Вопреки всему

Линдси подъезжала к своему дому и мысленно перебирала содержимое холодильника. Как ей ни хотелось помочь со сборами Коннора и его переездом к ней, она понимала, что будет только мешать. У него ещё не было такого количества вещей, чтобы непременно понадобилась помощь женщины, чтобы что-то не забыть. А помогали ему Антон и Питер, заявивший, что ему необходим отдых от компьютера и лабораторных вычислений. Поэтому Лин ехала к себе, где ей предстояло ждать. Именно это действие (или, вернее, бездействие) она считала самым мучительным. Если человек догоняющий занят непосредственно погоней, то ожидающий, сгорая от нетерпения, часто не может ничем заниматься, чтобы время текло быстрее. Но у Линдси был уже готов план. Сейчас, временно не выезжая в командировки, она поддерживала в квартире чистоту и уют. Но хотела ещё раз навести порядок, понимая, что неделю будет занята более приятными вещами. Да и на ужин можно было бы что-то приготовить. Лин терпела покупную еду только на работе, дома предпочитая питаться правильно и вкусно. Да и Коннор когда-то упоминал, что за время пребывания в медицинском корпусе успел надолго возненавидеть однотипную еду из ближайшего ресторанчика. Вчера они проспали в палате Коннора до самого вечера, потом совместными усилиями навели порядок после приступа и Линдси была вынуждена уехать домой — Антон был непреклонен и оставаться ей на ночь не разрешал. А утром им почти не удалось поговорить, Линдси перехватила Коннора по пути в лабораторию, убедилась, что всё в порядке, и пообещала ждать дома, куда Коннора должен был привезти Антон. Дома она быстро поставила на газ кастрюлю с водой и занялась уборкой. Линдси всегда обладала талантом делать несколько дел сразу и успевать. Поэтому почти через два часа всё было готово. Квартира сияла чистотой, на плите томился ужин, она успела даже принять душ и переодеться в домашнее платье. Но на сердце было неспокойно. Конечно, у Линдси имелся опыт совместных ночей с мужчинами. Но она никогда не жила долгое время с тем, кто занимал все её мысли. Максимум проводила уик-энд. И то уже мечтала вернуться домой и вздохнуть свободно. А сейчас… Эксперимент, предложенный Антоном, сильно походил на семейную жизнь. И Линдси нервничала. Ведь ей предстояло жить с Коннором, быть с ним практически двадцать четыре часа в сутки. В себе она была уверена. А он? Не надоест ли ему её присутствие? Он был ещё большим индивидуалистом, чем она, и не терпел вмешательства в свою жизнь. Хотя и согласился попробовать. И даже признался в своих чувствах. Но выдержат ли они проверку совместным бытом? На этой мысли прозвучал звонок в дверь. На пороге стоял Коннор. Его вещи действительно вместились всего в один небольшой чемодан, в котором ещё осталось место. И к квартире Коннор поднялся сам, не скрывая волнения. Лин впустила его и обняла сразу, как только закрыла за ним дверь. Коннор облегчённо и устало обхватил её обеими руками, пряча лицо в волосах и очередной раз убеждаясь, что она действительно его ждала. Ждала и не боялась, не опасалась, а полностью доверяла. Доверяла ему даже свою жизнь. Так они стояли долго, пока счастливое умиротворение не нарушил Коннор, незаметно принюхавшись. Он ужасно хотел есть, и запахи, разливающиеся по квартире, сводили его с ума. Он уже не помнил, когда последний раз ел домашнюю еду, и игнорировать чувство голода становилось всё труднее. Линдси моментально отстранилась, насколько ей позволили руки любимого. — Ты голоден? — Как ни досадно в этом признаться, но… безумно! — Замечательно. Ты же обещал говорить всё прямо и не утаивать даже мелочи. Мой руки и приходи, я пока накрою на стол. Ванная дальше по коридору, полотенце бери любое. Она легонько поцеловала его в уголок губ и разомкнула руки. Коннор не заставил себя долго ждать и уже через пару минут вышел на кухню. Он снял пиджак, оставшись в рубашке и брюках, и переобулся в домашнюю обувь. На столе стояла тарелка, полная пасты с мясным соусом, и миска с овощным салатом. Лин уже ждала его, ласково улыбаясь. Она тихо пожелала ему приятного аппетита и опустила глаза, не желая смущать. Он и правда был зверски голоден, поэтому опустошил тарелку буквально за пару минут. Линдси подняла глаза и снова улыбнулась, на этот раз понимающе. — Хочешь ещё? Коннор хотел. Простая пища, приготовленная любимой женщиной, показалась ему амброзией, которую он был готов есть до конца своих дней. Ответа Лин не дождалась, но встала и через