Видеть

      Стёпа взял кружку и отпил. Данил думал, что ещё он может спросить. Всё-таки о прошлом с Димой он почти не говорил, всегда было как-то не до этого. Хотелось говорить о том, что происходит здесь и сейчас, между ними, на кухне или на диване, или на кровати у Данила, или под кайфом. Хотя под кайфом они не говорили, искали смешные видео и угорали. Откидывали разумное и становились примитивным.       Данил улыбнулся.       — А каким Дима был в универе? — спросил он.       — Каким? — Стёпа взглянул на него, подняв брови. — Я бы не сказал, что он как-то уж слишком сильно отличается от себя прошлого, кроме… ты понимаешь, — он бросил на Данила ещё один многозначительный взгляд, — кроме всех этих «ну, э» и тупежа. И частого смеха. Он был более сдержан, но не безэмоционален. Мне кажется, он стал более расслаблен и поэтому меньше начал волноваться о том, что о нём могут подумать. — С этим Данил согласился. — Но прибеднение осталось… — вздохнул он.       — Прибеднение?       — Ты замечал за ним? — поразился Стёпа, отставляя кружку. — Про тебя он скажет сколько угодно раз, что ты мозг вселенной, а сам он ничего не стоит? — «Это прибеднение», Данил снова закивал. Такое случалось постоянно. — Это было и раньше. Он восхищался всеми, а чтобы про себя что-то сказать: нет, увольте. Достаточно разбираться в чём-то одном, да хотя бы в глистах, и Дима засыплет тебя комплиментами, какой ты умный и прокаченный, но если ты попросишь его рассказать о своей работе, чем он там занимается, и похвалишь его: «Ты действительно молодец, разбираешь в этом!», он скажет: «Это другое, это ведь работа, я должен это знать». Христе Иисусе! Он ведь не дурак, но словно им прикидывается. Не знаю, что с ним такого произошло… хотя, — Стёпа словно прозрел, — он рассказывал, что учился в какой-то специальной школе с углублёнкой. Может быть, это повлияло. — Данил кивнул. Он не думал о том, откуда у Диминой проблемы растут ноги. Это могло быть что угодно: и собственное мнение, и мнение, которое заложили в него учителя или родители. Хотя собственное мнение как раз на чужом мнении и может строиться. Значит, скорее всего, постарались извне.       — А есть такая вещь, в которой Дима был хорош в универе? Какой-нибудь предмет, или… выступал где-нибудь? Занял место на конференции?       Стёпа согласно кивнул.       — Английский. У него просто, — он показательно отпил и громко поставил кружку на стол, — беглый английский. Не знаю, «B2» или «C1» – не ниже. Он был лучшим в группе. Даже лучше Паши, а Паша на минуточку был отличником, — Стёпа взмахнул рукой, — естественно он был отличником, но в английском уступал даже Диме. Но знаешь, что он говорил, когда его хвалили? Он говорил: «Английский самый распространённый язык в мире, его знает двадцать процентов населения Земли», блядь, двадцать процентов. — В голосе Стёпы отчётливо проступала злость. — Это же как себя недооценивать надо, чтобы такое говорить? Чтобы стать частью этих двадцати процентов надо как бы постараться. И не все это могут.       Данил сразу вспомнил, как они слушали его музыку, а Дима то ли смеялся, то ли говорил, что грустно, а Данил не понимал, о чём речь. Теперь понятно, у Димы в голове уже был встроен перевод, и это давало ему повод посмеяться или погрустить. Данил бы никогда не додумался до этого. А Дима ему ничего не говорил, будто это само собой разумеющееся – ну, для него-то уж точно. Он считает, что всё это естественно, как ходьба. Дима… Других превозносит, а о себе даже не думает.       Стёпа допил чай, поблагодарил и спросил, есть ли ещё вопросы. Данил сказал уже спасибо за то, что он рассказал такую историю о прошлом, это было очень важно. Проводил его и закрыл за ним дверь. Валяясь на диване и смотря на косяки травки, Данил вспомнил, что ещё мог спросить: первое – правда ли, что Стёпа носит с собой пистолет? И второе – кто крутит Диме косяки? Ведь их не крутят те чуваки, которые занимаются фасовкой травы. Они дают пакет травы и на этом их дело закончено. Есть ли вероятность, что сам Стёпа этим занимается? Если да, то почему? По долгу дружбы? Представляя серьёзного Стёпу, в костюме с иголочки, сидящего за столом, крутящего косяк за косяком, Данил рассмеялся. Очень уж карикатурно вышло. Ещё можно было бы спросить у Стёпы и третье: «Всегда ли он ходит в костюмах?», потому что такое впечатление у Данила сложилось. Когда бы он его ни видел, Стёпа был в костюме. Но да ладно, возможно, когда-нибудь они ещё останутся наедине, и тогда Данил его расспросит.       Дима вернулся к семи, весь уставший и желающий жрать. Жрать ему хотелось постоянно, особенно после травки. Данил навалил тушёной капусты от души и поставил разогреваться.       — Как со Стёпой, ну, прошло? — спросил Дима, усаживаясь за стол.       — Хорошо. — Данил пожал плечами. Ещё не решил, рассказывать Диме о том, чем с ним поделился Стёпа. — Он интересный парень.       — А то! — заулыбался Дима. — Если бы не он, — начал он и замолк.       — «Если бы не он», то что?       — Ну, ты понимаешь, если бы не он, ну, э, пришлось бы совсем плохо. — Дима отвёл взгляд, а потом посмотрел на Данила.       — Хорошо, что помогло, — согласился Данил.       Решение проблемы не идеальное, но лучшего у Димы не было.

