Покажи мне себя
9 мая 2023 г., 18:38
Ожидаемо Зуко просыпается не у себя. Это утверждение не опровержимо, поскольку, распахнув глаза, Зуко видит, пусть и такой же испещрённый трещинами потолок, но определяет, что у них с дядей он выглядит куда лучше.
Если повернуть голову налево, можно наткнуться на обнажённую спину. Смуглую. Со шрамами на хорошо знакомых участках кожи. Зуко не совсем понимает, что его злит больше… То ли вид спокойно себе спящего Джета, очевидно, не испытывающего угрызений совести, то ли пытливый взгляд принца, сканирующий кожу исключительно на предмет ран и ссадин. Несмотря на свою вредность, Зуко успевает переживать о виновнике своего нахождения в чужом доме, что не удивительно, конечно. Логика и здравый смысл передавали сознанию Зуко, что отбывают в длительный отпуск вплоть до самого окончания его непонятных отношений с разбойником. Потому что в общении с Джетом здраво мыслить не получается. И действовать тоже.
А как он здесь оказался?
— Боже, как ты громко думаешь… — голос Джета пробивается сквозь марево мыслей принца хриплым басом, и Зуко не стоит даже смотреть на его опухшее ото сна лицо, чтобы убедиться в его недовольстве.
— И о чём я думаю, позволь полюбопытствовать?
— «Боже, неужели я ничего не помню? Где я?» — разбойник решает добавить перчинки в свою пародию и имитирует голос Зуко на подобие писка. Мерзкого такого.
— Я действительно ничего не помню, — принц неловко устраивается на постели, запоздало осознавая, что кроме одеяла и… Эм, одеяла на нём ничего нет. То есть, мало того, что его оставили здесь на ночь или на большее количество суток в зависимости от того, сколько времени он пребывал, находясь без сознания, так его ещё и раздели до гола, неизвестно кто и неизвестно для чего… Хочется верить, что это сделал Джет и также хочется верить, что лишь снятием одежды всё и ограничилось. — Только как пришёл к тебе… А потом… Туман.
Джет, вопреки предположениям Зуко, не совершает попыток издеваться над ним. Только поглядывает как-то странно. Возможно, он считает, что Зуко ненадолго слетел с катушек, а возможно дело совсем в другом… Но в чём?
— Ты был истощён. Смеллерби выхаживала тебя на протяжении трёх дней. Думаю, тебе стоит поблагодарить её за заботу. — разбойник за время погружения Зуко в себя успевает натянуть штаны, накинуть на тело рубаху, а теперь как ни в чём не бывало хватается за ручку двери, намериваясь выйти из комнаты. — Снаружи ты как кремень. Но внутри всё ещё слаб. Малейшее эмоциональное потрясение сбивает тебя не хуже любого выпада мечом.
— Потрясение?
— Ты же искал меня. — твердо, практически чеканя, произносит Джет. Не похоже, что он надсмехается над ним, но выглядит при этом так, будто сам удивляется от произнесённой информации. Его брови вздёрнуты вверх, а губы расплываются в подобии улыбки. Очевидно, фальшивой.
С самого детства Зуко учили, что раны, полученные во время сражений — единственное свидетельство того, что тебе может быть больно, они могут быть открытыми, могут обратиться в шрамы и напоминать своими рубцами о произошедшем… Зуко попросту не понимает, о чём говорит Джет. Разве эмоции способны разрушать? Какое может быть дело до твоих чувств, если нужно приложить немало усилий и доказать остальным на что ты способен? Выпусти огонь, сделай подсечку, слови удар и тут же отрази его, и ни слова о том, как тебе тяжело. Иначе ты покажешь всем свою слабую сторону. Зуко знает об этом лучше других. В своё время он получил достаточно подзатыльников и пощёчин чтобы научиться главной истине — стискивай зубы и побеждай. Ни слова о грусти. О скуке. О тоске по кому-то.
— То, что ты чувствуешь внутри, выносится наружу действиями и поступками. Это нормально падать духом, если ты скучал по…
— Это неправда! — Зуко кричит на опешившего Джета, запоздало осознавая причину своего порыва — разубедить Джета в том, что он действительно мучался от тоски, изнемогал… Трудно не увидеть себя в этот момент со стороны: рослый юноша, который кричит, подобно ребёнку, которого неправильно поняли. Азула бы точно воспользовалась такой прекрасной возможностью опозорить брата ещё больше, надсмехалась бы над ним до победного… То есть, до слёз, за которые потом становится страшно стыдно.
Но Джет не смеётся, не пытается скрыть ухмылку и более того — он глядит с настоящей тревогой на бледное лицо принца, на такие же неестественно бледные губы и на панику, что настигает разум принца с ужасающей быстротой. И эта гремучая смесь сожаления за сказанное пугает разбойника до чертиков.
— У вас там в стране Огня всё настолько плохо? — вот что спрашивает Джет, не отрывая своих глаз от лица принца, скрытого за ладонями. Зуко наивно полагает, что если не позволять собеседнику полноценно смотреть на себя, это сможет исправить ситуацию; сделать её хотя бы чуть-чуть менее неловкой. Разумеется, не помогает.
