Огненной вспышкой

      — Может у этого выходца из страны Огня отпуск? — Смеллерби помешивает подобие каши в котелке и смотрит на задумавшегося предводителя их крохотной шайки. После нескольких месяцев жизни в Ба синг се с Джетом что-то происходит. В его мыслях — полный хаос, Джет не улавливает сути разговора, а зачастую и вовсе говорит многое невпопад. Будто находится не здесь, не с ними… Он часто глядит в окно в ожидании ухода с неба палящего солнца. Ему всегда нравилась ночь, но с некоторых пор любимое время суток окончательно свело его с ума. При первой возможности он выходит из дома и исчезает в глубинах города до самого утра.       Лонгшот, заметив, в каком замешательстве находится подруга, как-то сказал, что причину столь странного поведения и вовсе не стоит искать, а когда та уже приготовилась возмущаться, он лишь произнёс:       — У каждого есть кое-что, о чём другим знать необязательно.       — Но ты же видишь, что он изменился. Он стал рассеянным, пропадает по ночам, а чем занимается — неизвестно. Вот недавно он хотел узнать, кто этот Ли на самом деле, и держу пари, что он добился цели. Но по непонятной причине скрыл это от нас. — девушка опустила глаза в пол, еле сдерживая ярость вперемешку с обидой. Они всегда были открыты друг перед другом, они были всем друг для друга. Для них не существовало такого понятия — «секреты». Но после той самой встречи на корабле… — Его как будто подменили, Лонгшот. — тогда друг только подошёл к ней и обнял ее в своей сдержанной манере, крепко прижимая к себе за плечи. Он и сам пытался поговорить с Джетом, однако тот предпочитал отмахиваться и ссылаться на неотложенные дела, говоря при этом, что он в порядке и ни о чём волноваться не стоит. И только глаза… Стеклянные и потускневшие выдавали его подвешенное состояние. Джет ходил в чайную, об этом Лонгшот знал, да, ровно как и Смеллерби (им было известно, что Джет стремился вывести Ли на чистую воду), но в отличие от подруги он замечал ещё и то, каким взглядом Джет провожал ссутулившуюся фигуру Ли с подносом в руках. Так не смотрят на тех, кого мечтают убить. Это точно. Так смотрят на тех, кому хочется добровольно отдать всё самое дорогое, что у тебя есть. У Джета нет ничего кроме друзей и сердца, которое, увы, ни одной из красавиц так и не удалось получить. А Лонгшот бы сказал, что у Ли, судя по поведению их командира и его еле заметной улыбке при виде парня со шрамом, оно уже выглядывало из кармана фартука.       Разумеется, свои догадки Лонгшот также оставил при себе. Это не его жизнь, это не его ошибки, и даже если что-то пойдёт не так, он прикроет командира в любом случае, но вмешиваться и запрещать ему испытывать интерес к кому-то — он не будет.       Прошло немало дней с того разговора, но всё осталось по-прежнему… Джет пропадал, а Смеллерби угрюмо глядела ему вслед, гадая, когда же он наконец расскажет им всё, что с ним происходит.       Она упрямо отказывалась от слежки. Следить — означало бы, что она не верит ему. А не верить командиру — то же самое, что и совершить «предательство». Неверие порождает сомнения «а нужен ли им вообще такой командир?». Но Джет был не просто их лидером, в первую очередь Смеллерби считала его своим другом, а это значительно усложняло проблему.

