Задеть за мертвое

       На все произошедшее у Дарины почему-то слишком медленная реакция, словно припорошенная первым снегом. Она и старается идти вперед, но вязьнет-вязьнет-вязьнет. Не хочет останавливаться, но и нормально двигаться у нее больше не получается. Зато по-прежнему получается анализировать. Кислый привкус разочарования на губах — выкидыш рефлексии, которая впервые за долгое время оборачивается против самой Дарины.        Завязавшийся разговор с незнакомым мужчиной, сорванная встреча с одноклассницами, ошалелый взгляд — все это не привычно про Алину, а про нее.          — Почему Дарина? — голос Дамира доносится до нее будто откуда-то с периферии. Приходится встряхнуть волосами, чтобы хоть на секунду прийти в себя. — Есть же куда более привычное Дарья.        Дарину столько раз называли то Дарьей, то Дашей, что однажды она спросила об этом у родителей. Точнее, у мамы. Ей казалось, что если бы она на самом деле была бы Дарьей, можно было бы избежать неловкой паузы, после которой она непременно поправляла человека. Чаще всего люди не видели никакой разницы и отшучивались. Дарину это с каждым разом раздражало все сильнее.          — С древнегреческого Дарья — «побеждающая». — Пока она произносит это вслух, осознает, что Дамир, когда задал свой вопрос, четко обозначил границу. Дарья и Дарина для него — имена разные. — А Дарина — это старославянское имя. «Подаренная». У мамы были проблемы, они с отцом очень долго пытались завести ребенка. И вот, когда получилось, они и выбрали такое имя. Звучит банально, я знаю.        Ей почему-то становится неловко. Заводит руки за спину, нервозно заламывает пальцы и вдруг чувствует липкую влагу на них. Кровь.          — Черт! — Дарина смотрит на ту самую руку, которая пострадала при падении. А еще — оба колена. — Надо же было так неудачно упасть!        Расстегивает молнию на сумочке, пытается найти там пачку влажных салфеток, но под руку попадается все что угодно, кроме того, что нужно. Запоздало Дарина вспоминает, как на вчерашней вечеринке вытирала руки, случайно задев ладонью липкое пятно на столе. Голубая пачка салфеток так и осталась лежать неподалеку.          — Пойдем со мной.        Она вскидывает голову, когда Дамир берет ее за руку — за ту самую руку, на которой кровь и ссадины. Идет за ним, на автомате перебирая ногами, надеясь не запнуться и не упасть. И снова не может разобраться с собственной реакцией на происходящее.         — Садись.        Дарина бросает настороженный взгляд в салон сверкающей на солнце «Хонды», а после переводит его на Дамира. Он вопросительно изгибает точеную бровь. Для него, видимо, все происходящее — это норма.         — Я не сажусь в машины к незнакомцам.        Сжатые губы, учащенное сердцебиение. И одна-единственная мысль на репите.        Я не Алина. Я не Алина. Янеалина.          — Мы разве не познакомились? — Дамир усмехается, но его взгляд сейчас серьезный и сосредоточенный. — Кончай заниматься этой хуйней, Рина. Если бы я хотел тебя убить, то не стал бы жать на тормоз. Садись в машину.        И она садится. Закрывает глаза. И долго-долго мысленно перекатывает на языке это новое для себя Рина. Так просто — отсек начало, будто они сейчас на уроке русского занимаются морфемикой, и Дамир отшвырнул приставку, оставив только корень. Она больше не «подаренная», а что-то другое, новое — без привязки к родителям, без их истории. А еще — без чувства вины за то, что заставила себя ждать слишком долго.        Хлопает соседняя дверца, Дамир садится за руль, проворачивает ключ в замке зажигания.        Дарина думает только о том, что хочет, чтобы он хотя бы еще раз назвал ее Риной.         — Сейчас отъедем подальше, я нормально припаркуюсь и помогу тебе.        Она кивает. Пусть делает с ней, что хочет.        Интересно, у Алины с ее мотоциклистом тоже было вот так?        