Вопреки всему

Линдси стояла у прочного стекла в наблюдательной комнате и, закусив губу, смотрела на «саркофаг», как называли усовершенствованную капсулу обследования лаборанты. По внешнему краю бегали красные огоньки, означавшие, что камера работает и лучше к ней не приближаться. — Как ты? — прозвучал за спиной знакомый голос, отчего Лин едва не вздрогнула — настолько глубоко погрузилась в мысли. — Я? В порядке, — ответила она беззвучно подошедшему Антону. — Не меня же исследуют. — Беспокоишься? — Конечно. Коннор говорил, что еще в российской лаборатории от наркоза отходил тяжело. Как бы это исследование, даже необходимое, не отбросило назад. Он может решить, что многое из произошедшего — всего лишь сон. И снова отступить. — Тебе это надоело? — понимающе спросил Хэндрикс. — Не отрицаю, — Линдси мимолётно взглянула на Антона. — Я видела его в любом состоянии, даже вошла в палату в разгар приступа. Он мне ничего не сделает, уверена. И Коннор это знает. Но перестраховывается, боится однажды сорваться. И постоянно напоминает о том, что он — не то, что нужно такой, как я. Так что да, именно это мне надоело. Качели убивают. — А если бы он захотел, ты бы осталась с ним на всю жизнь? Зная, что по сути он — бомба замедленного действия? — Антон был уверен в ответе, но ему нужно было подтверждение. Линдси посмотрела на Хэндрикса. Для него был нехарактерен такой интерес к межличностным отношениям, но раз он спрашивает — значит, это нужно. Она не привыкла ставить под сомнение вопросы штатного врача и близкого друга. — Да, я ведь и так рядом. Особенно если бы он смог немного легче относиться к происходящему. Даже у нормального человека бывают срывы, когда переполняется чаша терпения, а Коннор вполне способен себя контролировать и не допускать этого. И если бы он принял свои особенности и попросил остаться с ним — я бы была счастлива… Последние слова она договаривала автоматически — на капсуле вместо красных загорелись синие огоньки, что означало окончание цикла исследования и начало процесса пробуждения объекта. Линдси сжала губы и подалась вперёд, как будто желая убедиться с достаточно внушительного расстояния, что с Коннором всё в порядке. — Хочешь к нему? — мягко спросил Хэндрикс. — Очень. — Думаю, твоё присутствие — это самое главное, что нужно Коннору, и вообще, и конкретно сейчас. Иди. Лин резко обернулась, но Антон уверенно повторил: — Иди. Тебе — можно. Не тратя время на бессмысленные вопросы, Линдси устремилась в лабораторию, стуча каблуками и на бегу натягивая халат, который в последний момент сунула ей в руки улыбающаяся Клэр. Дыхание она смогла перевести, лишь замерев перед толстой бронированной дверью и дожидаясь, пока лазер считает параметры, а система подтвердит доступ. На капсуле уже светились изумрудные огоньки, показывая, что можно убрать крышку и разрешить исследуемому встать. Она так и сделала — подняла лёгкую, но прочную матовую крышку и присела на бортик, взяв в свои ладони пока ещё безвольную руку Коннора. Она легонько поглаживала кожу и терпеливо ждала полного пробуждения. Оно обещало быть сложным.

