Реальный дар

      — А тогда можно же что-то исправить? Ну! — Камило громко и возбужденно расспрашивает старшего родственника, — У Мирабель же получилось!       — Это было исключение. — Бруно качает головой. — Я не знаю, почему оно было таким. Может, из-за того, что в этот момент времени магия покинула дом? Правда не знаю. Но больше фишка не работает.       — А тогда зачем они, если будущее нельзя поменять? — В разговор вмешивается владелица единственного исключения.       — А зачем они нужны, если можно? — Бруно отвечает вопросом на вопрос и наблюдает за недоумением племянников, рассевшихся вокруг него с кучей других похожих вопросов, которые теперь не страшно задавать. Дядя же случайно не отбросит коньки от сердечного приступа, раз теперь у него непрошибаемая бесчувственная броня. И он разъясняет, — если ты можешь так легко поменять пророчество, то это уже и не пророчество вовсе. Что ж вы за монстры такие-то, раз хотите сделать мой бесполезный дар еще бесполезнее? — и все тихо хихикают.       После его срыва маленькие чертята установили какие-то особые договоренности, и теперь Бруно почти никогда не находился один, пока сам прямо не заявлял о данном желании.       В первое время, когда он был в самом тяжелом оцепенении, это не давало окончательно застрять в мыслях или будущем. Говорить сперва было неловко: дети не могли найти темы и аккуратно старались подбирать что-то на уровне разговоров про погоду. Потом же, когда собеседник медленно начал подавать признаки чего-то человеческого и бездарнейшим образом при любой возможности шутить про сестру, племянники поняли, что терять им нечего.       Бруно все еще не мог чувствовать что-то большее, чем настроение вокруг и какие-то слабые, странно черствые, отклики нормальных эмоций, но этого хватало для времяпровождения среди мелких. Собственно, ему уже намного лучше, стоит ли большего желать? Мужчина бы поставил на роль времени в его "лечении", но как-то так выходит, что сам улучшения он замечал только в общении с ребятами. Конечно, мысль останется невысказанной, но дети семьи Мадригал явно имеют скрытые целительные способности, о которых уперто молчат.       — И вообще, — прерывает смешки Бруно, обращаясь к племяннику, — ты ужаснейшим образом оскорбил меня как пророка, поэтому в защиту своей чести мне придется тебя проклясть: на этой неделе ты растянешь лодыжку.       — О нет! — с особым драматизмом падает на траву подросток. — Это мой конец, распространите ужасные слухи про злого колдуна за меня.       Камило как настоящий профессионал взывает еще хихиканья еще громче и очень этим гордится.       — Но я серьезно, малой, я видел, как ты навернешься. Бери с собой что-то из Джульеттеного. И…Долорес, ты, пожалуйста, тоже. Вдруг услышишь, как он шлепнется.       — Ой, да ладно: не все так со мной плохо. — возмущается парень.       — Все именно так. — разносится голос Луизы. — Не первый же раз тебя вытаскиваем.       — Да один раз и было! — он резко поднимает в будущем растянутую ногу. — В такой обуви просто не побегаешь.       — Все, потеряли поколение. — вздыхает Бруно. — уже пробежать толком не могут, не улетев.       — А ты будто можешь.       — Не, — он отмахивается, — но и мне тут не пятнадцать, знаешь ли.       — Дядя нагло и бессовестно врет, — заявляет Мирабель — он как ужаленный скакал в стенах, особенно через ту про… — Разоблачительница запинается.       Бруно вздыхает. Мало того, что его образ уставшего дряхлого колдуна вскрыли так легко, так еще сейчас до племянницы дойдет. Судя по ее хитрой, но беззлобной ухмылке, уже дошло. Вот черт.       — Дядя Бруно, а ты…Ты через ту пропасть, что ли, все десять лет прыгал, да?       — На правах старшего родственника, я оставлю этот вопрос без ответа.       Боже, да. Да, он это делал. Он не только клоун, но еще и акробат.       — Кстати о возрасте, — подключается Исабелла, — А у тебя кто-то...Ну, был?       — О, у меня много кто был, — загадочно начинает Бруно, и глаза детей сверкают от любопытства. И он перечисляет, загибая пальцы — Ребекка, Агата, Сусанна, Лолита, Сантьяго…       — Мужчины тоже?! — кто-то ошарашенно вскрикивает.       — А как же?       — Это ведь просто твои крысы, да? — С самым скептичным из возможных лиц смотрит на него Долорес.       — Да.       Старшая половина племянников разочарованно вздыхает.       — Дядя, ну, серьезно. Интересно же.       — Вообще, — он пытается вспомнить, но получается плохо. Бруно умудряется поймать какие-то очень-очень смутные образы, что-то далекое и родное одновременно. — у меня была… Подруга? Я смутно помню. На самом деле мы просто сговорились какое-то время притворяться.       — Что? Зачем?       — В тот момент…Ваша бабушка сильно давила с этим, а у Нее была похожая ситуация с отцом, поэтому мы случайно встретились однажды и решили некоторое время поиграть в пару, чтобы от нас отстали, а потом… — он пытается вспомнить. Достать что-то со дна.

