Скверна

      Я не приближался к Алине три недели, не фокусировался на ее эмоциях и не хотел знать, что она чувствует в новом доме. Малый дворец был лучшим местом, лучшей защитой для таких, как она. Регулярно Женя приносила мне письма, которые полукровка писала своему оборванцу. Теперь я знал, как его зовут — Мальен.       Именно так звучит имя человека, кого я намереваюсь убить. В строчках к нему Старкова совершенно другая. Тут на ней кафтан с золотой вышивкой и тугой косой на голове, там, для него, - она девчонка с растрепанными волосами, собирающая ирисы в поле. Там, на строчках писем, она дышит, здесь же - мне не нужно заглядывать в ее чувства, чтобы понять, - она задыхается, как раненая зверушка, забитая в угол. Ей некуда бежать, ее никто не спасет.       Оборванец пишет тоже, его строки сухи и безжизненны. Он описывает, как служит в Первой армии, даже бумага пропитана вонью и лошадьми.       Три недели - и ни одной вспышки света, даже искры, лучика. Три недели только тьма. Успехи Алины в малой науке ничтожны, их просто нет. Она стала еще более измотанной, даже мастерство портнихи не придает свежести лица Алине.       Три недели.       За это время мы спасли пятерых из рук фьерданцев. Пять гришей получили возможность жить и приносить пользу. Два шквальных и три серцебита. Каждый скрывает свою историю появления здесь, но в Малом дворце не принято спрашивать, у каждого тут была нелегкая судьба. Каждый стал заложником своей силы. Кто-то меньше, кто-то наоборот.       — О чем ты думаешь?       Зоя прервала мои размышления, прижимаясь плотнее к моему телу. Ее лоб все еще был покрыт бусинками серебристого пота, а дыхание было учащенное. Она хотела, чтобы я обнял ее, прижал плотнее, возможно вновь насладился ее телом, но мне хотелось лишь тишины.       — У нас растут в теплице ирисы?       Вопрос заставил Зою приподняться на локте и с нескрываемым восторгом посмотреть в мои глаза. Смотря на нее, единственное, что я чувствовал, — безразличие. Если бы завтра она не вернулась с разведки, я бы заметил это при перекличке. Тонкий пальчик начал выводить узоры на моей коже, повторяя россыпь черных вен, которые замерли и не увеличивались последнее время.       — Я предпочитаю розы, если ты вдруг захочешь подарить мне цветы.       Как банально. Розы - безусловно цвета свежепролитой крови, с приторным запахом, который все равно был бы для меня как пепел. И словно в подтверждении моих слов, она добавляет:       — Алые.       До чего же примитивно и предсказуемо. Женщины не меняются даже с течением времени. Им нужны цветы, украшения и наряды. Они продажны и глупы, за сильными масками скрываются сломленные и слабые. Но каждая хочет казаться другой, лучше, чем она есть, каждая желает власти…       — Найди мне ирисы, — приказываю и поднимаюсь с постели, не обращая внимания ни на поджатые губы Зои, ни на наготу. Ее присутствие стало раздражать, как и ее разговоры. — Иди. Через два дня ты отправишься на разведку в горы. Есть сведения, что там удерживают группу гришей перед продажей.       Я смотрю на улицу и не понимаю, почему нет солнца, день за днем за окном хмурое небо и серые тучи, а от ледяного ветра сводит зубы даже у меня. Будто стоило мне привести Заклинательницу, как с ее приходом померк и свет.       Зоя молчит, слышу, как она встает с постели, но не слышу шелеста одежды, а значит она будет опять говорить. Но я ошибся: она не просто говорит, Зоя подходит ко мне со спины и обнимает, складывая руки на моем животе. Она ластится как кошка, слегка трется о спину упругой грудью. А пальчики ее начинают медленно спускаться к паху.       Возможно, было бы мне лет двести, это было бы интересно, но сейчас плотские утехи - лишь слабое отвлечение от бесконечной рутины. Через сто лет я даже не вспомню о ее существовании, а через год не вспомню и лица.       — Ты пойдешь с нами в горы?       Шепчет она мне в кожу, совмещая слова с поцелуями. Но я перехватываю ее ладони, останавливая от бесполезной траты времени.       — Нет, у меня дела с Алиной, — и этого имени достаточно, чтобы Зоя замерла и отступила на шаг. Ревность, я чувствовал эти эмоции у Старковой. Они горькие, будто яд, проникающие в кровь. Это чувство, оно готово убить. — Ирисы мне нужны сегодня. Оставишь в кабинете до ужина.       — Я тебе что? Служанка?       Отворачиваюсь от окна, изучая Зою: красивая, молодая, дерзкая, глупая, не знающая своего места. Оно безусловно красивее каждой женщины в Малом дворце. Но что значит ее красота? До каких пор на это будут обращать внимание? Что останется после? Через десять лет? Двадцать? Морщины, старость и умение ускорять корабли.       — А кто ты мне, Зоя?       Она знает ответ на этот вопрос, но она боится признаться в этом себе, потому приходит сюда в поисках ласки, который у меня нет, в поисках любви, на которую я не способен. Она для меня никто, отрезок времени, короткий и незапоминающийся, который с каждой секундой становится все ближе к пыли.       Зоя одевается молча, быстро, злясь, что приходила.