минуту перед Коннором снова оказалась дымящаяся полная тарелка. Эту порцию он ел уже медленно, наслаждаясь вкусом и букетом приправ. Алкоголь в любом виде ему был запрещён, поэтому на столе стояли вода и сок. — Спасибо, — с чувством выдохнул Коннор, отодвигая приборы. Теперь он был сыт и счастлив. — Оказывается, я ещё столько о тебе не знаю… Например, что ты потрясающе готовишь. Линдси засмеялась. — У тебя есть целая неделя, чтобы восполнить пробелы в знаниях. Надеюсь, это не единственное, что можно отнести к моим достоинствам. — Я уверен, что меня ждёт множество открытий. Хотел бы верить, что и ты найдёшь во мне что-нибудь хорошее, — проговорил Коннор, поднимаясь и собирая тарелки. — Нет, ты сиди. Посуду помыть я вполне в состоянии. Только подскажи, куда её сложить… После того, как Коннор убрал на кухне — он сделал всё сам — они расположились в гостиной на диване. Телевизор смотреть не хотелось, поэтому они долго сидели в тишине, думая каждый о своём, но всё же нашли в себе силы обсудить волнующие проблемы. Когда Коннор, не желая продолжать портить вечер разговором о Фрэнке Элсингере, закрыл ей рот поцелуем, Линдси с радостью ответила, хотя поначалу на продолжение не надеялась — Коннор выглядел сильно уставшим, после приступов он ещё несколько дней чувствовал сильное утомление. Но Коннор, держа её в объятиях, забывал обо всём. Наконец-то они были наедине без постоянного прицела камер, и он собирался взять от этого вечера всё. Он прижимал её к себе всё крепче, и в какой-то момент Лин тихонько забарахталась в его объятиях. Как только затуманенный мозг Коннора смог это осознать, он мгновенно разжал руки, ни в коем случае не желая причинять ей неудобства. Лин гибко поднялась, и уже через секунду опустилась на его ноги, упираясь коленками в диван по обе стороны его бёдер. Домашнее свободное платье при этом задралось почти до верхней границы приличия, но сейчас никто этого не заметил. Коннор резко выдохнул, опуская горячие ладони на её поясницу и снова прижимая к себе. Поцелуи становились всё безумнее, уже проскальзывали тихие стоны двух соскучившихся друг за другом людей. Лин непослушными пальцами расстёгивала пуговицы на рубашке, целуя шею любимого, пока его руки скользили по её спине. Наконец со сковывающими застёжками было покончено, но оставалось кое-что ещё. Она ласково перехватила ладонь, лёгшую ей на затылок, и глядя в его глаза, медленно вытащила из петелек запонки. Потом проделала то же самое с другой рукой, и, торопясь, буквально сдёрнула с него рубашку, тут же заскользив ладонями по обнажённому мужскому торсу. Коннор хрипло застонал и одним движением сорвал с неё платье, под которым не было ничего, даже нижнего белья. Он изучал каждый миллиметр её кожи, стремясь одарить лаской каждую клеточку любимого тела. Лин тоже стонала, выгибаясь в сильных руках, чувствуя, как по венам вместе с кровью бежит яростный огонь, погасить который способен только тот, кто его разжёг. Коннор что-то прошептал, но из-за грохочущего прямо в ушах сердца Лин его не поняла. — Что? — Ты меня с ума сводишь, — сбивчиво повторил он и одним движением пересадил её с колен на диван — оставаться и дальше в брюках он уже не мог. Быстро стянув их вместе с бельём, Коннор повернулся и тут же оказался в плену — Линдси обняла его за бёдра, прижавшись лицом к животу. Она покрывала эту часть тела лёгкими поцелуями, чувствуя, как под её ласками сокращаются мышцы пресса. Коннору невероятно сильно хотелось зарыться руками в волосы и осторожно направить её движения, но он понимал, что в таком случае просто не сможет сдержаться. Поэтому он тихо стонал, наслаждаясь очень ласковыми касаниями губ. Лин согласна была целовать его бесконечно, но хотелось доставить и другое удовольствие. Её руки соскользнули с поясницы ниже, губы тоже целенаправленно двинулись вниз, но Коннор очнулся от блаженной неги и отстранил её. — Не сегодня, — выдохнул он, садясь на прежнее место и сильнее притягивая её к себе. Лин снова оказалась на его коленях, и сейчас им уже ничего не мешало. Она подвинулась чуть вперёд, и снова безошибочно угадала с движением. Коннор длинно выдохнул, чувствуя, как входит в неё, медленно, но уверенно и глубоко. Он увидел, как Лин закусила губу, и положил ладони на её бёдра, помогая найти нужный темп и немного разгрузить мышцы ног. Лин потянулась его поцеловать, и он блаженствовал, откинувшись на спинку дивана и чувствуя в своих объятиях самую любимую женщину. — Линдси, — прошептал