Когда Дамир останавливает машину в каких-то малознакомых дворах, Дарина уже практически себя ненавидит. Вадим неделями слонялся за ней по деревне, прежде чем она позволила себя поцеловать. А теперь сидит в машине с малознакомым мужчиной, который добрую половину из всех произнесенных слов переплел двусмысленными нитями, а после крепко их затянул.         — Ты слишком много думаешь, — неожиданно бросает Дамир и тянет руку в сторону Дарины. Она вжимается в сидение и жмурится, сама не понимая, почему. — Вот видишь, я прав, — усмехается мужчина и открывает бардачок. — Расслабься, все будет хорошо.        На ноги Дарине падает какой-то предмет. Она подцепляет его пальцами и улыбается, потому что не ела «Сникерсы» уже, кажется, целую вечность.         — Спасибо. Любишь сладкое?         — Не очень, — Дамир пожимает плечами и достает из непонятно откуда появившейся у него на коленях аптечки перекись, — но «Сникерсы» люблю. Только классические, одинарные.        И Дарина вспоминает, как в девятом классе они с Алиной купила в ларьке у школы целый пакет шоколадных батончиков. Сидели на скамейке, ели «Сникерсы» и пытались понять, есть ли разница между одинарным и двойным.          — Они разве не все одинаковые? — спрашивает Дарина, потому что именно к этому выводу они тогда и пришли.        Дамир качает головой и снимает с перекиси колпачок.         — Дай мне руку. — Не просит, а почти приказывает. — Никогда не покупай себе двойной «Сникерс», это невкусно. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.        Пока Дарина пытается вспомнить вкус двойного «Сникерса», Дамир щедро льет ей на руку прозрачную жидкость с едва уловимым кислым запахом. Перекись пенится на ладони — это не больно, но Дарина все же морщится.         — Теперь-то видишь, что я не убить тебя решил, а наоборот, помочь? — Это, кажется, шутка, но Дамир не улыбается. Сосредоточенно маленьким облачком ваты снимает с руки остатки перекиси, не смотрит на Дарину, снова берет в руки бутылек с перекисью. — Ноги.        И теперь он ее касается. Подается вперед, кладет одну руку на бедро, чтобы было удобнее, а другой льет перекись на колено. Сначала на одно, затем на другое. Все это занимает не больше десяти секунд.        Все эти секунды Дарина не дышит.        И жалеет о том, что не упала сильнее.          — У тебя шикарные волосы, я никогда таких не видел. — Его тихий голос практически опускается на ее израненные колени. — Даже у чеченок нет таких волос. Ни у кого в мире, только у тебя.        Она точно также, практически слово в слово думала о его глазах.         — Ты был в Чечне? — спрашивает об этом, потому что все прочие вопросы кажутся ей слишком личными.        Такие бы задавала Алина.          — Был. Дважды.        Дарина чувствует, как он голосом чеканит точки в конце каждого слова. Значит, больше не скажет. Да и зачем? Да и кто она такая, чтобы вообще что-то рассказывать?          — Остался последний штрих! — практически торжественно объявляет Дамир. На смену перекиси в его руках оказывается пузырек из толстого стекла с розовой этикеткой. — Это фукорцин.        Название кажется ей смешным и нелепым. Дамир с той же предельной осторожностью смачивает новое облачко ваты жидкостью из пузырька. Кристальная белизна сменяется всеми оттенками розового.          — Это розовая зеленка? — интересуется Дарина, пытаясь вспомнить назначение самой ненавистной изумрудной жидкости, после которой ужасно щипало кожу. — Будет больно?        Дамир проводит смоченной фукорцином ватой по ее ладони. Дарина жмурится и ждет боли.          — Больно? — голос Дамира вновь напоминает ей шелест листвы. Дарина почти умирает, когда он подносит ее руку к своим губам и нежно, практически невесомо дует на обработанную ранку. — Розовая зеленка! — вспоминает он вдруг. — Кажется, это оксюморон?        А Дарина только и может, что кивнуть в ответ.        