***

      Ирисы лежат на столе ровно до того времени, как я их и ожидал.       Перед тем, как отправиться в сад, я позволил себе вернуть чувства Заклинательницы, это происходит как зажжение свечи. Быстро. Тьма вырвалась из моего тела, заклубилась по кабинету, туша огонь и любой свет. Такого я не чувствовал очень давно: боль не просто разрывала, она уничтожала, ревность, которая появилась перед встречей с королем, - лишь крупица тех чувств, которые были сейчас. Я задыхался, казалось, я умирал.       Под пальцами клубилась тьма, холодная, поглощающая, болезненная. Но то, что было в груди, было в сто крат сильнее. Одиночество, ничтожность, слабость, усталость и ненависть от своей ненужности. Не так чувствуют себя Заклинательницы. Обычно они упиваются всеобщим восторгом, обожанием. Но эта…       Не глуша чувств, я поднялся с кресла, пытаясь буквально собрать себя по кускам. Вернув тьму в себя, взяв цветы, я вышел из дворца. Меня видели придворное, Зоя проводила гневным взглядом, понимая, для кого она искала ирисы. Того, кто не любит алые розы.       В саду было уныло, темно и серо. Цветы в клумбах давно засохли, покрываясь осенним налетом желтизны. Тут пахло смертью самой жизни, и Алина была тут. Каждый вечер она приходила в это кладбище лета, смотря, как увядает жизнь, увядая вместе с ней. Она не боялась испачкаться и сидела на каменистом ограждении, крутя в руках травинку. Я не хотел приближаться, не хотел говорить с ней и узнавать и чувствовать ее эмоции. Но с тем, что скрывала ее оболочка, с этими чувствами не живут. В прошлый раз после этого взрыва чувств я создал Каньон.       Убрав ирисы за спину, я приблизился. Чтобы не спугнуть Алину, я наступил на ветку, но она даже не обратила внимания на шум, будто находясь в другом месте.       — Здравствуй, Алина Старкова, Заклинательница солнца.       Я стоял почти вплотную, но только после того, как она услышала мой голос, подняла взгляд на меня. Уставшая, разбитая, умирающая.       — Добрый вечер.       Она не переставала смотреть на меня, словно я пришел спасти ее от заточения.       — Я кое-что принес для тебя, — Старкова не дышала, ей было интересно, но не страшно. Алина смотрела прямиком в мои глаза и не боялась, — это тебе, — я протянул ей букет синих ирисов, но она не спешила брать их в руки.       — Почему? — прошептала она. — Почему ирисы?       Лишь на секунду я напрягся.       — Мне показались, они очень красивы. "Ирис" переводится как радуга, которая возникает из-за преломления света.       Но ирисы появились в моей руке не потому, что они «красивые», для меня они были как и любые другие цветы. Хоть это был и нетипичный выбор. Но в письмах, которые Алина писала своему оборванцу, были они.       Только после моего ответа Алина взяла букет и аккуратно прижала его к себе. Казалось, на секунду боль, живущая в ее груди, ослабла. Но лишь на мгновение, вернувшись с удвоенной силой.       — Почему я не могу вернуться домой? Почему я не могу жить обычной жизнью, я не хочу, — она замерла, пряча взгляд в цветах, — я не хочу этой силы.       Алина посмотрела на меня, а мне захотелось выключить эту связь, казалось, она убьет меня раньше, чем это сделает время.       — Где ты жила? — я ничего о ней не знал, она была незнакомкой для меня, чужой, неестественной и слишком другой. Ее прошлое мне было безразлично, но возможно это отвлечет ее от этого скверного чувства.       Алина слабо улыбнулась, но за губами скрывалась печаль, я вновь не угадал с вопросом.       — У меня нет дома, нет семьи.       Я непонимающе смотрел на Алину. Как можно вернуться туда, чего нет? Она увидела непонимание в моих глазах и продолжила:       — Я выросла в приюте. Это единственное место, которое я могу называть домом.       — Почему ты хочешь вернуться туда? Разве дети любят приюты?       Алина растирала ладонь, словно та тревожила ее болью. А я лишь смотрел: вновь туго заплетенная коса и печаль. Словно прошло не три недели, а три года.       — Я любила не приют, — Алина умолкает, а я понимаю смысл ее слов. Она любила не место, а ассоциации с ним.       — Вы любите Малый дворец? — Алина неожиданно задает вопрос, но на лице ее лишь интерес и под этим любопытством боль в ее груди стихает, позволяя немного расслабить плечи и мне.       — Нет, я ненавижу его.       Правда, которая заставляет Заклинательницу приоткрыть рот.       — Я не люблю это место, но горжусь его важностью. Не каждому улыбается удача оказаться здесь, многие гриши вынуждены жить в рабстве, уже не один десяток лет я стараюсь изменить эти устои.       — Десяток? — Алина распахивает глаза, будто не зная, что я старше ее. — Сколько тебе лет? Внешне я бы не дала тебе больше тридцати. — Незаметно для нее «вы» сменилось на «ты».       — Я давно перестал считать года и дни рождения. Навскидку, около ста тридцати. Но не могу утверждать.       Ложь так легко травит сознание Алины, а во взгляде появляется не просто интерес, теперь там есть капля уважения.       — Каково это, жить так долго? — она больше не рассматривает меня, а утыкается взглядом в ирисы, нюхая букет. Интересно, чем он пахнет?       — Скучно, — отвечаю честно, но скука лучше смерти. Вечность может дать шансы на изменение устоев.       — Я тоже буду так долго жить, если научусь призывать свет? — и в голосе нет надежды, даже в мыслях она не мечтает о том, чтобы быть великой и лучшей, превзойти всех. Что с тобой не так, Алина? Мне хочется сказать ей правду, что ее жизнь оборвется быстро, но болезненно, что она превратиться в пепел, осыпаясь на эту мертвую землю, а я не вспомню ее имени, она станет ничем, никем.       — Когда научишься.       Я заберу твой свет.       — Если, — поправляет она мои слова, даже не смотря.       — Почему ты так боишься научиться? Что тебя останавливает? — она поднимает на меня взгляд, чувствуя, что я говорю правду, ее что-то держит и не дает раскрыться, что-то или кто-то - эта мысль мне уже нравится меньше.       Присаживаюсь с ней рядом на холодный грязный камень, сажусь так близко, что наши бедра соприкасаются, но меня это нисколько не смущает, но Алина напрягается.       — Дай мне руку, — протягиваю ей ладонь и жду, что она положит в нее свою. Алина медлит, словно взвешивая решение или чувствуя во мне угрозу, что было бы правильно. Но после замешательства все же ее маленькие тонкие пальцы ложатся в мои. — Закрой глаза, — она повинуется, хоть тело ее немного и дрожит. — Что ты чувствуешь?       А я знаю ответ на этот вопрос: ничего хорошего. Ей страшно, она в ужасе, ей холодно так, что зуб не попадает на зуб, она чувствует себя пустой и слабой.       — Ничего, — врет Алина, на что я сильнее сжимаю ее руку, не больно, но ощутимее, чем было.       — Свет, он живет в тебе. Для того, чтобы он появился, тебе не нужны дополнительные источники, тебе не нужны свечи или фонари. В тебе часть солнца, ты можешь им управлять, — она старается, она ищет, но внутри ничего, Алина так надежно запрятала в себе эту силу, что она напрочь отказывается появляться. — Позволь мне поделиться с тобой своим небольшим даром вновь.       Сам не знаю, зачем спрашиваю. Если до этого просто вливал в нее силу усилителя, то сейчас захотелось, чтобы она ощутила возможности, которые доступны только со мной. Алина же открывает глаза, переставая искать в себе ответы, и кивает, соглашаясь на мое предложение.       Не спеша и медленно я по капле концентрирую в ней силу, с помощью этой капли тонкий луч  превратится в яркое свечение.       — А теперь попробуй.       И она пробует, да и я сам чувствую, что там, где сначала была пустота, сейчас плещется энергия. Из-под наших ладоней начинает вновь разгораться свет — теплый, не очень яркий, но освещающий наши лица и немного пространства вокруг. Алина улыбается как маленький ребенок, увидев чудо, до сих пор не веря, что это «чудо» похоронено глубоко в ней. Темный вечер и влажная погода решили подарить подарок Заклинательнице. И в месте, где соприкасается свет и туман, появляется радуга. Та, о которой мы говорили.       И это природное явление, которое просто объясняется преломлением света, согревает ее чувства, она успокаивается, плотнее сжимая пальцы на моей ладони. Маленького фокуса хватило, чтобы ее душа почувствовала себя дома, а моя успокоилась, перестав чувствовать ее боль.