Коннор, но продолжения она и не ждала — он произнёс её имя в нежном полузабытьи, в туманном удовольствии, что она дарила. Лин и сама смогла расслабиться и отдаться их взаимной нежности — Коннор поддерживал её, задавая темп движениям, и они вдвоём дарили друг другу наслаждение. Линдси прикрыла глаза, позволяя волне тихого счастья омыть разум и заставить обо всём забыть. Коннор почувствовал, что Лин чуть выгнулась в судороге удовлетворения. Он был счастлив за неё, но хотел другого. Он хотел видеть её сияющие глаза, хотел слышать, как она выстанывает его имя. И решил добиться этого во что бы то ни стало. Он лёгкими поцелуями привёл её в себя и одним движением уложил на диван, одну ногу закинув на спинку, а другую опустив на пол. Он желал видеть её всю, но видел только серые глаза, смотрящие на него с искренней любовью. И это кружило голову и сводило с ума, обещая вечное блаженство на Земле. Обоим хватило нескольких толчков, и Лин снова выгнулась, выдохнув имя любимого, а Коннор прижался лбом к её ключице, вдыхая запах кожи и мечтая никогда не выпускать из объятий… Проснулся Коннор рано утром оттого, что Линдси пошевелилась во сне, глубоко вздохнув. В комнате было уже достаточно светло, и он повернул голову, любуясь. Она лежала рядом, прижавшись щекой к плечу и накрыв его пальцы своими. Коннор, стараясь двигаться медленно и мягко, высвободил руку и сразу же обнял её, прижимая к себе. Лин, уже с радостным вздохом, положила голову ему на грудь и уснула ещё крепче. Он был безумно счастлив почувствовать лёгкую щекотку кончиков её волос и уютное тепло прижавшегося тела. Они слишком долго были в разлуке, и ему всё это время хотелось коснуться её. Он столько раз в полусне гладил её шелковистые волосы, касался бархатной кожи, целовал тёплые нежные губы. И наконец мог сделать это в реальности, а не только в собственных мыслях. Ведь там, за океаном, приходилось только мечтать. Первой его мыслью после пробуждения в российской лаборатории была мысль о ней. Выжила ли? Не ранена? И насколько обижена на него. Он знал, что нравится своей коллеге, и сильно. Но считал, что нужно соблюдать негласные правила и не заводить отношения на работе. Какая глупость… Она тоже ему нравилась. Нет, не так. Он впервые в жизни понял, что влюбился. Линдси Доннер не выходила у него из головы. Он думал о ней постоянно, ежесекундно. И жил, кажется, только когда она была рядом. Там же, в подземном бункере, она стала его личным солнцем и путеводной звездой, нитью, связывающей его со свободой. Когда на нём испытывали сыворотку, способную превратить в берсерка, он осознал, что если держаться за образ любимой, сохранять его в голове, можно остаться человеком. А не человекоподобным существом, способным на любое зло, чудовищем, озабоченным лишь удовлетворением потребности в крови и жестокости. Он и держался. Из последних сил представлял её, буквально балансируя на грани сознаний человека и монстра. Агрессия стала его постоянной спутницей. Для чистоты эксперимента ему ввели сыворотку длительного действия и специальный блокиратор, который не позволял нанести другим людям увечья, несовместимые с жизнью. Исследователи постоянно замеряли количество нанитов, еженедельно обследуя под наркозом в специальной капсуле. Было всё. И провокации, и случайные срывы, и постоянная злость, и алый туман в голове. Сначала до остервенения доводила любая мелочь. Не того оттенка кружка. Занятый тренажёр. Плохо пропечатанная буква в тексте. Недосоленный суп. Агрессия выплёскивалась через край, он старался не вспоминать, что творил, и сколько требовалось человек, чтобы его утихомирить и увести. Ему не позволяли бить и убивать, блокиратор тормозил физические реакции вплоть до онемения мышц, но очень быстро переставал справляться, и требовались всё новые и новые дозы. Потом он стал замечать, что образ Линдси помогает и здесь. Он мысленно говорил с ней, просил помочь, и она помогала. Он представлял, как она обнимает его, и черпал в этом силу, позволяющую не срываться по мелочам. Постепенно в голове зародилась мысль о том, что если бы Линдси действительно была рядом, он смог бы жить нормальной жизнью. И это стало навязчивой идеей. Да, идея помогала держать себя в руках, и даже не поддаваться на специальные провокации со стороны работников лаборатории и охраны. Он стал мечтать о побеге. Сейчас, думая о том, как ему всё же удалось это осуществить, Коннор гнал прочь мысли о том, что и побег был