Огненной вспышкой

      Зуко начинает считать дни. Хотя не должен. Кто вообще должен прибегать к цифрам и дням, если какой-то особо наглый простолюдин не посещает его уже… около двух недель? Долгих. Муторных. Полных выскрёбывания чайных листьев, прилипших к стенкам пиал. Насыщенных погружением тряпки в грязную воду и дальнейшим её промакиванием для мытья пола.       Джет не появляется в чайной. Пиалы стучат друг о друга с громких стуком, когда раздражённый принц пытается аккуратно, рядочком, выставить их на полке, над раковиной. Зло моет пол, надеясь, что этой же вонючей тряпкой он «случайно» пройдётся по обуви разбойника, когда тот соизволит явиться.       Но Джет не приходит. Зуко не без дядюшкиных причитаний выбегает на улицу, услышав чей-то знакомый баритон, а затем с непонятной и вообще-то не свойственной ему отрешённостью возвращается назад. Потому что это снова не он.       Зуко специально оставляет окно открытым, когда ложится в кровать и вглядывается в ночное небо, испещрённое звёздными точками. Смотрит на крыши домов, и вздрагивает от каждого едва уловимого шороха, создаваемого, увы, не ботинками, скользящими по черепице, а перебежками котов.       Засыпать без Джетовых рассказов ни о чём становится практически непосильной задачей. Юноша поворачивается с одного бока на другой, отбивает подушку до нужной степени мягкости, а затем раздражённо трёт веки, потому что снова и снова не получается.       Это вроде как зависимость, причём навязанная постоянным и уже привычным присутствием человека в его жизни. Не по своей воле принц ежедневно мучается и страдает от недостатка сна… Или недостатка чего-то другого. Кого-то. Кто уже какой день играет со своей тенью в прятки и продолжает не появляться.       Самое страшное, что беспокойство, поселившееся в душе принца, с каждым днём всё меняется. Оно приобретает поистине ужасные черты. Зуко закрывает глаза и видит тёмный пустой подвал, видит Джета, сидящего на стуле и в кандалах. Видит кровь на его лице, на груди, на ногах и каждый раз буквально заставляет себя просыпаться.       Такие кошмары снятся ему чуть ли не каждую ночь. К утру всё тело, как правило, покрывается холодным потом, из-за которого простыни неприятно липнут к коже. И из-за тяжёло перенесённой ночи Зуко долго приходит в себя.       — Племянник, может прогуляешься? — Айро обеспокоенно всматривается в лицо изнурённого юноши, подмечая характерную для недосыпа усталость и что-то ещё… Что-то большее, чем просто грусть. Эмоция, скрывающая и одновременно говорящая о многом.       — Мне нужно работать, дядя. Отдых подождёт.       — Порой ожидание чего-то лишь ухудшает положение вещей племянник. Посуда всё ещё будет ждать тебя в раковине, она не подвергается влиянию времени, но человеческая жизнь — нет. Люди приходят и уходят, вопрос лишь в том, возьмёт ли их кто-нибудь за руку в попытке удержать подле себя или просто отпустит, соглашаясь, что это самое верное из всех возможных решений.       Зуко знает, о чём дядя ему говорит. Почему Айро вместо заглядывания в глаза предпочитает смотреть куда-то вниз, дабы не смущать и без того расстроенного юношу? Зуко уверен, что Айро говорит о нём и его желании видеть здесь Джета, знать, что он цел и в порядке.       Гордость не даёт принцу возможности признаться в своей тяге видеть разбойника живым, но его взгляд на входной двери и закусывание нижней губы до крови уже кричит о невозможном стремлении оказаться на улице и бежать. Искать. Рыскать по узлам каждого проулка, пока он не наткнётся на Джета или… На что-то оставшееся от него.       О последнем Зуко предпочитает не думать.