      Что-то страшное.

      Что-то черное.

      Что от него прятал его собственный разум.

      Но Бруно всегда нарушал законы: видел то, на что смотреть было нельзя. Знал вещи, которые люди не должны.       Поэтому он ныряет и достает ржавый якорь с омута озера души.       Дети это замечают и готовятся к неуместной серьезности.       — Она умерла. Я предсказал ей и через несколько дней ее не стало. — на племянников смотрят снова мертвые глаза, и все, кроме самого Бруно, рады, что Антонио тут нет.       Он все испортил. Опять. Хотя они привыкли, наверное. Может, ему надо было вспомнить и сказать. В конце концов, нельзя же оставлять гной под раной? Хотя стоило ли это того, чтобы опять вернуться в холод абсолютной бесчувственности? Он не знает.       — Мне нужно время прийти в себя. Не знаю, сколько.

      ***

      Кажется, он непозволительно долго об этом думает. Это было так давно, что Бруно толком то и не помнит. С ним только единственный факт: тогда он убил человека. Не прямо, но ведь поспособствовал?       Нет. Нет, он лишь видел будущее.       Но если бы не видел, то было бы по-другому? Пророчества всегда включают в себя то, что о них знают.

      Значит да?

      Нет?

      …

      К черту. Просто к черту, прошлого не вернуть. Его десять лет за стенами не вернуть, Ее жизнь тоже не вернуть, но Она хотя бы не мучается, как он. Они и знакомы были с месяц всего. Бруно видел так много несчастий, что всех и не вспомнить. Нельзя помнить все, он не виноват ни в одном из них. И не виноват в чужих смертях. Ему и так слишком рано пришлось осознать, как оно бывает, это достаточная справедливость.       Он не чувствует, а его разум чист. Никакой вины нет и не может быть. Обдумать, принять и пережить. Все. Он сможет, даже если придется воспользоваться теми возможностями, что сейчас шутки ради ему подарила судьба.       Но отвлечься стоит. Пойти, что ли, в город поискать работу?       Хотя городские стали…странными. Слухи быстро разлетаются, так что, кажется, все уже знали, что с ним случилось, раз смотрят на него так жалобно. Вау. Интересно, а где же они раньше были? Бруно подмечает, что хорошо, раз сейчас нет даже отголосков чувств, ибо, кто знает: может, его бы все-таки выгнали за избиение слишком знакомой рожи.       Сегодня, наконец, вскрылась поломка моста, о которой Бруно уже знал с неделю. И, конечно, хвастаться не хочется, но Антонио точно успел подозвать своих приятелей, чтобы спасти уплывшего вдоль реки ребенка, только из-за предупреждения. Естественно, кроме детей никто и не знал, но зато мелкие оказались умнее всего Энканто.       Провидец приобрел замечательную репутацию в шайке Мадригал, позволяя одной троице наилучшим способом избегать негодования матери, а в второй — виртуозно экономить время: ведь когда знаешь, что и где случится, не нужно делать обходы или волноваться. Надо сделать — узнают заранее.       Это уже стало своеобразным негласным ритуалом: дядя рад помочь племяшкам и... Ну, собственно, все. Старший никогда не был любителем акцентировать внимание на вещах, которые точно делаются не для позерства. Поэтому Бруно упорно сохранял вид, что не замечает, как сзади угрожающе стоит Луиза, пока он спрашивает о месте в строительной группе.

      ***

      — Дядя? Дядя! — Бруно оборачивается на голос какой-то девочки лет десяти. — А вы правда все время помогали Касите удерживать магию?       — Кто тебе такое сказал?       — Мирабель!       Мужчина ищет глазами хоть что-то похожее на племянницу и видит ее вдалеке, окруженную толпой и что-то задорно рассказывающую. Это становится странным.       — Почему бы тебе тогда не узнать у нее самой? — он подталкивает ребенка в сторону звуков, что не может разобрать, и спешно ретируется.

      ***

      Когда Камило подворачивает ногу прямо в центре площади и начинает громко всем заявлять, что взял печенье своей тети только потому, что его предупредил Бруно, последний понимает: дела не становятся странными. Нет. Дела становятся цирком.       Причем огромным, громадным, больше многих храмов: дети разошлись и, кажется, решили устраивать такое представление абсолютно каждый раз, как представляется хоть малейшая возможность. Старшему Мадригалу остается только стоять — желательно где-то в стороне, в тени — и наблюдать.       Они рассказывают, хвалят и смеются.       Они делают то, что никогда для него никто не делал с таким упорством, что он просто не понимает почему.       Долорес и Исабелла были слишком маленькими, когда он ушел. Луиза и того меньше.       Камило и Мирабель его даже не помнили.       Об Антонио он даже не заикается.       И даже так Краем глаза и уха Бруно улавливает, как мальчик читает женщине лекцию про заботу о рыбках.       Не только он тут шут. Все его племянники тоже. Дети дома Мадригал оказались самими очаровательными клоунами, которое могло подарить чудо Энканто.