запланированной акцией. Может, руководство лаборатории решило изучить действие сыворотки в новых условиях? Или понять, какие он сможет вынести лишения? Или вообще, сможет ли дойти и обрести свою мечту? Коннор вспомнил, как ему «везло» с самого начала. Он смог стащить пропуск у охранника и вскрыть дверь наружу именно в тот момент, когда от наземных строений собирался отъезжать грузовик поставщика продуктов. Он сумел зацепиться за борт и прыгнуть внутрь, накрывшись валявшимися тряпками. На складах, куда его привезли, он чудом услышал, что собирается груз продуктов питания для аэропорта, с трудом нашёл нужную фуру и спрятался внутри, почти не повредив паки с индивидуальными обедами пассажиров. Он даже не решился вскрыть несколько коробок и поесть, чтобы не оставлять столь видимых следов своего присутствия. В аэропорту ему повезло несколько раз. Во-первых, он смог перекусить, обнаружив несколько баночек йогурта с истёкшим накануне сроком годности у задней двери отдельно стоящего кафе, из которых осилил лишь одну. Во-вторых, удалось «позаимствовать» старую форму работников аэропорта, которую нашёл возле помойки. Одежда была выгоревшей и в пятнах, но ещё вполне целой, и в ней было куда легче затеряться, чем в белой пижаме, в которую он был одет. Ещё Коннор нашёл небольшую картонную коробку, набил её бумагой и ветошью, и с ней стал ещё менее заметен. Он, держа коробку в руках, запросто проходил куда угодно, слушал разговоры, запоминал и собирал обрывки информации. Так, толкаясь среди курящих работников, узнал, что к вылету готовится частный самолёт. Один очень состоятельный мужчина, имеющий два гражданства — российское и американское (что противоречило законам, но деньги решили и эту проблему), решил для развлечения устроить в Штатах кусочек сибирской глубинки, для своей семьи и особо близких друзей. Двое из обслуживающего погрузку персонала со смехом рассказывали, что в багажное отделение уже загрузили старую мебель, аляповатые картины и множество настенных ковров, а вещи будут складывать прямо в салоне, благо, из людей будут только пилоты. Воздушный коридор уже открыт, и как только погрузка будет завершена, самолёт возьмёт курс прямо на Вашингтон. Коннор задрожал от нетерпения. Вот это удача! Прямой перелёт! Ему просто необходимо попасть на борт… Он нашёл этот самолёт в закрытом ангаре, и снова влился в обслуживающий персонал, не привлекая внимания. Правда, приходилось изображать из себя немого, так как за год в российской лаборатории он неплохо подтянул язык, но от акцента так и не избавился. Хотя среди низшей обслуги было множество людей с теми или иными проблемами или недостатками, поэтому очередной инвалид не вызывал вопросов. Полёт предстоял длинный, и Коннор немного засомневался. Может, стоило бы попроситься поработать в кафе, в обмен на нормальную еду? Ведь маленькая бутылка питьевого йогурта для взрослого голодного мужчины — это меньше, чем ничего. Но эту мысль он отбросил — кто знает, будет ли ещё столь удачный рейс. А голод можно и потерпеть — на кону стояло нечто гораздо большее. Коннор отлично помнил эти ощущения — он стремился не в свою страну, которую любил, не так мечтал восстановить свою жизнь, имя и документы, не столь сильно хотел вернуться на работу, которая искренне ему нравилась. Он шёл к Ней. К той, благодаря которой он сохранил свой рассудок и личность, которая не дала ему сойти с ума. Это стремление заглушало всё: голод, жажду, накатывающие приступы раздражения, ярости и неуверенности, неудобства, которые он вынужден был терпеть. Он так отчаянно желал увидеть её, услышать голос, прикоснуться, обнять. Коннор знал, что позволит себе это, даже если Линдси уже счастлива с другим. Одно коротенькое, ни к чему не обязывающее объятие — и он найдёт в себе силы идти дальше, бороться за свою настоящую жизнь. Даже если счастья ему уже не увидеть… С погрузкой всё прошло как нельзя лучше. Коннор забрался в огромный пак с куртками, оставив себе крошечную щель для доступа воздуха и хотя бы поверхностного контроля окружающей действительности. Таможенники, проверяющие груз, ничего не заметили, и самолёт взлетел, унося с собой одного нелегального пассажира. Полёт был неплохой, если забыть о физиологических потребностях. Если голод и жажду Коннор старался подавить и уговаривал себя потерпеть, что в принципе довольно неплохо получалось, то с другими требованиями организма было сложнее. Он уже несколько сотен раз обругал себя за то, что