Меж пальцев

      Дни тянутся, будто им и нет конца. Солнце на закате. Но после ясных дней будет лишь она... Всходит Луна.       Так называемый Мундропом период "душевной простуды" является среди людей явлением крайне распространённым. У Сана, допустим, это самая обыкновенная осенняя хандра, которая появляется в первых числах ноября, а заканчивается достаточно-таки быстро: буквально за неделю. А вот в случае Луны могло показаться, что тот болен практически всегда. Впрочем, на самом деле это явление заставало его раз в несколько лет, причём в определённый период: с февраля по март включительно, до самых последних чисел первого весеннего месяца. И нет, тот сохранял ясность и трезвость ума, однако в его поведении наблюдалась некоторая подавленность. Да и переживать нечто подобное не так уж и тяжело, особенно если ты занят работой. Но, безусловно, ещё легче это пережить, когда рядом есть кто-то... Близкий.       Сумерки. Ребята уже покинули детский сад, оставляя лишь пустоту в голове и лёгкий звон в ушах. Санрайз собирает игрушки, чувствуя, как кто-то подоходит сзади и тихо-тихо, почти шёпотом, спрашивает: "Может, присядешь отдохнуть?". И даже возражать нет сил. Тот падает на пол, поджав к себе колени, мутным взглядом окидывая его полуночную катастрофу, что как-то особенно бережно собирал разбросанные кубики и плюшевые цилиндры. Мун оборачивается, наблюдая в глазах утреннего светила мелкий проблеск печали, что отдавалась ноющей болью в висках.       – Опять попалась взрослая группа детей? – тот говорит уже громче, но всё ещё не смея выдавить из себя ни единой эмоции.       – Да. Снова обижали маленьких детей. И даже мне сказали пару неласковых...       – Это называется невоспитанностью и полным отсутствием культуры. Почему ты не позвал меня? – ни единого чувства.       – Я не похож на беспомощного ребёнка. Пришлось ещё сообщить их родителям, чтоб те провели профилактическую беседу со своими детьми.       – Ты правда думаешь, что родители сделают хоть что-то? В прошлый раз они не предприняли никаких мер, думаешь, сейчас что-то выйдет? – шумно выдыхает Луна. Его уже тошнит от этой мерзкой группы взрослых ребят, которые считают, что могут позволить себе нарушать правила. – Неужели в детском саду нельзя создать чёрный список?       – Но это наша работа. Нам платят за это деньги, а если мы будем запрещать людям сюда приходить, то и зарплата снизится.       – От парочки проблемных элементов ничего не убавится. – Мун переходит на некоторое раздражение, но пытается быть сдержанней. Неужели Сан не может предпринять ничего более серьёзного, чем обычные профилактические беседы?       На улице мороз и грязь. За узкими окнами над детским садом можно наблюдать рождение метели, пока ещё молодой, но уже относительно сильной. Пурга. Мерзко. В такую погоду ну совершенно ни на что нет сил, даже злиться. Впрочем, желание гневаться на кого-либо убавилось месяцев так 5-6 назад, когда ситуация с отношениями воспитателей прояснилась. И хотя не все конфликты (особенно по работе) можно было избежать, их количество заметно снизилось.       Сан полусонно открывает глаза, заглядывая на собеседника из-под длинных ресниц, что неприятно мельтешат перед взором. Мун отрастил чёлку, что не может не радовать: теперь он заправляет длинные пряди за ухо, а когда он так делает, кажется ещё более вдумчивым, в чём и заключался его особенный шарм. Теперь своё каре он чаще завязывал в хвост, впрочем, эту привычку ему стоит искоренять: смотрится очень нелепо. Луна, видимо, собирается сделать с собой что-то страшное и странное, "медузу" или вроде этого. Ещё можно было заметить изменения в одежде: прибавились полупрозрачные рукава-фонарики, на штатах вместо простых звёзд появились самые настоящие созвездия, похожие на небесные слёзы. На пальцах он носил небольшие украшения на нитках, словно игрушки, что висят над детской люлькой. У Солнца же просто появилась нежная жёлтая рубашка с коротким рукавом, белая жилетка и много красных лент с бантиками. Они оставляли от себя множество красных следов после долгого рабочего дня, но ощущения от их снятия были подобны ощущениям от снятия коньков.       – Ты в порядке? В последнее время ведёшь себя странно. – Сан уже не в первый день задаёт один и тот же вопрос, но он не получает ответа, что мог бы удовлетворить его.       – Да, думаю. Наверное, период такой. Погода мерзкая, вот и портит настроение.       – Тебе явно нужна помощь, – рассмеялся Санрайз, в звонком, словно школьный колокольчик, голосе которого можно было услышать нотки иронии, – такие периоды свойствены психически больным.       Мундроп недовольно хмыкнул, выпуская из носа холодный воздух и немного щурясь. Немногословно, в его стиле. Сан тихонько приподнимается, когда тот отворачивается, и тихо-тихо (как может, бубенчики на обуви всё-таки самую малость его выдают) подкрадывается сзади, приобнимая свою ночную звезду. Луна пытается на это не реагировать, продолжая сортировать игрушки, но когда те кончаются, он начинает неосознанно поглаживает большим пальцем загорелую веснушчатую кожу.       – Ну ты чего? – тихо, как и его коллега, выдыхает Солнце. – Я же никому тебя не сдам, ну, если у тебя нет шизофрении, конечно. – Тот тихонечко смеётся, пока Мун стукает его указательным перстом по лбу.       Проходит ещё минута, и Солнце уже замерзает, хотя в детском саду очень даже жарко. Всему виной холодная фигура перед ним. Сан чуть-чуть отдаляется, потирая тёплые руки.       – Слушай, а почему ты такой ледяной? У тебя нет никаких заболеваний, случаем?       – Помнишь, ты говорил, что в комнате персонала постоянно морозит? Так вот, просиди там несколько часов без тёплого пледа или кофты, сам поймёшь, почему кожа холодная. Я абсолютно здоров, – Мундроп разворачивается к Санрайзу лицом, указывая на свой висок, – разве что со зрением проблемы.       – Это всё потому, что ты читаешь в полной темноте. Ты носишь очки?       – Нет, у меня нету времени подбирать себе оправу. Раньше я носил очки с толстым чёрным ободком, но они сломались. Сейчас я бы купил что-то тонкое, наверное.       Проходит ещё пара минут. Луна кидает последний шарик в сухой бассейн, подходит к тросу, цепляется за него и приглашает к себе Солнце. Тот покорно обнимает своего Пьеро-на-максималках, который держит его за талию, лишь бы не упал. Взлетают они плавно, ощущая циркуляцию воздуха вокруг них. Почувствовав поверхность небольшого балкончика под ногами, Сан сразу отлипает от Муна, что пытается как можно быстрее разобраться с тросом. Солнце ждёт, когда его напарник закончит и ляжет сам на диван, чтобы потом беспардонно упасть на Мундропа. Луноликий складывает руки как можно выше, но Солнце не даёт ему переставать прикасаться к себе, перехватывая чужую кисть и кладя её себе на голову.       – Я давно хотел тебя спросить: – Луна пару раз провёл по золотым волосам ладонью, – почему ты работаешь именно здесь? Ты же мог жить как все нормальные люди. Ты общительный, интересный... Кр... – тут его голос немного сбился, слышалось лёгкое заикание, – Красивый.       – Во-первых, – пытаясь не засмеяться, говорил Сан: его партнёр похож на школьника, который впервые начал с кем-то встречаться, – я очень люблю то, что я делаю. Меня вполне устраивает такой график и такое количество детей. Во-вторых, я 26 лет ни в кого не влюблялся, я банально посчитал, что отношения у меня никогда не сложатся...       Отношения не сложатся. И всё-таки сложились, хоть и в пределах работы. А вдруг тот влюбится в кого-то за предедами сада? И что делать Луне? Страшно и неприятно думать об этом, но страшнее и неприятней слышать разговоры о внешнем мире, а который оба почти не выходили.       –... В-третьих, когда я учился, мне не хотелось заводить друзей, но в том возрасте, когда я выпустился, люди уже редко начинают знакомиться просто так. В общем, всё равно делать нечего, а жить для самого себя стало скучно, так что лучше всё это время тратить на какой-то труд. – Солнце на пару минут задумался. – А ты влюблялся до меня?       Влюблялся. Любовь. До чего же извращённое массовой культурой слово, настолько часто используемое, что уже, кажется, обесцененное. И говорят его в самые неподходящие моменты: когда чувствуют лёгкое влечение, когда путают чувства, когда просто слишком юны, чтобы что-то понять. Вот Луне говорили, что его любили, и он говорил, что любил, однако ничего из этого правдой не было. Мун говорил это, потому что был влюблён, потому что считал любое хорошее отношение в свою сторону чем-то неестественным. Но нет, эту благодарность, смешанную с лёгким юношеским влечением нельзя назвать таким громким словом как "Любовь". Уже мерзко произносить. Теперь он испытывает совершенно не пошлые, не инфантильные платонические чувства.       – Влюблялся? Было дело. – тот пытается быть как можно отстранённей, но лёгкий нервоз чувствуется в немного более быстрых поглаживаниях головы. – Но это уже не имеет значения, верно?       – Совершенно верно. – немного сонно произносит Солнце. Ещё немного погодя, он добавляет:– В апреле отпуск. Чем собираешься заняться?       – Не знаю. Я не думаю, что буду выходить из до,–       – Давай отправимся гулять на весь день? – беспардонно прервал того Сан, зная, о чём дальше будет говорить его негативный напарник. – В хорошую погоду, конечно же. Пройдёмся по паркам, купим чего-нибудь вкусного, можем взять книгу и почитать вместе.       Солнце приподнимают за плечи, заставляя смотреть на розовое лицо, постепенно заливающееся багряным, нет, бордовым цветом. И сразу бледнеющее, напоминающее по оттенку крылья белянки-капустницы. И Сан всё не может понять, что с Луной-то не так, а тот смотрит на него уже не глазами, а чёрными дырами, поглощающими свет самых ярких звёзд и квазаров. И руками он подпирает чужие бока, хоть и неудобно их переставлять. Сжимает так, что, кажется, вот-вот сломает очень хрупкие, словно у фарфоровой игрушки, рёбра, а иначе не может, ибо чувств к этому ангельскому существу слишком много. Хочется обвить Сандропа руками и ногами, но слишком уж это нежно.