— В каком смысле? — юноша чувствует себя хуже, чем просто неважно. Ему по-настоящему плохо, потому что та оболочка, которую он выстраивал все эти годы, всё же пустила трещину и продемонстрировала его нутро — слабое, совершенно незащищённое. Интересно, что теперь думает о нём Джет? Кем его считает? А может он и вовсе больше не захочет зайти к нему в чайную, что уж говорить о касаниях. Случайных и не очень.
— А то, что вам, по-видимому запрещено показывать эмоции. Любые. Кроме злости и ненависти. Ты пытаешься спрятаться от меня. Но это бесполезно. — Джет качает головой укоризненно, но так, чтобы до Зуко дошло — он не винит его в эмоциональной скованности, скорее печалится, что принц застрял в своих рамках настолько, что малейшая попытка выбраться оттуда пресекается собственным, но к сожалению, навязанным представлением о том, как все вокруг должны себя вести. — Покажи мне себя, Зуко.
Возможно, просьба для другого человека на месте Зуко и могла показаться странной. Но юноша прекрасно осознаёт, что хочет от него Джет. Принц всё ещё закрывает ладонями глаза, но делает глубокий вдох, чтобы в следующее мгновение опустить руки и почувствовать как взгляд угольных глаз жадно хватается за каждую проявившуюся каплю на кончиках ресниц. За его часто вздымающуюся грудную клетку, неприкрытую одеялом. И наконец-то за глаза, которые наблюдают за реакцией Джета, как будто сквозь пелену (до сих пор слезятся).
Такой Зуко не то, чтобы нравится Джету больше. Наверное, он просто ненадолго снимает с себя ярлык покорителя огня, становится живым человеком, способным чувствовать, сожалеть, страдать по кому-то, несясь по улицам из страха, что что-то с этим придурком могло случиться.
Зуко только спустя долгую минуту понимает, что оказывается в крепких объятиях Джета, который вместо привычных его натуре комментариев, решает опуститься на кровать и обнять человека, нуждающегося в поддержке и помощи. Тело принца вмиг застывает: руки не пытаются обхватить Джета в ответ, а голова всё также и остаётся поднятой вместо того, чтобы уместиться в заветной ложбинке между плечом и шеей Джета.
Однако справедливости ради, Зуко признаётся себе, что липкое ощущение стыда почему-то оказывается погребённым под чем-то тёплым, исходящим то ли от тела Джета, то ли от нежных поглаживаний грубых ладоней, проходящихся по всей поверхности спины. И эти касания, вопреки ожиданиям, не порождают в Зуко страсти, но будят непонятную нежность, будто на этот раз они больше, чем кто-либо друг другу.
***
— Да за что?! — Кто доводит гостей до слёз?! Зуко вообще-то предполагал, что в доме Джета должно быть что-то не так. Ну, в смысле не так, как у него с дядей. И вообще-то он не удивился нищете окружения, старой печи, которая в последний раз слышала что-то о ремонте в эпоху существования магов воздуха и даже полу, сквозь трещины которого видны полчища крыс. Нет, Зуко это ни в коем случае не шокировало. Но вид панически скачущего по дому Джета от разъярённой девушки в разбойничьем одеянии и с мокрой тряпкой в руке действительно заставил Зуко присвистнуть в восхищении. Его обморок и недавняя пробоина в эмоциональном плане действительно стоили всего этого зрелища. — Я не доводил, говорю тебе! — Джет пытается спрятаться за невозмутимым Лонгшотом, хватая его за плечи и перемещая с одного места на другое, лишь бы конец тряпки Смеллерби не задел его. — Ну, конечно! Поставь Лонгшота на место! Вся эта бравада со стороны Джета заканчивается его капитуляцией. А торжествующая Смеллерби знаменует окончание поединка торжественным подзатыльником и закономерным вопросом уже по отношению к Зуко — нормально ли тот себя чувствует? — Всё, правда, в порядке. — Зуко неловко перенимается с ноги на ногу, чувствуя на себе взгляды присутствующих. Если со стороны Лонгшота ощущается лёгкое недоверие вкупе с беспокойством, то у Смеллерби явный перевес в сторону настороженности. Девушка хоть и скрытно, но периодически хватается за рукоять ножа, стоит только покорителю огня приблизиться к ней на расстояние вытянутой руки. И это совершенно оправдано, пусть и несколько печалит. Друзья Джета заботятся о нём и переживают, они волнуются, что тот свяжется неизвестно с кем и перенесет куда большие потери. Именно поэтому Зуко спешит уйти из гостеприимного дома. Он оторопело бубнит что-то наподобие «до свидания», хватается за ручку и даже вздрагивает, когда чувствует, как Джет вновь обнимает его поперёк пояса в знак доказательства, что то, что было наверху, в спальне, было реальным. И Зуко краснеет, потому что понимает, что друзья Джета невольно стали свидетелями полного сентиментальности поступка своего лидера, которого, очевидно, нисколько не стесняет демонстрировать свои чувства напоказ. Принцу становится немного жаль, что Джет не умеет читать мысли, потому что если бы он обладал такой способностью, Зуко бы смог мысленно спросить его «ты зайдёшь завтра в чайную?». Потому что сам принц такой вопрос не решится задать во всеуслышание. И когда Зуко, опустив голову, наконец-то выходит наружу, до него долетает крик полный предвкушенья, вмиг заражающий Зуко своей радостью, отчего он не может всю дорогу до дома сдержать рвущейся наружу улыбки: — В четыре! Завтра!