выпил несвежий йогурт, но лучше от этого не становилось. Как он решал возникшую проблему, Коннор старался не вспоминать, но в глубине души надеялся, что эту куртку никто не найдёт на самом дне контейнера для отбросов в аэропорту Вашингтона. Выбраться у него тоже получилось без проблем, и оставалось решить, кто ему поможет на первых порах. Несмотря на отчаянное желание увидеть Линдси, Коннор не хотел звонить ей. Именно её эмоциональность, по которой он страшно скучал, могла сейчас сыграть с ними злую шутку. А ему нужен был человек, который сможет отложить все вопросы хотя бы до того момента, как он, Коннор, что-нибудь поест, примет душ и переоденется. Тогда уже и можно будет думать о встрече с Линдси. Поэтому сейчас Коннор решил связаться с тем, кому доверял полностью и безоговорочно — с Антоном Хэндриксом. Но для звонка требовалось как минимум найти телефон… Коннор не придумал ничего лучшего, чем осуществить недавнюю идею. Из двух более-менее приличных ресторанов его выгнали, там были свои рабочие, и непонятно откуда взявшийся бродяга был не нужен. Уже почти отчаявшись, Коннор увидел девушку, стоящую у запасного выхода из маленькой пивной и ругающуюся по телефону с собеседником. Насколько он понял, грузчики из Мексики не вышли на работу, и теперь непонятно что делать с кегами пива и лимонада, которые поставщик выгрузил у двери. Девушка, ещё немного покричав в трубку, отключилась и дрожащими руками достала пачку сигарет. Она была маленького роста, брюнетка, но чем-то невыносимо напоминала Линдси, поэтому Коннор всё же решил обратиться к ней. Сначала хозяйка недавно открывшейся забегаловки никак не могла понять, чего от неё хочет какой-то оборванец, но потом решила принять его предложение. Он просил работу и согласен был занести все кеги с напитками на склад. Глядя на этого худого и измученного человека, с трудом верилось, что он способен поднять что-то тяжелее окурка, но выбора не было. Ещё девушку удивил способ оплаты. Он просил позволить ему сделать один звонок в соседний штат. И больше ничего, не просил даже еды, хотя был явно голоден. Предложить ему было нечего, у них подавались только лёгкие закуски вроде сухариков и чипсов, и девушка согласилась на оплату. Коннора уже весьма ощутимо покачивало от голода, но есть не хотелось — организм нашёл скрытые резервы и вместе с мозгом шёл к общей цели. Поэтому двадцатилитровые кеги Дойл перетаскал играючи, а потом ещё и прибрался на складе, в виде бонуса и благодарности. Хозяйка была приятно удивлена таким рвением, окинула работника загадочным взглядом и протянула ему личный сотовый. Коннор, на секунду прикрыв глаза, стал нажимать на кнопки, прося Вселенную, чтобы за прошедшее время его абонент не сменил номер. К счастью, этого не случилось. — Хэндрикс, — прозвучало в трубке. Коннор помолчал пару мгновений и решительно выговорил: — Здравствуй, Антон. В трубке надолго замолчали, но голос психиатра был полон затаённой радости: — Коннор? Это действительно ты? — Я. Я жив. Антон, всё это время я был в плену, но сейчас смог бежать и добраться до Штатов. Но дальше сам я уже не справлюсь… — Я всё понял, — заверил Хэндрикс. — Твой подробный рассказ оставим до более удобного момента. Где ты? И чем я могу тебе помочь? — Я в аэропорту Вашингтона. У меня нет ничего, ни денег, ни документов, ни даже нормальной одежды, — Коннору почему-то было мучительно стыдно в этом признаваться, но другого выхода он не видел. — Ясно. Я вылетаю. Обратно поедем на машине, так тебе документы не понадобятся. Ты, главное, дождись меня. Дойл заверил, что это и его основное стремление, и объяснил, где он будет ждать Хэндрикса — в заброшенном ангаре на краю лётного поля. Он хотел было уже попрощаться, но не смог совладать с собой: — Антон… Как все наши? — Ты имеешь в виду свою команду? Все работают. У нас новый кейс-менеджер, я потом тебе всё расскажу. Ты хорошо сумел нас сплотить, — в голосе старшего друга угадывалась тёплая улыбка. — И Линдси… тоже работает? — Да, — Антон, как всегда, всё понял сразу и правильно. — У неё ничего не изменилось. — Спасибо, — выдохнул Коннор. — Я жду тебя… На этом моменте воспоминания прервала проснувшаяся Линдси. Они ещё долго лежали, обнимая друг друга, стараясь напитаться присутствием рядом любимого человека. Потом вместе приготовили завтрак, который был по времени ближе к обеду, выпили кофе, прогулялись в ближайшем парке. На удивление, им почти не хотелось разговаривать. Под камерами