"Дорогой, ты в порядке?"

      А у Луны кисти снова трясутся. Трясутся так, что кажется, он вот-вот выронит своё счастье, и оно, тяжело и громко падая, сожжёт Землю, только-только к ней прикоснувшись. И словно чувствует: делает такое растерянное лицо, которое милее любого улыбающегося ребёнка. А дурацкие волосы перед его лицом вовсе не дурацкие, просто на такую красоту смотреть мешают. И до чего же приятно чувствовать себя частью этой самой красоты. Ощущать, как сливаешься с ней в нечто цельное, полное и, может быть, самую малость противоречивое. Как ты являешься частью чего-то прекрасного, неповторимого, светлого и тёплого, приятного, как разогретое молоко по утрам. И что эта доброта для него, какого-то жалкого Луны, такая особенная. От таких размышлений мозг словно превращается в перловую кашу, затылок горит, а солнечное сплетение качается из стороны в сторону.

"Лучше некуда, Солнышко".

      Но тошнит сильно. Вот-вот вырвет этой слащаво-склизкой массой, ощущение, будто Мундроп сейчас лёгкие вместе с сердцем выплюнет, хотя потом сам себя обратно проглотить заставит. И будто бы это всё неправильно, и лицо это слишком напугано, и выглядит он всё ещё слишком далёким, чуть ли не недосягаемым. И раздражает это до глубины души, до омерзения, до вредного-вредного поцелуя с привкусом апельсинового бальзама и чего-то тошнотного, вероятно, слюны. И ощущения от этого самые ужаснейшие, ведь Луна никогда-никогда раньше не целовался, а сейчас он пытается как-то размазать бедную многострадальную помаду на чужих побледневших от лёгкого испуга губах. Но эта влажность, Боже, эта неприятная влажность заставляет отстраняться далеко не через силу, а с самым неистовым желанием, с жжением после поцелуя, который инициировал сам Мун.