Фукорцин не щиплет кожу и не приносит новой боли, но каждое прикосновение Дамира, каждый его взгляд превращают ее в оголенный нерв. Обрабатывая ранки, он будто постепенно, слой за слоем снимает с Дарины кожу. И поэтому когда все, наконец, заканчивается, она уже и дышит через раз, и больше не узнает саму себя.         — У тебя все пальцы в лекарстве, — едва слышно говорит Дарина, когда Дамир закрывает аптечку. — Оно хоть отмывается?         — Со временем.        Салон заполняется тишиной; она видится Дарине тяжелыми клубами дыма, сквозь который ничего нельзя разглядеть. Она не из тех, кто блуждает по наитию, потому что знает, насколько опасна неизвестность. Это как спускаться по лестнице и вдруг обнаружить, что привычной третьей ступеньки снизу больше нет. Нога проваливается в пустоту, сердце пропускает удар, а перед глазами — темнота.        Знакомство с Дамиром вышибло, кажется, не просто третью ступеньку из-под ног, а целый лестничный пролет. Такие, как Алина, сочли бы это знаком судьбы, а после — скатились вниз по периллам. Но Дарина — совсем другая, и не сделает больше не единого шага в пустоту.         — Спасибо, что помог мне. — Просто слова, обычная формальность вкупе с милой улыбкой на лице. — Извини, что доставила столько неудобств.        Привычный набор слов придает ей уверенности. Дарине кажется, что она все сказала правильно. Так извинилась бы ее мама, так она извинялась всегда сама. Но Дамир запрокидывает голову и разражается громким смехом. Извинение теперь выглядит смешным и нелепым.          — А как же реверанс? — сквозь смех спрашивает он и смотрит на Дарину каким-то странным взглядом. Как на ребенка. — После такой речи он просто необходим!        Теперь Дарина смотрит на него с испугом. Чувствует, как розовеют щеки, но не от смущения, а от стыда. Не за то, что сказала, а за то, кем была.        Ребенком.          — Не нужно усложнять. — Дамир заводит машину, кладет руки на руль. — Куда тебя отвезти?        Дарина на автомате называет адрес Алины. В квартире остались ее вещи, их нужно забрать. А еще — спросить у подруги совета, ведь такой с ней впервые. Но Дамир еще даже не успевает выехать из двора, как Дарина понимает: ничего она у Алины спрашивать не станет и ни о чем ей не расскажет.          — Зачем?        Вопрос слетает с губ Дамира на первом же светофоре. Он смотрит на Дарину, которая теребит пальцами ремень безопасности и нервно кусает губы. Не боится его — Дамир в таких вещах разбирается лучше любого психолога, но боится самой себя.         — Зачем? — словно взволнованное эхо вторит Дарина. — Что это значит?        Ненавистный светофор сменяет цвета. Дамир жмет на газ.          — Зачем ты пытаешься быть не собой? — уточняет он, пытаясь подобрать нормальные слова. — Вот эти извинения, рассеянный взгляд, дрожащие руки… Кого ты из себя строишь?        Дарина практически оскорбляется. Ее глаза вспыхивают, щеки снова розовеют — на этот раз от подступающего гнева. Она сцепляет пальцы обеих рук в замок и цедит сквозь зубы:         — Это и есть я. Без притворства.        Чеканит каждый слог, обрубает окончания. Пытается казаться одновременно взрослой и уверенной.        Пытается. Казаться.          — Я тебе не верю.        Дарина вновь хватается за ремень безопасности до побелевших костяшек. Впереди — многокилометровая пробка.         — Не верь, — продолжает «кусаться» она, — это твое право.        Дамиру практически смешно. Он смотрит на свою попутчицу из-под опущенных ресниц и думает о том, что она и не подозревает, насколько прекрасна, когда с ее совершенного лица слетают все маски. Когда она хмурится, злится, боится и улыбается по-настоящему.          — Когда ты упала, у тебя был такой взгляд… — Дамир усмехается, потому что не может вспомнить, когда в последний раз настолько заморачивался с подбором выражений. — Живой. Всего одну секунду, а потом ты зажмурилась. А когда я вышел из машины, ты уже успела стать другим человеком.        