с полной уверенностью, что нет ни единой души, которая за него вступится и которая будет оплакивать его после смерти — Я похож на эгоиста?       Все вокруг летало в урагане, что не смогла держать Пепа, каждый из них вымок до нитки. Прекрасный теплый вечер превратился в эпицентр катастрофы. И все потому, что никто из Мадригалов так и не научился одной единственной вещи: слушать.       Он хотел заплакать, к горлу подкатывал знакомый ком. Но его глаза сухие, ему невыносимо жарко, он не чувствует себя собой. Так много слов, что теперь он может сказать, но ни одни из них не хотят складываться в предложение. Бруно продолжает молчать и глубоко дышать, не сводя глаз с Альмы.       — Я не…ох мил… — он дергается от слов матери, как от огня, и та замирает.       — Не смей меня так называть. — он шипит. Как дикое животное, что пытаются погладить. А он им и был. Когда его в последний раз называли «милым»? В года четыре? Наверное, так. Он уже и не помнит. — Ты никогда так меня не называла. Так почему начала сейчас? — ему повезло, что дара старшей племянницы у него в этот момент не было, иначе бы все растения завяли за километр.       — Я всю свою чертову жизнь пытался добиться этих слов. Я каждый день вставал с надеждой получить хоть что-то, кроме…того, что получил. Пока не понял, что это бесполезно. И к черту я! — его руки летают почти также, как ткань руаны, пока волосы бьют по лицу, подгоняемые ветром. — У вас было десять лет, чтобы хоть что-то исправить! Но вы молчали все это время. — Он смотрит только на нее, но знает. Догадывается, как выглядят лица остальных. Но Бруно честен. Впервые за всю жизнь он честен с собой и с другими. За правду не извиняются, верно? Он уже это выяснял.       — Но мы…мы все исправили. — шепчет Альма.       — В самый последний момент! Когда все, что могло пойти крахом, им пошло! Мама, у тебя было Десять. Десять ебучих лет форы, чтобы все исправить. Десять сучьих лет я слушал, как меня отчаянно ненавидят, и дал вам всем возможность все исправить. Пока каждый. Каждый! День латал трещины в стенах! И все напрасно!       Он осекся, когда в голову ударила тишина. Они знали? Не знали? Догадывались? Что вообще… И разве это важно.       — И теперь. — он начинает кричать, несмотря на тишину. Потому что сил нет, времени нет, да и он сам скоро закончится. Кричать по-настоящему, до боли в горле. Он знает и без пророчеств, что сорвет голос, но это не имеет значения. Ничего больше не имеет значения, кроме слов, которые разорвут и так до предела напряженный воздух — Но теперь, когда я наконец смог принять правила игры, вы их поменяли! Вы ходите с этими блядскими понимающими улыбками и ведете себя так, будто все в порядке! Как?! Как вы это делаете? — кистями он сжимает плечи до красных следов. — Почему я не могу?! Я не понимаю. Я. Не. Понимаю!       — Я НЕ ПОНИМАЮ! — кричал он громче, чем когда-либо за свою жизнь.       — я просто не понимаю. — он повторил шепотом, прежде чем рвануть через родственников и запереться в башне.       Как подросток. Он поступил как чертов подросток.       И плакал он также: уродливо, громко и мучительно, пытаясь приглушись вой подушкой и в перерывах пробить еще дыру в породе лишь руками, пока весь его взор плавал в соленой воде. Костяшки горели и иногда в его озере мелькали красные следы, тепло которых он чувствовал на собственных пальцах.       Он повторял все это раз за разом, пока не упал без сил в небытие.       

Что-то щелкнуло