***

Коннор всей душой ненавидел выход из наркоза. Обычно ему «снились» реалистичные красочные сны, и пробуждение становилось настоящей пыткой. В самом начале исследований в России он несколько раз даже проваливался в приступ, осознавая, что увиденное и прочувствованное — всего лишь сон, а ему снова предстоит безрадостная реальность. Потом, постепенно, научился извлекать пользу даже из своих видений — обычно он видел Линдси, и некоторые из «картинок» развивал в целые часы общения с ней, что помогало запасаться воспоминаниями, пусть и с приставкой -псевдо. Сейчас он чувствовал, что его руку ласково поглаживают женские пальцы, и не торопился открывать глаза. Таких реалистичных тактильных галлюцинаций у него ещё не было, объятия и поцелуи быстро подёргивались дымкой забвения, и он стремился насытиться, напитаться ощущениями, чтобы потом из них черпать силы для борьбы с окружением и самим собой. Как ни странно, ощущения касаний не таяли, а становились всё более настоящими. Коннор попытался успокоиться и разложить мысли по полочкам. Его видения были такими яркими и живыми… Как он бежал и добрался до Вашингтона, где его встретили Антон и Линдси. Как вернулся в свою жизнь и снова стал руководителем выездной группы. Как вошёл в номер Линдси, чтобы задать намертво стёршийся из памяти вопрос. Как пришёл к ней следующей ночью уже за другим ответом и остался до утра, обнимая обретённое счастье и отчаянно пытаясь не уснуть, чувствуя её дыхание и стук сердца лучше, чем свои. Как они вместе тренировались или разговаривали в особой палате медицинского корпуса Управления. Как жили вместе целую неделю, и он в любую секунду мог обнять её и почувствовать тепло и нежность любимой женщины. На миг нахлынуло отчаяние, и захотелось опять вернуться в наркотический дурман, если всё увиденное — только сон. Но нужно было «просыпаться», ему никогда не давали прийти в себя полностью. Коннор открыл глаза и в первую секунду подумал, что сон продолжается. Ему улыбалась сидящая рядом Линдси и ласково поглаживала его пальцы. В голове вспышками промелькнули воспоминания, и он начал осознавать, что она действительно рядом, и это не сон. — Линдси, как ты здесь… — Антон разрешил. Сказал, что моё присутствие может быть тебе нужно. — Он прав. Мне нужна ты. Всегда… Коннор, ещё слабо и неуверенно, попытался приподняться, но Лин, угадав его движение, подалась вперёд и коснулась его губ своими. Поцелуй был невероятно нежным, и Коннор осознал, что никогда раньше не приходил в себя так быстро. — Я с тобой, Коннор. Буду столько, сколько нужно. В памяти вспыхнуло ещё одно воспоминание. Нужно решаться. Сказать о своём желании и дать ей возможность принять решение. Если она согласится, то больше никогда не упоминать об опасности, которую он представляет — Коннор прекрасно понимал, как раздражают Линдси такие фразы. — Лин, а ты согласилась бы быть со мной всегда? — Я ведь и так с тобой, — с ноткой удивления отозвалась Линдси, явно не поняв вопроса. Она не играла, это было видно, просто действительно не уловила скрытый подтекст. Коннор медленно выдохнул и с трудом сел. С ней нельзя юлить. Она должна понимать, на что идёт. — Да, ты со мной. Всегда, постоянно. И это просто прекрасно. Но… Я хочу большего. Линдси, я прошу тебя стать по-настоящему моей. Я напомню тебе, что могу никогда не излечиться… Подожди, не перебивай. Знаю, эти напоминания тебя раздражают и ужасно надоели. Но позволь мне обрисовать полную картину. Я не знаю, смогу ли работать и обходиться без твоего сдерживающего влияния в обычной жизни. Уж точно не смогу подарить тебе ребёнка. Возможно, я проживу ещё пару лет, а может быть, три-четыре десятилетия. Знаю, что такой человек — не лучший выбор для тебя, и с моей стороны эгоистично тебя просить. Но… С тобой я узнал, что такое свобода. Ты нужна мне, необходима, и именно твоё присутствие делает меня свободным и счастливым. И больше всего на свете хочу назвать тебя своей женой. Я прошу тебя всё взвесить. И не бояться говорить честно. Я приму любой твой ответ. Ну вот, он это сказал. Но почему Линдси так улыбается?.. — Коннор, каждый раз, когда ты говоришь, что я тебе нужна, это согревает меня и немного сильнее убеждает, что я смогу быть рядом с тем, кого люблю. Ты ни единым словом не упрекнул меня в том, что я бросила тебя там, на заводе, по сути, предала. Да, помню, ты сам отдал приказ уходить, но всё же я должна была ослушаться и хотя бы постараться вытащить тебя оттуда. Но сейчас речь не об этом. Ты знаешь, что мне не нужно ничего, только быть вместе с тобой. Всегда. Лучше всего — ещё минимум четыре десятилетия, а лучше — пять. И если наши желания так совпали… Да, я согласна. Я стану твоей женой. Коннор осознавал её слова и почти физически чувствовал, как его очень медленно заполняет ощущение безграничного, ни с чем не сравнимого счастья. Она