Этими словами он один за другим вбивает гвозди в гроб ее привычных жизненных установок. Но Дарина не хочет сдавать своих позиций.          — Это только твои домыслы.        Дамиру снова смешно — ровно до той секунды, когда он понимает, зачем Дарина сейчас продолжает храбриться перед ним.         — Хочешь секрет? — полушепотом спрашивает он и бросает в нее мимолетный взгляд. — Это не набрасывает тебе очков возраста и мудрости. Наоборот, ты кажешься упрямым ребенком, который вцепился в плюшевого мишку и не хочет его отдавать.        Она бледнеет. Перестает дышать. Отпускает ремень безопасности.        Дамир понимает, что попал в цель с одного выстрела. Что ж, это неудивительно, ведь в стрельбе он всегда был лучшим.         — Нет ничего плохо в том, чтобы стараться быть лучше.        Она, видимо, никогда не сдастся.          — Как твои попытки казаться тургеневской барышней с извинениями на репите делают тебя лучше? — вопрос риторический, и поэтому Дарина молчит. — Будь собой. Не делай простые вещи такими сложными.        Советовать всегда проще. Дарина бы, наверное, рассмеялась, узнай она, что быть проще ей рекомендует самый непростой человек на свете. А Дамир бы усмехнулся, признайся Дарина в том, что пытается быть не собой только потому, что не хочет стать копией своей школьной подруги Алины.          — Значит, тебе нравятся простые люди?        Дарина хочет услышать ответ на свой вопрос и одновременно с тем боится этого. Если Дамир скажет да, значит, у нее нет шансов. Если нет, он не заинтересован конкретно в ней, иначе бы не советовал сбросить все маски разом.        — Мне нравишься ты.        Она не верит тому, что слышит. И жмурится-жмурится-жмурится. Снова кусает и без того истерзанные губы, слушает удары практически парализованного сердца и не понимает, как быть дальше. Ведь Дамир не сказал ни да, ни нет. Его ответ подходит под заданный вопрос, но Дарина боится его принять.          — Я был бы рад больше тебя, будь ты старше хотя бы на пару лет, — продолжает говорить Дамир, и каждое его слово для Дарины как анестезия, от которой она все сильнее теряет рассудок. — Дыши. В конце концов, это просто слова.        Нет, не просто. Дарина не может поверить в то, что нравится Дамиру. И что он действительно хотел бы, чтобы она была старше.        — Сколько тебе лет? — решается спросить Дарина.        Он выглядит молодо. Но он взрослый мужчина. Наверняка уже не студент. Между ним и Дариной, наверное, целая пропасть из разделяющих их лет.          — Двадцать пять.        По тому, каким затравленным становится взгляд Дарины, Дамир понимает, что она не ждала такой разницы. Может, думала о трех-четырех годах, может, осмелилась и округлила до пяти. Но разница в девять лет для нее пугающе огромна.         — Это самый откровенный разговор в моей жизни, — зачем-то признается Дарина. — Это глупо, да?         — Нет, — убеждает ее Дамир, а сам думает о том, что в его жизни, наоборот, это самый невинный разговор. — Надеюсь, я тебя не напугал. Ты мне правда понравилась, но, сама понимаешь…        Он обрывает фразу, но Дарина знает, что было бы в конце. И кивает, соглашаясь с Дамиром, потому что ничего другого ей не остается. И ему — тоже. Остаток пути до дома Алины они проводят в молчании. Тишину на части разрубает музыка, которую Дамир включил, чтобы они оба не чувствовали неловкость.          — Спасибо, что подвез.        Щелкает ремень безопасности, Дарина отбрасывает его в сторону. Не смотрит на Дамира, открывает дверцу.         — Пока, — бросает она и выходит из машины прежде, чем он успевает хоть что-нибудь на это ответить.        Практически бежит к подъезду. У дверей останавливается, чтобы обернуться через плечо, и видит, что черной «Хонды» во дворе уже нет. Дамир уехал. У него нет ни ее телефона, ни фамилии. Адрес — и тот фальшивка.          — Это конец, — шепчет Дарина и вздрагивает от острой боли под левым ребром.