***

      — Больно же! — крик разносится на весь дом, но даже при таком яростном сопротивлении Смеллерби удерживает Джета за плечо, продолжая хладнокровно зашивать вновь открывшуюся на коже рану.       — Надо было думать, прежде чем лезть в драку. Ничему тебя жизнь не учит. — ворчание девушки заглушается очередным вскриком и всплеском рук в желании оттолкнуть пальцы, сжимающие иглу с каплей крови на кончике. — А будешь брыкаться, я могу ещё и побольнее сделать. Быстрее зашью — быстрее завернём тебя в одеяло, как гусеницу. И ты опять вернёшься в своё состояние обузы, которую надо кормить и поить.       — Любить ещё. — добавляет с шипением Джет, когда нить соединяет участки кожи. — Почему ты такая жестокая? Я между прочим отобрал у того ублюдка наше мясо. Могла бы меня поблагодарить.       Лицо Смеллерби смягчается. Она качает головой, но всё же на этот раз слегка улыбается, понимая, что Джет действительно погнался за тем мужчиной не из пустого желания помериться кулаками, он боролся за их пропитание.       Мясо стоило довольно дорого. Особенно для таких, как они.       Деньги Джета, заработанные за счёт разноски почты, хоть и достаются честным путём, но, наверное, оттого и являются недостаточным заработком. К его сумме прибавились монеты Лонгшота, взятые из денег, собранных на чёрный день. Может, именно этот факт и заставил Джета погнаться за вором. Если бы он не брал у Лонгшота часть суммы, скорее всего он бы и не тратил столько усилий, чтобы настигнуть воришку и заставить его ответить за содеянное.       — Ты же знаешь, как мы тебе благодарны, Джет. — Смеллерби редко, когда позволяет голосу приобрести естественную и свойственную женскому голосу мелодичность. Обычно она говорит хрипло. Не так тихо и нежно, как это делает сейчас.       Иногда Джету становится больно от одной мысли, что у его друзей могла сложиться совсем другая жизнь. Смеллерби могла бы жить в каком-нибудь более-менее приличном доме, найти себе хорошего мужа и завести семью. Но она вместо обычных женских радостей залечивает его раны, из раза в раз рвёт нитку зубами, принимаясь за новый шов… Готовит, стирает, хватается за оружие и смотрит на девушек в платьях задумчивым взглядом. Оглядывает их кудри, блестящие на солнце, тонкие талии, подчёркнутые поясом и… Наверняка представляет на их месте себя. А потом смеётся от комичности… Или от того, что такое — вовсе не для неё. И не потому что она этого не хочет.       Потому что грация и красота уступили место борьбе за свободу.       А потом появляется Зуко. Входит так, как будто так и надо. И если Джет от скрипа входной двери привстаёт на локтях, то Смеллерби тут же вынимает из-за пояса клинок, направляя его в сторону незваного гостя.       — Это… — Смеллерби поражённо всматривается в лицо Ли, подмечая то, с какой медленной поступью приближается к ним юноша, будто готовится нанести сокрушительный удар по дезориентированному командиру. Девушка в защитном жесте обхватывает Джета рукой, уже намериваясь воткнуть в этого приверженца страны Огня лезвие, если тот надумает сделать рывок. Однако парень не то, чтобы не воплощает задуманное в жизнь. Он падает перед лежащим Джетом на колени и в изнеможении опускает голову ему на бёдра.

