Задеть за мертвое

       Здесь пахнет так же, как и в сотне других новосибирских кофеен: жжеными кофейными зернами, корицей и пенками в капучино. Последнее вызывает на губах Дамира едва заметную улыбку. Он делает заказ у высокой стойки (себе — американо, Дарине — латте на миндальном без сиропа) и только потом спрашивает, выглядя при этом крайне заинтересованным:        — Разве пенки чем-то пахнут?        Дарина в ответ кивает — с самым серьезным видом. Она принимается за долгое, от постоянного волнения слишком спутанное объяснение. Но Дамир прекрасно понимает каждое сказанное ею слово, а потому приходит к выводу, что пенка в капучино пахнет молоком и растопленным (не жженым — это важно!) сахаром.        — Мне было интересно, — признается Дамир спустя некоторое время; две чашки кофе уже стоят на невысоком столике перед ним и Дариной, — что ты закажешь и попросишь ли добавить корицу. Честно, я ставил как раз на капучино, но ты выбрала латте.        Она кокетливо, что в сочетании с волнением выглядит крайне забавно, ведет плечом и тихо произносит:        — Капучино я не люблю. — Берет чашку обеими руками и трогательно подносит к губам. — А корица — это всегда под настроение. — Делает аккуратный глоток, на секунду закрывает глаза от удовольствия. А когда открывает их, смотрит на Дамира неожиданно смело. — Вот разобьешь мне сердце, и я сразу насыплю целую пачку, чтобы согреться.        Сказанное слишком откровенно и слишком неожиданно — особенно для первого свидания. Всегда невозмутимый Дамир давится кофе и заходится в приступе кашля. И без того горький американо сейчас оставляет после себя невыносимое послевкусие. Дамир залпом опустошает стакан с водой и замечает, что все это время Дарина продолжала смотреть на него. Удивленной, впрочем, она не выглядела, будто ожидала именно такой реакции на свои слова.        — Ждешь, что я разобью тебе сердце?        Дамир не понимает, почему она сказала то, что сказала. Ведь, разве, не ей в машине он пообещал, что с ним она не попадет в беду?        — Нет, не жду, — со всей категоричностью, на какую только способна, отвечает Дарина. Но после продолжительной паузы добавляет: — Но боюсь.        Может, ей просто нравится портить свидания? Дамир раздосадовано ерошит свои волосы, нервно пропуская их через пальцы. Почему они с Дариной не говорят о погоде, любимой музыке или какой-нибудь другой ерунде, которую он обычно слышал от всех женщин, с которыми спал? Пусть и общение с ними было всегда недолгим, но во время пути он пункта «А» до кровати они всегда умудрялись что-то, да сказать.        А Дарина — маленькая, хрупкая и очаровательная девочка, на которую он возлагал большие надежды и которая, соответствуя своему возрасту, должна была говорить о чем угодно, почему-то завела разговор о разбитом сердце.        — Ты мне нравишься, — чеканит Дамир, глядя в ее карие (у него тоже карие, да вот только совсем другие — гораздо светлее) глаза. — С чего ради, скажи, мне разбивать тебе сердце?        Он говорит и внутренне усмехается, потому что все эти «ты мне очень нравишься» и на один процент не способны отразить то помешательство на Дарине, во власти которого он оказался. Стоит ли вообще ей это объяснять? Рассказывать о том, как искал ее, перекопав базу? Пытаться объяснить, что для него это, вообще-то, крайне ненормальная, неадекватная ситуация?        Сколько там прошло с их встречи? Два дня, сегодня — третий, а во что уже превратилась его жизнь? Все это неправильно и ему не подходит. И зачем он только вышел тогда из машины? Нужно было нажать на клаксон, бросить в адрес ненормальной девчонки, что не смотрит на светофор, крепкое словцо и поехать дальше. И не было бы ничего дальше: ни безумных поисков, ни безумного поцелуя, ни этого свидания.        — Ты не понимаешь, — Дарина, кажется, вот-вот начнет оправдываться. Ее кофе уже почти выпит, а значит, спрятаться за фарфоровой чашкой не выйдет. — Мне кажется, что я… — И ее лицо, и ее глаза лишаются всякого блеска и признаков жизни. — Я боюсь, потому что мне кажется, что я в тебя влюбилась. Конечно, это не такая любовь, про которую пишут в книгах, скорее, просто такая сильная симпатия. Ну, а если потом это все-таки будет любовь?        Любовь.        Он мысленно прокатывает это слово на языке, но не чувствует его вкуса. Зато чувствует благодарность к Дарине, которая, оказывается, и сама умело жмет на тормоз, разделяя свои чувства и не пытаясь спешить с опасными признаниями. Сильная симпатия — это ведь, кажется, не так плохо? Флер влюбленности, исходящий от Дарины, Дамир уловил еще во время поцелуя, но нужно ли ему, чтобы это превратилось во что-то большее?        — Спасибо, что ты честна со мной, и открыто говоришь о своих чувствах и страхах, — с некоторой рассеянностью в голосе произносит он, так и не ответив самому себя на последний вопрос. — Я не хочу, чтобы ты боялась. Мне важен твой комфорт.        Ведь когда Дарине комфортно, она до невообразимого прекрасна. И то счастье, которое подсвечивает ее изнутри, помогает Дамиру чувствовать в себе жизнь. Да, ему нравится ее честность, но отвечать такой же тотальной честностью со своей стороны он не может. Ведь девочка, как минимум, испугается тотального помешательства на ней.        — Мне не нужны никакие обещания, — почему-то на выдохе произносит Дарина и отводит взгляд. — Но, пожалуйста, в нужный час поступи со мной правильно.        Наверное, в силу возраста она любит мелодрамы и книжки о «высоких» отношениях, потому что в ее речь вплетены слишком уж высокопарные слова. И, наверное, в силу все того же возраста упускает важные детали, ведь иначе бы уже поняла самое главное: их «нужный час» уже случился.        И Дамир в него поступил неправильно.

***

       Когда спустя два с половиной часа Дарина вскакивает на высокий поребрик и медленно ступает по нему, держа баланс вытянутыми в стороны руками, Дамир видит ее яркой вспышкой чистого, всепоглощающего света. Возвышаясь над ним, она смеется — открыто и громко, как может себе позволить себе смеяться только самый счастливый на свете человек.        Ей — шестнадцать, она попросту не умеет долго обижаться и быстро переключается. Опасный и болезненный разговор в кофейне остался далеко позади, утонув в еще одной чашке латте (но уже на банановом молоке) и глазах Дамира.        — Не боишься свалиться оттуда?        Если Дарина и упадет с поребрика, то это не закончится даже царапиной, но Дамир не хочет, чтобы она расстроилась. Девочки не любят показывать свою слабость и, тем более, неловкость.        — Нет, — беспечно отвечает она и снова смеется. — Не переживай, тебе не придется меня ловить.        Ей — шестнадцать, она умудряется завернуть неприглядную истину в особенно красивый фантик обыденности, чтобы после выпустить ее на свободу. Намек на отсутствие каких-либо прикосновений Дамир раскусывает в два счета и по-честному усмехается. Но так до нее и не дотрагивается.        — Значит, — девочка снова переключается на другую тему, продолжая идти по нескончаемому, кажется, поребрику, — ты где-то здесь живешь? — И пока Дамир размышляет о причине этого вопроса, Дарина выстреливает следующим: — Не боишься, что нас увидят твои знакомые?        Дамир замирает, останавливаясь на месте. Она тоже останавливается. Смотреть на маленькую Дарину сверху вниз ему непривычно и не очень-то удобно, но попросить ее спуститься — значит, разрушить тонкую паутинку счастливого света, в которую она была укутана. Поэтому Дамир делает совершенно неожиданную (и для себя, и для Дарины) вещь — забирается на поребрик и становится напротив нее — взволнованной и трогательной.        — Почему я должен бояться?        Дамир знает, что она сейчас ответит, поэтому смотрит на Дарину с улыбкой.        — Ну… Ты и я… Это… странно?        Такие невыносимо долгие паузы, такой невыносимо прекрасный взмах длинных ресниц между ними.        — Это не странно, — категорично заявляет Дамир, — а очень красиво. Ты очень красивая.        Взглядом, не терпящим произнесенных вслух глупостей, он останавливает Дарину, которая хочет бросить в ответ что-то про свой возраст, про его возраст, про предрассудки и статьи уголовного кодекса. Как будто он и сам не знает ничего из этого.        — Скажи, ты так и будешь здесь стоять? — интересуется Дарина, когда видит, что он не спешит спускаться с поребрика. — Мне нравилось смотреть на тебя сверху.        — Какая скромная девочка! — восклицает Дамир и… спускается вниз. — Пожалуйста, наслаждайся видами.        Дарина начинает не просто смеяться, я хохотать, умудряясь при этом не свалиться с поребрика и идти вперед. Бросает что-то про его скромность, а потом начинает кружиться. Волосы взлетают вверх, падают на тонкие, изящные плечи, а после снова взлетают. Дамир не ошибся, когда назвал ее совершенством, ведь именно им Дарина и была.        — Стоп. — Он кладет ладони на поребрик, по обе стороны от ее ног. — Так ты точно упадешь.        И в этот раз Дарина ничего в ответ не говорит. Вместо этого она медленно опускается вниз, но не на землю, а так, чтобы сесть на поребрик. Перспектива испачкать платье ее не пугает. Ее, похоже, больше вообще ничего не пугает, ведь теперь их с Дамиром лица оказываются на одном уровне, и в его глаза она смотрит прямо и смело.        — Не понимаю, что с нами случилось.        Произнесенные на выдохе слова отдают перечной мятой. Дамир слышит этот запах — запах его любимой жвачки, пачка которой лежит в бардачке рядом с приготовленным для Дарины одинарным «Сникерсом», и снова чувствует, что начинает сходить с ума. Ладони с силой упираются в поребрик, от выступающих костяшек начинает отливать кровь.        — И я не понимаю.        Но он хочет понять. Правда, за понимание того, что происходит с ним, когда он рядом с Дариной, да даже уже когда и не рядом, Дамир готов отдать все, что имеет. Три дня — и вся его прежняя жизнь стала ничем. Он возвел шестнадцатилетнюю девочку в культ совершенства, он видит ее в своем будущем, он выбрал ее, чтобы бороться с отцом, он даже готов посвятить ее в некоторые подробности своей жизни, если уже не сделал этого, учитывая разговор о машине.        Но почему — этого он не понимает.        — С тобой я чувствую, что я другая.        Дарина продолжает мучить его и своими словами, и своим обжигающим взглядом.        — Какая?        Голос его становится хриплым, и Дамир даже не пытается этого скрывать.        — Счастливая.        Если бы они играли сейчас в «Морской бой», он бы сказал одно-единственное слово.        Убит.        — А я чувствую, что схожу с ума.        Раз уж они тут обмениваются признательными любезностями, почему бы и ему не сказать самого главного?        — Мне кажется… — Она поднимает руку и заносит ее над лицом Дамира. Он застывает каменным изваянием в ожидании разрушающего прикосновения, но… Дарина останавливается в считанных миллиметрах от его кожи. — Мне кажется, что тот нужный час, о котором я говорила, уже прошел.        Он закрывает глаза, чтобы не видеть ее рук, чтобы не думать о прикосновениях, которые сам и запретил. Зачем? Откуда он, черт возьми, знает!        — И что думаешь? — приглушенно спрашивает Дамир. — Смог ли я поступить правильно?        Он-то знает, что не смог. Ну, а что же скажет Дарина?        — Там не было правильного, — вдруг заявляет она. Дамир открывает глаза и видит, что ее руки теперь тоже лежат на поребрике, как и его собственные. — Но ты поступил так, как было нужно… Дамир.        И то, что она произносит его имя вслух, и то, как она это делает, окончательно выбивает почву из-под ног Дамира. Он накрывает ее руки своими ладонями, чувствуя исходящее от них совершенное тепло. И думает лишь о том, что Дарина не попадет в беду… в одиночестве. Они вдвоем либо избегут краха, либо будут уничтожены.