***

       Вторая половина первого июня проходит для нее, как в тумане.        Дарина забирает вещи у Алины, объясняет, что упала и не пошла на встречу. Коротко прощается, а после сидит в такси и теребит ремень безопасности. Выходит из машины на негнущихся ногах, кое-как открывает дверь в свою квартиру и даже не оборачивается на ту, где больше нет Артема. Оправдывается перед матерью за собственную неуклюжесть и на следующие полтора часа запирается в ванной. Сидя уже в остывшей воде, замечает, что она приобрела нежно-розовый оттенок фукорцина.        Срывает с крючка мочалку и трет-трет-трет колени и ладонь, не обращая внимания на боль. Но до конца смыть фукорцин не выходит.        «Со временем», — сказал ей Дамир.         — Со временем, — вслух произносит Дарина, и эта фраза отзывается странной болью на искусанных губах. — Со временем я забуду об этом.        Выходит из воды, набрасывает на тело простенький халатик и пробирается в свою комнату. Целую вечность проводит в постели, мысленно снова и снова прокручивая встречу с Дамиром. Улыбается, хмурится, едва ли не плачет.        Зря она боялась, что станет такой, как Алина, ведь та бы никогда до такого состояния себя не довела. И не важно, кто бы встретился ей на пути. Она относилась к отношениям, даже к тем, что так и не начались, легко. Не усложняла. Наверное, Алина бы понравилась Дамиру, потому что ничего не анализировала и не копалась в себе, а просто жила.        Дарина переворачивается на спину и закрывает глаза. Пальцы непроизвольно касаются все еще влажных волос, завившихся на концах. Они понравились Дамиру. Она вся ему понравилась. Но только вот ничего быть между ними не могло — даже в отдаленной перспективе.

***

       А утром второго июня Дарина просыпается и чувствует одну только боль. Кончиками пальцев проводит по коже, пытаясь найти травмированные места, но знает, что боль не имеет никакого отношения к телу. Ее воротит от завтрака и голоса матери, которая напоминает о занятиях с репетитором. Все воспринимается Дариной, будто через толстое стекло: она, вроде, и слышит, что ей говорят, но слова рассыпаются на части, прежде чем доходят до нее.        К обеду она жалеет о том, что Дамир не сбил ее. Наливает кофе настолько крепкий, что во рту от него нет никакого другого вкуса, кроме горечи. Пытается анализировать. Прокатывает на языке слова «я люблю его», пытаясь понять, насколько они соответствуют действительности. Перелистывает добрую половину художественной литературы о любви, что есть в ее комнате, чтобы найти те самые мгновения, когда герои осознают, что оказались в ловушке чувств. Поведение персонажей и их эмоции кажутся Дарине логичными и настоящими. Себя саму она считает идиоткой.        Отшвыривает книги в сторону, допивает кофе. Наспех расчесывает спутавшиеся волосы (нельзя ложиться спать с мокрой головой — когда она уже это запомнит?), надевает первый попавшийся под руку сарафан. Врет отцу, что идет гулять с Алиной, выбегает из квартиры. И несколько часов бесцельно ходит по городу.        Гуляет вдоль набережной, четыре раза проезжает от первой до конечной станции метро. Обходит три торговых центра. И надеется где-то среди дворов — знакомых и не очень, найти себя. Оказывается, все в ее жизни было хорошо до вчерашнего дня. А что теперь?        