в палате было проще, так как во время беседы легче контролировать собственные реакции и выражение лица. Конечно, Морган знал об их отношениях, члены его команды тоже, и касаниями, объятиями и поцелуями их было не удивить, но Коннор и Линдси ни на секунду не забывали, что доступ к камерам есть и у Элсингера, а давать ему лишний повод полюбоваться их личными моментами не хотелось. Сейчас же они были свободны. Выйти на работу Линдси должна была только завтра — в штабе требовалась помощь, и она согласилась приезжать ежедневно на два-три часа, чтобы у них обоих оставалось время, проведённое наедине с собой. Это организовал Антон, настаивающий, чтобы Коннор хотя бы короткое время проводил без Лин, социализируясь. А сегодня они просто медленно шли рядом, держась за руки, и смотрели только друг на друга. Взгляды говорили громче любых слов, и это полное взаимопонимание прорастало в обоих, сближая и соединяя ещё крепче. Ужин они тоже сдвинули по времени и поели раньше, чем обычно. После крылышков на гриле и риса с грибами было очень уютно и хорошо, и запланированную вторую прогулку решено было перенести. Линдси предложила Коннору немного отдохнуть — она знала, что слабость досаждает ему ещё несколько дней после приступа, а прошёл всего один, да и отдохнуть у него не получилось. Коннор не сопротивлялся, он действительно чувствовал себя не слишком хорошо, поэтому уснул моментально, чувствуя прикосновение родных губ к виску. Лин улыбнулась, любуясь безмятежным выражением лица любимого. За весь день он ни разу не упомянул о своей изменившейся природе, что не могло не радовать — ей порядком надоело слышать, что она обрекла себя на любовь к не-человеку. Ещё в самом начале их встреч, после очередного подобного высказывания, она поинтересовалась, почему Коннор считает себя чудовищем. Оказалось, не только из-за сыворотки, обращающей его в «берсерка». В подсознании Дойла прочно засела мысль, что паразит, использовавший его тело как инкубатор и питательную среду, оставил изменения и в психике, именно поэтому он так легко поддаётся приступам агрессии. Потому что его психика пластична, и уже больше схожа с инстинктивными реакциями паразита, чем с сознанием нормального человека. Сегодня же ей показалось, что Коннор разрешил себе просто жить, а не прислушиваться к самому себе в поисках свидетельств проблем со здоровьем. И это придавало уверенности, что они смогут справиться с любыми трудностями. Линдси ещё раз невесомо поцеловала любимого и тихо ушла в гостиную — она хотела разобрать несколько полок в большом шкафу, забитых различным хламом. Если освободить хотя бы парочку, то туда можно будет сложить вещи Коннора, а не держать их в чемодане. Она энергично взялась за дело, и через час были свободны уже три полки, а на полу высились разнообразные пакеты, которым предстояло отправиться в мусор, и коробки с вещами для благотворительного фонда. Только на верхней полке у задней стенки шкафа лежало что-то, до чего ещё не дошли руки. За табуреткой или лестницей идти было лень, и Линдси, привстав на цыпочках, дотянулась кончиками пальцев до шуршащего пакета и стала пытаться зацепить получше, чтобы снять. И именно в тот момент, когда пальцы сжались на небольшой складочке и всё внимание сосредоточилось на неподатливом остатке содержимого полки, от двери прозвучал удивлённый голос: — Что ты делаешь? Линдси вздрогнула, инстинктивно сжала пальцы крепче и повернулась к источнику звука, но задела коленкой слишком близко стоящую коробку и, охнув, едва не упала, потеряв равновесие. Подскочивший Коннор одной рукой прижал её к себе, спасая от падения, а другой удержал содержимое разорвавшегося пакета, который Лин слишком резко дёрнула и чуть не опрокинула себе на голову. — Спасибо, — улыбнулась Линдси, отдышавшись. — Прости, я не хотел тебя испугать, — повинился Коннор, помогая ей сесть прямо на пол и укладывая рядом стопку невысоких широких коробок. — Ты не испугал, я от неожиданности вздрогнула. Слишком увлеклась. — Что это? — с любопытством поинтересовался Коннор, наблюдая, как Лин нежно проводит подушечками пальцев по сморщенному от давности картону. — Настольные игры. Их очень любила мама. Видишь, это «Монополия» тысяча девятьсот тридцать шестого года, одна из первых, изготовленных в «Паркер Бразерс», империи настольных игр. Папа отдал за неё огромные деньги, мама страшно ругалась, но любовно отреставрировала своими руками игровое поле, фишки, перепечатала правила. Самый