***

      Со вторника на среду Данил остался ночевать у Димы, и проснулся он от привычного запаха, который, казалось бы, уже не должен различать. Но, возможно, потому что он не курил, сейчас смог ощутить его ярче. На улице было темно. Из прихожей горел свет, оттуда же тянулся дым. Данил вытащил мобильный из-под подушки. Время два часа ночи, почему Дима встал?       Данил мог бы не разбираться, мог продолжить спать, ему ведь завтра на работу, но он заставил себя встать. Дима сидел на кухне, напротив стенки, с пакетом косяков на столе. Один был зажат между пальцев.       — Ты чего? — спросил Данил, подсаживаясь.       — Прости, разбудил? — забеспокоился Дима.       Данил неопределённо кивнул, прижимая руки к груди и жмуря глаза.       — Запах почувствовал.       — Блядь, извини, — сказал Дима.       — Что-то случилось? Ты же… ночью не куришь обычно. Ну, — Данил взял побольше воздуха, — когда мы уже легли спать, ты же не встаёшь, чтобы перекурить.       — Да, — поникшим голосом ответил Дима, а Данил призвал себя взглянуть на него: выглядел удручённо. — Видения, — начал Дима и остальное было уже не нужно. — Может, — он протёр глаза, — дело в том, что, ну, я недавно, недавно бросал. Спал и приснилось. Это был не сон, я знаю, — Дима посмотрел в глаза Данилу, — знаю это. Такое ни с чем, ну, э, не спутаешь. Подумал, что так, ну, заглушу. Вроде помогло.       Данил пододвинул стул к Диме и обнял его за плечо. Дима уткнулся в его голову.       Данил понимал, Диме и так приходилось нелегко, ломка почему-то была сильной, но, кроме неё, наводняли голову неконтролируемые видения, которые так просто не купировать. Данил часто думал о первом. Почему ломка такая сильная? Действительно ли потому, что травка – наркотик? Но ведь слабый наркотик… Или потому, что Дима считает, что травка – наркотик? А наркотики – это плохо, с них потом тяжело слезать, вот и наложилось одно на другое, и всё стало хуже. С одной болезнью надо переживать другую. И Данил был, по сути, беспомощен в оказании помощи, только в поддержке он мог что-то сделать. Данил обнял Диму второй рукой, прижимая к себе. Дима медленно покуривал. Дым щипал глаза. Запах застревал в ноздрях.       Или это был известный «уход в болезнь». От тех же видений. Переложить все болезненные ощущения на ломку, чтобы чувства вышли хоть куда-то. Диме было погано, когда они возвращались – это как шалящая телевизионная программа, которая скидывается самостоятельно и переходит на другую, а потом ещё на другую и так далее, а эти программы – никак не кончаются, их слишком много. Столько, сколько людей в округе. На районе. В городе. Данил не предполагал, на каком расстоянии не должно быть людей, чтобы Димин мозг за них не хватался, не видел того, что видят они. Какой радиус действия у этой способности? Не может же быть так, что он берёт рандомного человека из Америки? Это глупо. И сам Дима говорил, что подключаться проще, если человек рядом, если он его знает… если с ним есть контакт. На видения прошлого это не распространялось. Мозг хватал людей и видел их глазами. Их затылочными областями. И теми, которые отвечают за воспоминания.       Дима докурил, сложил руки на коленях. Тёрся головой о голову Данила.       — Полегчало? — спросил тот.       — Похоже на то.       — Надеюсь, этого потом не будет.       — Я тоже. Надоело уже, ну… Я и так, ну, не отошёл от того, что было, а тут вот это… Блядь. — Дима оторвался Данила, тот выпустил его. Дима прошёлся ладонями по лицу. — Почему всё не может быть просто?       