            ***

      — Кажется, он спит. — заключает Джет, наблюдая за мирно посапывающим Зуко, у которого видок, честно говоря, ещё хуже, чем у пострадавшего от недавней драки Джета.       Разбойник со всей ему несвойственной учтивостью и тактом уложил своего врага на диван, пока поражённая (его внимательностью к другим) Смеллерби с тревогой наблюдала за всеми этими потугами воссоздать чужой комфорт. Девушка вспоминала, не упоминал ли Джет о травме головы, потому что судя по происходящему, в его мозгах произошло явное смещение шестеренок.       — Что это всё значит? — спрашивает наконец Смеллерби, не упуская из виду взбивание Джетом единственной в их доме подушки под головой покорителя огня.       — Видимо, он не спал. Надо было его навестить. Я работал много, не мог выбраться. Хотя знал, что он себя накрутит.       — Джет.       Но да, Джет знал, что когда-нибудь ему придётся смотреть в глаза своих друзей и видеть в них сплошное и оправданное непонимание. Смеллерби с призрением осматривает спящее лицо Зуко, не потому что она питает к нему лично ненависть, девушка ненавидит всё, что связано со стихией огня. Огонь олицетворяет собой горящие деревни, чем-то похожие на гигантские костры в канун праздников и пиршеств.       Огонь — это смерть с золотыми зрачками. Пляшущие языки пламени на кончиках пальцев. Чужая ухмылка перед решающим ударом. Это причина слёз её командира, поправляющего столь трепетно одеяло на человеке из страны Огня.       — Я не знаю, что ты скрываешь, Джет. И как долго скрываешь — тоже. Но видя человека из страны Огня здесь, я не могу сейчас мыслить здраво, а тем более хоть как-то адекватно оценивать происходящее.       — Я понимаю тебя, пойму Лонгшота, когда ты ему всё расскажешь. Но до сих пор не понимаю себя. Не думай, что происходящее далось мне легко. — Джет натянуто улыбается девушке, чувствуя себя виноватым. И перед ней, и перед измученным Зуко, так и не дождавшимся весточки от разбойника.       Однако всё сказанное — правда. Горькая. Колючая. Но правда. Он сотню раз присматривался к Зуко в надежде, что вот сейчас это притаившееся на задворках чёрствой души принца существо наконец выползет наружу, покажет себя во всей красе. Но Зуко не демонстрировал силу, не пытался нападать на Джета в ответ, когда выходки разбойника из простых поддразниваний и издевок перешли на новый уровень провокации. Когда он впервые нарушил чужое личное пространство и коснулся губами губ напротив, не почувствовав при этом никакого сопротивления. Лишь удивление и самый настоящий тактильный голод, исходящий через горящий взгляд и сжимающие плечи Джета пальцы.        Зуко никто не любил. В тот день Джет прикоснулся к его ране, растормошил её и вытащил из самого нутра оголённую боль.       Он не увидел в глазах Зуко ненависти по отношению к себе и тому, как ладони Джета всё ещё бесцеремонно удерживали ослабевшее от нерегулярного питания тело принца. Джет смотрел на шрам, который Зуко тщетно пытался от него спрятать, прикрыв повреждённую часть лица рукой. Но разбойник не давал ему этой возможности. Он отводил руку в сторону и, наверное, впервые на своей памяти кем-то любовался. Не из желания насладиться чертами красивого лица. Он хотел увидеть Зуко вблизи. Увидеть, какой он. А увидев, внезапно понял, что завтра вернётся снова.       По его мнению, Зуко был прекрасен во всех отношениях. Красоту всегда можно отнять, но если у человека есть свой внутренний свет, сделать его некрасивым никогда не получится. Джет считает, что у этого принца есть абсолютная неразбериха с характером, иногда и не угадаешь — злой он сегодня или злее, чем обычно. Одновременно Зуко добр к другим и абсолютно равнодушен к себе, считая, что в нём больше недостатков, чем достоинств. Разбойник придерживается иного мнения.       Порой он смотрит на юношу поздними вечерами и содрогается лишь от одной мысли, что он мог убить его однажды. Не узнать, какая у него улыбка, когда Джет совершит очередную глупость, а Зуко, как правило, это расхлёбывает. Не понять его переживаний, когда принцу снятся кошмары, и он прижимается к груди Джета, чтобы тот его обнял и успокоил. Не осознать, насколько они похожи в своей ненависти к людям, сделавшим им больно когда-то и в том, насколько они раскрыты друг перед другом, стоит только луне сменить собой солнце.       — Понятно.       Голос Смеллерби вырывает Джета из раздумий. Девушка задумчиво поглядывает на него, на его внезапный ступор посреди разговора. Она всё ещё не доверяет этому парню из страны Огня и считает, что у её командира нормально так поехала крыша на почве недавней драки.       Но она всё равно зачем-то скажет Джету перенести Зуко в отдельную комнату с небольшой кроватью. Зачем-то положит на неё две подушки и зачем-то скажет своему командиру, что ужин она занесёт в эту комнату значительно позже.       А потом будет долго сидеть за столом, на кухне. Пить остывший чай и думать о том, насколько милым и проникновенным оказывается у Джета может быть влюблённый взгляд.