драгоценный подарок получился, — тепло улыбнулась погруженная в воспоминания Линдси. — А это, смотри, игры, которые мама создавала сама. Вот «Длинный пазл» — мы собирали только рамку из крайних кусочков, потом не глядя делили оставшиеся детали поровну. Задачей было построить изображение быстрее соперника. Позволил другому поставить подряд три детали — выполняешь задание. Например, попылесосить в комнате, вымыть посуду, решить пять примеров. Мотивация победить была неплохой, поверь — математику я терпеть не могла. А так было даже весело. И капризничать бесполезно — сама ведь проиграла. — Интересно мама тебя воспитывала, — хмыкнул Коннор. — А это? — О, это самая полезная игра. Мама её придумала, когда я стала подростком и не особо хотела делиться своими проблемами, предпочитая молча накручивать себя. Когда она видела, что я становлюсь не такой, как обычно, всегда предлагала мне именно эту игру. Видишь, тут поле с делениями. Нужно трижды бросить кубик, посчитать среднее арифметическое, свести его к одной цифре и передвинуть свою фишку на столько делений. Если выпала картинка — выполняешь задание, они не сложные и не обидные. А если цифры — второй игрок задаёт вопросы. Тройка — отвечаешь на три вопроса, но только словами «да» или «нет». Единица — развёрнутый честный ответ на один вопрос. — Домашний вариант «Правды или Действия» для скрытных подростков, — засмеялся Коннор. — Очень полезная игра. — Согласна. Когда я подросла, тоже стала предлагать сыграть, если видела, что уже у мамы проблемы. Знаешь, она, возможно, не придумала ничего оригинального, но хорошо модернизировала уже известное. Искала новые подходы и методы. — Этому ты научилась у неё. Я всегда восхищался тем, как ты умеешь наладить контакт практически с любым человеком. И не красней, это чистая правда. Хочешь сыграть? Линдси удивлённо вскинула голову — такого предложения от самого скрытного человека она не ожидала. Но с готовностью отодвинула коробки в сторону и, осторожно расправляя заломы, расстелила рисованное поле. В конце концов, они оба хотят знать друг о друге как можно больше. Так почему бы не таким способом? Первой кости бросала Линдси и дважды кивнула, выполняя задание. Потом Коннору досталось три раза хлопнуть в ладоши. Игра как будто вспоминала свою суть, давая игрокам привыкнуть к себе и друг к другу, но вот, наконец, фишка легла на квадратик с аккуратно прорисованной единицей. Лин улыбнулась, давая разрешение спрашивать. — Когда ты поняла, что я тебе… небезразличен? По глазам Коннора стало понятно, что ради возможности задать именно этот вопрос он и предложил сыграть в игру. Но Лин и не собиралась уходить от ответа. — Наверное, во время первой же встречи, — улыбнулась она. — Ты сразу заинтересовал меня. А осознала я… Да, после расследования во Флэтворке. Ты так открыто обо мне заботился… А я хотела доказать, что способна идти за тобой, делать всё ради успеха дела. Но не справилась. Меня поразило, что ты приехал ко мне тогда ночью, успокоил, был рядом, держал за руку. Знаешь, мне долго потом это снилось, и было горько понимать, что твои прикосновения — лишь игра воображения. Я чувствовала, что ты мне не просто нравишься, но не могла открыто это показать — ведь в Управлении порицаются отношения между сотрудниками, тем более между руководителем и подчинённой. Я старалась вести себя сдержанно, но чувства иногда брали верх. А потом был Архангельск… — Линдси… — Коннор обнял её и прижался губами к виску, ловя зашкаливающий в смертной тоске пульс. — Так больно, как там, мне не было никогда, — продолжила она, с трудом выговаривая звуки дрожащими губами. — Когда начальник разбирающих завалы русских сказал, что работы окончены, но тела нет… Что оно может быть разорвано на молекулы, так как находилось в эпицентре взрыва… Там, в руинах завода, осталось моё сердце, и мне казалось, оно погибло вместе с тобой. Но потом оказалось, что ты жив. И не только жив, но и помнишь меня, хочешь быть со мной, даже любишь меня. Сбылись все мои мечты. Самые смелые, самые тайные. И я отчаянно боюсь, Коннор. Боюсь проснуться и понять, что я всё это только намечтала, нафантазировала. И это так больно… Лин, наконец осознав, что её давно стискивают в объятиях, уткнулась лицом в изгиб шеи Коннора и крепко вцепилась в его футболку, сминая ткань. Коннор поцеловал её в макушку, гладя по плечам и легонько баюкая, а потом заговорил сам: — Там, в российской лаборатории, мне часто было и больно, и