Да, почему всё не может быть просто? Данил тоже спрашивал себя. И с Пашей, и с Лёшей. Он не думал о них постоянно, он о них и не вспоминал толком, но сейчас, когда он подумал об этом «просто», первыми на ум пришли они. Ему с Пашей в принципе не грозили дружеские отношения, но как долго они расставались с Димой? Сколько он не отпускал его? Сколько держался? Ему не было просто, и сейчас, когда они встретились на днях, ему навряд ли было просто… Данил представлял себе это с трудом. А с Лёшей – он думал о себе, о том, что чувствовал, о том, о чём размышлял, как сам за него цеплялся, как за последний спасательный круг. Если бы не появился Дима, если бы Данил не зацепился за него, то как бы Данил плыл? И плыл бы он? Ему больше не на кого было положиться – родителей такими людьми не рассматривал. Те знали о том, что в школе он и траву курил, и с парнями встречался, и это они не встретили радостными улыбками. После этого отношения будто бы перестали существовать. Они жили в одной квартире, Данил ел еду, которую готовила мать, но ни с ней, ни с отцом он больше ни о чём не говорил. Случилась холодная война, стена которой пробилась только тогда, когда Данил поступил в университет. Мать стала мягче, отец начал обращаться по имени, будто расстояние только сблизило их, но внутренне Данил ощущал, что что-то осталось. Топор войны не был зарыт. Подспудно все помнили, почему так обернулось и держали это на уме. Возможно, чтобы подыграть им, Данил даже начал встречаться с девушкой – она ему нравилась, с ней было приятно проводить время, но это были не настоящие отношения. Так, для галочки. Просто чтобы отметиться перед родителями, что не всё потеряно.       — Пойдём спать? — Данил положил руку Диме на бедро.       Тот заторможено кивнул, глядя перед собой. Данил взял его за ладонь и, по пути выключив свет, довёл до дивана. Лёг Дима сам, Данил прилёг рядом. Они накрылись одеялом. Дима пододвинулся поближе, а Данил снова обнял его, прижимая к себе.       — Всё будет хорошо, — это то, что хотелось сказать, и то, что должно было стать правдой.       Если не станет, Данил будет всеми силами думать, как сделать это правдой. Дима снова потёрся головой и вздохнул. Данил вдохнул его запах: запах травки и того, что было «Димой».       Данил пытался не разочароваться в себе. Пока ни один его план не реализовался, хотя – он ухмыльнулся, – реализовано было всего два, но неудачи всегда оставляют более значительный след, нежели удачи. Получилось? Отлично, можно идти дальше. Нет? Нужно подумать, что было сделано не так, что можно было бы предпринять, а кто именно виноват в неудаче? Если никто, значит, я? Кто-то ведь должен нести ответственность за происходящее со мной. В первую очередь, это – я сам, и никто другой. Никто другой не возьмёт ответственность за мою жизнь, мои решения, мои эмоции и чувства.       Ресницы у Данила задрожали, он зажмурил глаза, крепче хватаясь за Диму.       Но кто нёс ответственность в случае с Димой? Он сам, что не смог взять силу под контроль? Но если она не берётся, то что? Значит, что недостаточно старается? Он старался полтора года и ничего из этого не вышло. Почему-то, когда дело касалось настоящего, он смог с этим справиться, но, когда это коснулось прошлого, всё пошло на именитому месту. В этом ли связь? Что с настоящим совладать проще, чем с прошлым? Но… настоящее строится за счёт прошлого. Дело не в этом. А в том, что настоящее Дима видел по своей воле, а прошлое ему навязалось – он не хотел его видеть, но оно… влезло. Заставило страдать.       — Блядь, Дань, — тихо сказал Дима и заёрзал, — задушишь.       — Извини. — Данил отпустил его.       — О чём ты думаешь?       — О том, что… ты, наверное, очень устал.       — Наверно…       — И я ничего не могу сделать.       — Ты и не обязан, — зашептал Дима в шею.       — Но хочу.       — Я рад, что, ну, ты рядом. Мне уже этого хватает, хватает.       Дима не рад, что Данил чувствует себя недостаточным.       Он погладил Диму по волосам и поцеловал его в макушку.       — Спокойной ночи.       — Спокойной.