согласна. Его мечта сбывается… Он протянул руку и коснулся подушечками пальцев её щеки, уже не в силах сдержать улыбку, и Лин улыбнулась в ответ. Коннор притянул её к себе, и… закричал, хватаясь за голову. Мозг прошило раскалённым прутом, все теории избавления от нанитов выветрились из памяти, осталась только алая пелена жуткой, всепоглощающей боли. Сознание не гасло, но он не чувствовал ничего окружающего — сигналы от рецепторов просто не доходили до мозга, сгорая по пути в алом костре. Растерявшуюся Линдси сначала просто оттолкнули от упавшего обратно Коннора, а потом подоспевший Питер вывел её из лаборатории. Через толстое стекло из наблюдательной она видела суетящихся лаборантов и отдающего распоряжения Хэндрикса, который усилием воли держал себя в руках. По его губам она прочитала «второй этаж», и поняла, что Антон решил подстраховаться — на втором этаже медицинского корпуса Управления были палаты интенсивной терапии и реанимационное оборудование, которое можно было пустить в дело, если не останется другого выбора. Линдси помнила их разговор и теорию, что любое искусственное вмешательство может восстановить наниты, но проверку на практике никто не собирался доводить до абсурда — если станет вопрос жизни и смерти, в ход будет пущено всё, чтобы сохранить Коннору жизнь, пусть даже с восстановленной армией нанитов в голове. В конце концов, справлялись же они на протяжении нескольких месяцев. Справятся и дальше. Главное — чтобы Коннор был жив. Она не выдержит, если придётся потерять его ещё раз… Заставить Линдси отойти от палаты Коннора дальше, чем на три метра не смог бы никто. И никто даже и не пытался. Сердобольный Питер принёс ей раскладной стул, а Антон, не имеющий права отвлекаться от Коннора, всё же сумел организовать младший медицинский персонал, и Линдси принесли воду, термос с кофе и какую-то еду. И уже почти сутки она сидела в коридоре второго этажа, мучаясь чувством вины. Она отчаянно хотела помочь любимому, но в палату реанимации её не пускали. Поэтому Лин ничего не оставалось, как сидеть в коридоре, ловить крупицы сведений от бегающих туда и сюда лаборантов, и мрачно радоваться, что палата звукоизолирована, и крики и стоны боли слышны только тогда, когда открывается дверь, впуская или выпуская очередного человека. Как Коннор ни старался сдерживаться, боль была слишком сильна, и пока побеждала. Хэндрикс всё это время почти не отходил от Коннора. Помочь он ничем не мог, но хотя бы следил за показателями и не давал никому из помощников «облегчить страдания» уколом лекарств, хотя никто и не пытался. Антон верил, что теория Эксона о том, что наниты могут самовосстанавливаться благодаря попаданию в тело человека чего-то искусственного — верна. И очень не хотел, чтобы все испытанные мучения оказались напрасными. Он не доверял никому, кроме себя, хотя его сердце обливалось кровью, когда он смотрел на измученного Коннора, который уже просто лежал и иногда вздрагивал и стонал от очередного спазма. Ещё через двенадцать часов Хэндрикс сдался. Он едва не потерял сознание от напряжения и усталости, снимая очередные показания, и согласился отдохнуть в комнате персонала, оставив вместо себя Клэр. Антон попытался настоять на отдыхе и для Линдси, но она смерила его таким взглядом, что Хэндрикс против воли замахал руками. — Хорошо, хорошо! Я всё понял. Но учти, когда Коннору станет легче, он будет злиться на нас обоих, из-за того, что ты не отдохнула. Знаешь же, что твоё самочувствие для него — самое главное. — Знаю, — устало улыбнулась Линдси. — Конечно, знаю. Но я не могу уйти, Антон. Может, если бы он уснул, смогла бы и я, но не сейчас. Коннор никогда не чувствовал себя настолько ужасно. В жизни он пережил и перетерпел много боли. Однажды в детстве провёл почти полгода в больнице после сложного перелома ноги. В подростковом возрасте на спор залез на крышу трёхэтажного корпуса и сорвался, провисев пару часов вниз головой, пока не приехали спасатели. Ещё получал множество травм как во время службы, так и работая в Управлении. Самой тяжёлой была та, полуторагодовой давности, когда развивающийся в человеческом теле паразит питался его плотью. Но даже тогда, в феврале девяносто седьмого, он мог скрывать болевые ощущения и толково руководить расследованием. А сейчас голова болела настолько сильно, что он не мог связно произнести несколько звуков, чтобы спросить о Линдси, которую не видел рядом с собой в те редкие секунды, когда ему удавалось сфокусировать зрение. Антон спал уже почти четыре часа, и всё это время заменявшая его Клэр Дэвисон провела в сомнениях. Она мучилась вопросом: правильно ли будет нарушить распоряжение главного врача и сделать то, чего он категорически просил не делать. В любом другом случае такие мысли даже не посетили бы её голову, но сейчас Клэр смотрела на бывшего руководителя и понимала, что больше