      Но как оказалось, Джет уходил в темноту, чтобы полностью и в очередной раз пропасть в источнике света.        Зуко уже на протяжении недели лежит с ознобом. У него сильнейший жар и температура, которую Айро с трудом сбивает, заставляя племянника регулярно принимать отвары. Но в целом, его состояние оставляет желать лучшего, духовные силы отказываются подпитывать покорителя. Как будто внутри него — барьер, как будто внутри этого хрупкого из-за непостоянного рациона тела происходит борьба с самим собой. Или с тем, кем он являлся когда-то. Потому что сейчас Зуко — другой, прежний Зуко бы по-любому пустил в нарушителя своего спокойствия огненный шар.       Но его руки также спокойно покоятся на животе. Всё тело совсем онемело от продолжительного горизонтального положения. Однако вот так лежать — это единственное, на что он сейчас способен. Была бы возможность, он бы натянул покрывало, еле прикрывающее живот, до самого подбородка. Но не может. Да и где гарантия, что этот наглый упрямец просто не залезет к нему в кровать как и во все разы до этого.       — Зуко! — Джет мастерски открывает окно и вваливается в комнату к больному. Но Зуко не реагирует, продолжая лежать на спине и мысленно надеясь, что Джет подумает, что он умер и отстанет наконец от него. — Ты не спишь? Жар спал?       — Нет. — у покорителя огня глухой голос. Он даже не старается вплести в свой ответ новых издёвок. Сил нет. Да и желания тоже.       — Я принёс тебе трав. На рынке знахарка сказала мне, что это растение способно любую хворь одолеть. — Джет выглядит помято. Под глазами синяки. Лицо осунулось. Наверняка совсем не ест. Зуко даже смотрит на него, не моргая и всё больше убеждаясь в догадках. И не сказать, что он рад видеть Джета именно таким. Уставшим. Измученным.       — Ты правда волнуешься, что ли? — Зуко спрашивает не с целью поиздеваться. Ему действительно интересно. Этот Джет тоже изменился. Его ядовитая ненависть обратилась в желание исцелить от любой напасти.       — Твоя болезнь длится ужасно долго. Простая простуда должна была отпустить тебя ещё дня четыре назад.       — Дядя сказал, что это не просто простуда… — на этих словах Джет отрывается от распаковки пакета с травами и тем самым даёт понять, что готов слушать дальше. — Меня мучают воспоминания об отце. Когда мы были маленькими, он часто говорил о нашем будущем. Азула была в центре его внимания, её таланты, навыки владения магией восхищали его.       Джет только кивает, бросая так и не открытый пакет в сторону, и действительно откидывает покрывало, чтобы через минуту лечь рядом и слушать этот тихий шёпот, ради которого он бросает своих друзей, обманывает их доверие… Однако мысль о тяжёлом недуге Зуко оказалась куда сильнее.       — А я был всегда на фоне. Мальчик-неудачник, рождённый от самого Озая. Во мне не было жажды управлять миром.       Джет хмыкает, но от чего-то не возражает. Он не знает его. Не знает — действительно ли Зуко отличался от остальных. И может ли этот шрам являться показателем его отличия?       — А твой шрам?       — Клеймо позора. Знак того, что я неправильный. Вот, что это такое, Джет. Именно поэтому я лежу сейчас здесь и мучаюсь от воспоминаний. Озай оставил мне его в дар. Это был его единственный подарок, не требующий ничего взамен. — здоровый глаз Зуко блестит от проявившихся капель слёз. Принцу больно, и эту боль некто со смуглой кожей и шершавыми губами пытается унять тёплыми поглаживаниями ладоней. Джет залезает в его душу. Роется там, но не даёт оценку воспоминаниям. За это Зуко благодарен. Он не отвечает на поцелуи, но не потому что не хочет.       Боится заразить.       — Мы бы не встретились, если бы этого шрама не было. Может это не клеймо позора, а знак. — Джет нахально улыбается и залезает на Зуко, придавливая его своим весом. Его излюбленная поза. Когда он наклоняется вперёд и оставляет на тонких губах требовательные поцелуи. Но Зуко отворачивается, хоть и смотрит странно. Будто впервые его видит.       — Знак чего? — уточняет Зуко.       — Что ты — не отец. Знак того, чтобы я не видел в тебе Озая?       — Звучит слащаво. Думаю это болезнь сказывается на нас. Мы ведём себя странно.       — Хочешь, чтобы мы и дальше были врагами? — Джет лежит на нём и греет. Отдаёт своё тепло, мысленно молясь, чтобы болезнь переключилась на него.       — Не хочу привязываться. — честно отвечает Зуко и немного теряется от того, что Джет не злится. Он понимает. Таким, как они нельзя привязываться. Достаточно войны, и Зуко встанет на сторону страны Огня, он не позволит своему отцу погибнуть.       Однако как бы это не было грустно… Джет уже понимает, что его крюк не дотронется до его тела, не причинит Зуко вреда. И если это привязанность… То он готов быть среди проигравших.       — Ну, и где он эту простуду подхватил? — Смеллерби настороженно осматривает непонятно откуда взявшиеся травы около подушки мирно спящего Джета. Она ругает Лонгшота за его невнимательность к Джету и закрывает распахнутое настежь окно до сих пор хранящее на себе фантомное касание чужих искрящихся огнём пальцев.       Наверное… Это тот случай, когда проигравших может быть двое?