Спасибо, что ты есть.

Спасибо, что ты терпишь.

Спасибо.

      А Солнце чувствует, что что-то не так, только понять не может, в чём дело: с детьми он справляется куда лучше, чем со взрослыми, хотя его Луна ну очень похож на проблемного подростка. И что-то странное гложет, словно тревога, поселившаяся в организме подобно ленточным червям. И наблюдать за этим состояние даже немного страшно, преимущественно, конечно, за партнёра, но уже и за себя в какой-то степени. И это так странно... Последние два месяца Луна вообще не проявлял какой-то особенной нежности. Нет, приобнять он мог, но и то редко, а сейчас неумело и смазанно целует. И видно, что Муну не нравится, и это немного липкое ощущение тому неприятно, но в какой-то момент в голову закрадывается вопрос: "Я что-то сделал не так?".       – Да, будем гулять. С тобой. – бубнит, как спятивший вытирая рукавом бедные губы.       "Люблю". Любит-любит-любит-любит. До потери пульса, нет, до его появления после остановки сердца, ведь умереть – это потеря самого главного: возможности видеть своё Солнышко. И ощущается лишь лёгкость сбитого дыхания, немного жуткого для самого Сана. Если бы была возможность съесть от солнцеликого что-нибудь, то это определённо было бы его горячее сердце. И какая-то влага ощущается на глазах, хоть плакать совершенно не хочется. Выздоравливает от своей лёгкой простуды.       Санрайз понять не может, в чём проблема, слышит только чьё-то бурчание, похожее на бред сумасшедшего. Что-то вроде: "Люблю тебя, тебя люблю, а ты это, нет, ты то". Тело под ним заикается, говорит нечто несвязное и немного странное, краснея и бледнея. Это очень мило, на самом деле. Настолько мило, что Солнце лишь прикасается к чужому нижнему веку и проводит большим пальцем к щеке, размазывая влагу. И перепало же наткнуться на такое неловкое существо. Впрочем, нельзя сказать, что он не рад: такой вид грозного дядюшки Луны нравится ему куда больше, чем хмурая мина ночного воспитателя. И сам он заливается хохотом от этой ситуации, чем смущает Луну ещё сильнее. В душе Солнца цветёт и сладко пахнет нежного лилового цвета сирень, которая по-настоящему раскроется ближе к весне. И в Муне он видит этот образ скромных благоухающих цветочков, похожих на искры в карих глазах напарника. И в этой ассоциации он утопает, как в океане, в котором темно и страшно, но только не когда рядом он, модель большей части портретов, нарисованных влюблённой в ночь утренней звездой.

"Солнышко?"

      С каких пор его так называют? Эта нежность, несвойственная Луне, очень пугает, но очень привлекает. И Сан сам чувствует, как что-то нежное разливается по телу, как эйфория накрывает с головой, но находиться в таком висящем состоянии уже нет сил. И он постукивает по чужой руке, что сразу понимается, переплетает свои перста с чужими, похожими на барабанные палочки, скрепляя узлы меж пальцев всё сильнее и сильнее. Уже в носу стоит этот надуманный цветочный аромат, но то, как пахнет его спутник, отражающий свет человека-Солнца. Утонул, всплыть не получится. Застрял, словно в трясине.       Воздух немного сухой. Разговаривать и строить планы на весну немного тяжело. И хотя хочется строить планы ещё и на жизнь, пока что рано. Позже они, наверное, отойдут от тематики детского сада в пиццаплексе, чтобы уделять больше внимания друг другу, но сейчас они перебиваются разговорами перед сном.       – Луна, а спой колыбельную.       – Тебе сколько лет? Нет. Я бы на твоём месте вообще домой пошёл, пока метель не разыгралась.       – Ну пожалуйста. Я тут посплю ради такого. Ну вот один разочек, мне же завтра снова рано вставать.       – Ладно.

Скоро сон тебя возьмёт.

Клянусь, что скоро осень придёт.

И грёзы твои украдёт.

Дыши.