Дарина шарахается от каждой черной «Хонды», проезжающей мимо. От мужских голосов в толпе. От терпко-сладкого запаха туалетной воды, что доносит до нее летний ветер. В половину восьмого садится в автобус и там долго-долго смотрит в грязное окно. Спрыгивает с нижней ступеньки, идет к своему двору.        И боится, что вся ее жизнь теперь будет такой — из-за одной единственной встречи. Будь она старше, отреагировала бы иначе. Но ей шестнадцать. А Дамиру — двадцать пять. Это не разница в возрасте, а приговор.        Она идет медленно, потому что не уверена в том, что дома ей станет лучше. Родители начнут задавать ей вопросы, на которые придется отвечать, подбирая правильные ответы. А потом — целая ночь вперемешку со слезами и пустотой внутри. Ей страшно.        Дарина проходит мимо ровного ряда припаркованных машин. Задерживает взгляд только на одной — черной «Хонде», и ускоряет шаг. А потом замирает, как вкопанная.        Не может быть.        Оборачивается через плечо и видит, как дверца со стороны водительского сидения распахивается.        Не может быть.        Разворачивается на каблуках своих летних босоножек и бежит, несется вперед.        Может.        Врезается в сильное мужское тело, цепляется пальцами за ворот черной рубашки, закрывает глаза. Вдыхает аромат его туалетной воды и почти от него пьянеет.         — Как ты меня нашел? — спрашивает его, поднимая глаза. — Как?        Вместо ответа он перебирает ее струящиеся вдоль спины волосы и улыбается. Смотрит на нее, как на божество. Будто и не видел никогда и никого совершеннее.        А он и правда, не видел.          — Мне придется перечислять тебе перед сном все статьи уголовного кодекса, которые ставят клеймо на все, что будет дальше, вместо сказки на ночь, — все тем же пробирающим до мурашек полушепотом говорит Дамир, продолжая путаться пальцами в ее волосах.        Он выше. Дарина приподнимается на носочки и отвечает ему — практически в полураскрытые губы:          — Не надо. Я вчера сама все прочитала.        Его руки смыкаются вокруг ее талии плотным кольцом.         — И что скажешь?         — Скажу, что мне все равно.         — Вот и мне тоже.        А после Дамир ее целует. Это не похоже на нелепый, мокрый поцелуй с Вадимом. От этого поцелуя Дарина окончательно пьянеет и не падает только потому, что Дамир крепко-крепко держит ее в своих руках. Ей хочется больше, сильнее и глубже. Она позволяет ему пройтись языком по ровному ряду зубов, чтобы скользнуть внутрь. Держится за его предплечья, практически впиваясь в них ногтями. Не уступает ему в этом поцелуе, так же, как и он, яростно впиваясь в распухшие, покрасневшие губы. Задыхается, растворяется, стонет.        Дамир кусает ее, обнимает до синяков и думает только о том, что держит в своих руках совершенство. И еще немного о том, что практически готов уложить Дарину на капот и знает, что она позволит сделать с собой все, что он захочет. Потому что они чувствуют одно и то же. И потому что оба свихнулись.        Она продолжает царапать его предплечья, он — терзать ее губы. Разница в девять лет рассыпается под их ногами.         — У тебя до сих пор пальцы розовые, — шепчет Дарина, перехватывая его руку, когда он отстраняется. — Я не смогла вчера смыть фукорцин полностью.        А он даже не пытался. Он искал среди целой плеяды новосибирских Дарин адрес той, о которой после думал всю ночь. Как поехавший, честное слово!         — Похуй на этот фукорцин. И вообще на все. — Он приподнимает ее лицо за подбородок. — Пойдешь со мной завтра на свидание?