страшно. Но я знал одно: в любой момент я могу закрыть глаза — и мне улыбнёшься ты. Примешь меня любого: израненного, истерзанного, сходящего с ума, потерявшего самого себя. Поймёшь, обнимешь, выслушаешь. Я отдавал себе отчёт, что это моя психика пытается оправдать происходящее, и ты в моей голове — только образ, созданный фантазией. Но я шёл к тебе. Хотел увидеть тебя, хотел… Наверное, получить оправдание за всё. Мне казалось, что будет достаточно одной встречи, одного разговора, одного прикосновения. Так странно. Я был готов к тому, что ты ушла из Управления, что счастлива с другим, что не испытываешь ко мне ровным счётом ничего. Но оказался не готов к тому, что произошло на самом деле: ты рядом со мной, принимаешь и не опасаешься меня, любишь меня. Ты меня любишь! Это больше, чем я осмеливался мечтать. И я живу в постоянном страхе, что это сон. Я столько раз видел во сне, что ты обнимаешь меня, целуешь, без страха и сомнений делишь со мной жизнь… И боюсь открыть глаза и понять, что снова принял мечту за реальность. Что ты далеко, а мне предстоят очередные опыты и испытания. И я опять и снова не смогу сказать тебе, как ты мне нужна. Ты мой воздух, моя жизнь, моя душа. Только рядом с тобой я чувствую себя свободным и достойным жить и дышать. — Мы ведь боимся одного и того же, — ответила Линдси, не глядя на любимого. — Но ещё страшнее становится, когда ты говоришь, чтобы я не привязывалась к тебе, не тратила свою жизнь на не-человека. Потерять тебя снова — мой самый большой страх. — А я его ещё и усугубляю, — медленно договорил Коннор, понимая, что до него желает донести Лин. — Обещаю, что постараюсь как можно реже огорчать тебя этими словами. Линдси посмотрела прямо в его глаза, провела кончиками пальцев по скуле, пригладила поседевшие волосы на висках, обхватила лицо ладонями. — Просто помни, что я всегда приму тебя, каким бы ты ни был. Мне всё равно, что делал ты и что делали с тобой. Коннор спрятал лицо в её волосах и прошептал, произнося слова, идущие от самого сердца: — Сквозь все препятствия я шёл к тебе. И дошёл вопреки всему. Ты — лучшее, что случилось со мной в жизни. — Я люблю тебя, — шепнула в ответ Линдси, приникая к его груди и сохраняя значимые мгновения в самой глубине любящего сердца. *** Вечер они решили скоротать за просмотром фильма. Выходить никуда не хотелось, в ближайшем кинотеатре что-то интересное анонсировали только на завтра, да и просто снова хотелось побыть только вдвоём. За целый день, проведённый вместе, так и не получилось утолить жажду общения, и они устроились на диване в гостиной, взяв стаканы и сок. Коннор сидел, откинувшись на спинку, а Линдси, по давней привычке, пристроила на край журнального столика диванную подушечку и положила на неё ноги. Для Коннора было сюрпризом и даже каким-то откровением то, что она не любила домашнюю обувь и дома ходила только босиком. Вот и сейчас, почему-то стесняясь смотреть ей в лицо после дневных откровений, он незаметно рассматривал крепкие икры, изящные щиколотки и тонкие пальцы с ярким лаком на ногтях. Это было одно из её личных средств немного расслабиться и выразить индивидуальность: на руках она красила ногти в максимально естественный цвет, а на ногах в яркий, и, хоть не видный, он придавал ей уверенности. Как и эротичное бельё, надетое под строгой офисной одеждой, давало ощущение женственности. Коннор не знал, что это был способ поддерживать образ сильной женщины, но сейчас, вспомнив, как увидел её утром в чёрно-фиолетовом комплекте, почувствовал неловкость. Нестерпимо хотелось коснуться. Но… не надоели ли ей его руки на её коже? Он скрипнул зубами и наклонился к столику, разливая сок. — Тебе не холодно? — спросил он, протягивая стакан и кивком показывая на её босые ноги. — Я привыкла, — тепло улыбнулась Линдси и смешно пошевелила пальцами. — Знаешь, за целый день ноги устают от обуви, даже если она удобная. От каблуков — тем более. А отсутствие домашней обуви — повод расслабиться и самый лучший естественный массаж. — Может, тебе будет приятен и искусственный? Можно? С этими словами Коннор поднял подушку и перенёс её себе на колени, пересев так, чтоб Лин было удобнее. Он коснулся ее ступни и охнул: — Совсем ледяные! Давай разотру и согрею. Линдси почувствовала, как защипало глаза. Ноги у неё всегда были холодными, с самого детства. Она давно привыкла. Но только Коннор касался её так заботливо и бережно, как будто в ней одной таился весь смысл его жизни.