      ***

      — Эй, Дядя, ты спишь? — Он открывает глаза, лежа на диване в гостиной: его выбили видения, и попытка дойти до башни закончилась позорной неудачей.       Сверху на него смотрит четыре совершенно разных и одновременно похожих лица.       — Вы…Вы что-то уронили? — забыв время, спрашивает Бруно. — Пожалуйста, скажите хотя бы, что не все.       — Чего? Нет! Мы здесь за очень важным делом.       —…Каким?       — Я вот тоже понять все никак не могу, — Начинает Камило, стоявший где-то сзади и получивший локтем под бок от Мирабель. — Чего? Ты же тоже не в курсе.       Они молчат несколько секунд, пока Антонио наконец не выдает:       — Мы хотим печенье.       Печенье. Печенья. Они хотят печенья, и поэтому пришли к нему. Очаровательно.

      Нет, правда, это так…мило. Они запомнили.

      — И сам ты знаешь, что являешься обязательной частью ритуала. — хитро щурится Исабелла.

      Все еще очаровательно.

      Поэтому семь человек стоят на кухне в свете маленькой свечи, которой явно недостаточно.       — Я ничего не вижу. — Шепчет Мирабель. — Дядя, посвети. Камило, ты тоже.       — Чего?! — двое восклицают настолько, насколько вообще позволяет восклицать шепот.       — Ну же, один слева, другой справа: иначе мы ничего так и не найдем.       Один смотрит в будущее лишь на секунду вперед, другой превращается в страшную версию первого и становится настоящим фонарем: и высокий, и светит.       — Все равно ничего. Тонио, лезь на полку.       — Почему мы вообще это делаем? — спрашивают двое.       — Объяснять бессмысленно, — загадочно начинает Луиза — вы сами все поймете, когда мы найдем яства.       — Если найдем — шепчет Долорес.       — Найдем. — бросает Изабелла.       Через несколько минут словесных перепалок раздается восьмой, знакомый всем и каждому голос.       — Ради всего святого, что здесь происходит?!       Альма с неописуемым лицом, освещаемым еще одной свечой — обычной, не волшебной — стоит на входе и смотрит на сложившуюся картину.       Мирабель на стуле возле двухметровой версии Бруно, которых явно побеспокоили и прервали очень важный спор.       Антонио на голове растерянной Луизы.       Исабелла где-то ближе к потолку на лианах.       И Долорес в самом центре всего бардака, искренне застигнутая врасплох.       — Кто-нибудь может мне объяснить, что здесь творится? — повторяет Альма, и Бруно лишь поворачивается оглядеть детей.       Он смотрит на них. На их выразительные, добрые и чистые лица.       Он смотрит На Ису. На Долу. Смотрит на Луизу и Тонио. На Камило и Миру.       Бруно вспоминает каждый момент, который смог провести с ними. Каждую маленькую деталь: то, как они росли — и при нем, и когда он был за стенами. Все стали такими взрослыми и прекрасными людьми. Это так замечательно.       И если он хоть немного на это повлиял в хорошем ключе, то его жизнь явно прошла не напрасно.       Он смотрит на своих племянников, что из кожи вон лезли ради него и вспоминает, почему был готов запереть себя в стенах всю жизнь.       Он смотрит и понимает, что готов сделать это еще раз, если это только будет нужно.       Они никогда не попадались. Конечно, никто кроме них и не знал. Парные вылазки всегда были тихими.       Но сейчас их семеро. И это выглядит как комедия. Хотя почему выглядит? Это и есть комедия в самом ее чистом виде.       Бруно представляет себя на месте Альмы. Как она заходит и видит эту композицию времен Ренессанса.

      Еще ее лицо.

      Ее лицо, он в жизни его таким не видел.

      Она же…

      Она…

      Она…

      О Боже.

      Господи Боже.

      Бруно разрывается хохотом.

      Он смеется так искренне, что не помнит, когда такое было в последний раз. Картина раз за разом прокручивается в голове, не желая его оставлять. Он кряхтит и не может успокоится, а Касита лишь задорно хлопает плиткой в такт: дом не слышал этот звук больше тридцати лет и до ужаса по нему соскучился.       Бруно пытается прояснить все недоуменным лицам, но лишь полностью загибается и садится на корточки, тратя все усилия на то, чтобы не захлебнуться своим же кряканьем.       Когда он наконец смог отдышаться и вытереть слезы, то в силах сказать лишь:       — Матерь Божья, вы еще большие клоуны, чем я.