так не может. Обычно ей легко было быть беспристрастной, но не сейчас. Помимо воли доктор Дэвисон оказалась одной из тех, кто наблюдал всё с самого начала. Чувства Линдси к Коннору не были тайной ни для кого, хотя она сама отнюдь не стремилась их демонстрировать. Но по сияющим глазам Лин всё становилось понятно и так. Клэр и сама симпатизировала Дойлу, но её эмоции вполне укладывались в рамки рабочего процесса, и, как человек, не вовлечённый в ситуацию, она видела и тщательно скрываемую симпатию Коннора к Лин. Клэр иногда даже подшучивала над коллегой, но в глубине души не понимала, чего эти двое так тянут. Понятно, что служебные романы в Управлении не приветствовались, но мало-мальски наблюдательному человеку сразу становилось ясно, что Дойла и Доннер связывает не банальное желание разделить постель на некоторое время. В эмоциях обоих были сила, глубина и удивительная чистота, свидетельствующие о серьёзности чувств. После случившегося в Архангельске Клэр было больно смотреть на Линдси. Потерять любимого человека, не обретя его — редко что окажется страшнее и болезненнее. А после чудесного возвращения, став работать под началом Хэндрикса в проекте реабилитации Коннора, она и вовсе радовалась за них, видя постепенное сближение двух любящих сердец. И сейчас ей было странно не позволять Линдси находиться рядом с Коннором в такой сложный период. Антон популярно объяснил, что Лин может не выдержать мучений любимого человека и попытаться дать ему лекарство. Но Клэр догадывалась и о том, о чём умолчал руководитель проекта. Хэндрикс опасался, что присутствие Линдси может повлиять на организм Коннора как большая доза обезболивающего препарата. И это могло привести к двум финалам. Либо наниты, получив искусственную стимуляцию, восстановят популяцию и влияние на головной мозг, либо ассоциация замкнётся окончательно и Коннор будет ещё сильнее одержим любимой женщиной, что негативно скажется на их дальнейших отношениях. Но Клэр видела ещё один вариант развития событий. Мощная волна положительных эмоций от присутствия рядом любимой поможет окончательно избавиться от нанитов, и Коннор осознает, что справился с ними сам, без помощи извне. Этого будет достаточно для развития здоровых отношений между двумя взрослыми людьми. Но глубокое уважение к Антону не давало Клэр просто так откинуть его рекомендации. Она перевела взгляд на Коннора. Он был в сознании, но не спал уже почти двое суток, всё это время мучаясь от страшной боли. Он уже был на границе реальности, и только с трудом дышал и иногда стонал сквозь стиснутые зубы. Клэр подошла ближе, и ей показалось, что измученный Коннор выдохнул имя Линдси. Сердце сжалось, и все тревоги о будущем показались вдруг очень мелкими по сравнению с происходящим. Какая разница, что будет потом, которое может и не наступить, если он не справится? Всё это помогло откинуть сомнения, и Клэр осторожно и почти беззвучно приоткрыла дверь в коридор. Линдси сидела, сложив руки на коленях и опустив на них голову. Она не могла спать, хотя глаза уже жгло, а мысли путались. Ей казалось, что если она уснёт, случится что-то непоправимое, а пока она сидит рядом с палатой и шепчет то ли просьбы, то ли молитвы, Коннор будет жить. Иногда мозг как будто окутывало пеленой, из которой она выныривала с колотящимся сердцем и на цыпочках подходила к двери в надежде ничего не услышать — если в палате тихо, значит, изменений к худшему в состоянии Коннора не произошло. Но очередной раз из состояния полуяви её выдернул тихий звук открывшейся двери. На пороге стояла Клэр с прижатым к губам пальцем. Линдси почувствовала, что её охватывает ужас, но Дэвисон, увидев смертельно побледневшую коллегу, прошептала: — Он без перемен. Если ты в состоянии держать себя в руках, я тебя впущу. Только не плакать, громко не разговаривать и не шуметь. Лин активно закивала и подошла к двери, взяв туфли в руки. Клэр внимательно на неё посмотрела, убеждаясь, что возможность войти, видимо, позволила Лин взять себя в руки, она снова была собрана и почти спокойна. Дэвисон, мысленно попросив у Антона прощения, посторонилась, пропуская Лин внутрь. — Только тихо, — на всякий случай повторила Клэр, но Линдси ни в коем случае не собиралась шуметь. Она вошла в палату и едва ли не на цыпочках приблизилась к кровати. Коннор лежал на животе, спрятав лицо в сгибе локтя. Лин понимала, что изматывающая боль и невозможность отдохнуть сильно повлияли на него. Он находился на самой границе беспамятства и яви, и едва ли пришёл бы в себя, даже увидев её. Но Линдси и не собиралась тормошить Коннора или как-то ещё сильно воздействовать, опасаясь усугубить состояние. Она просто молча опустилась на колени рядом с кроватью, боясь даже коснуться любимого. Он тяжело, с хрипением дышал и иногда тихо, сквозь зубы, стонал. Лин было ужасно больно. За него, за все муки, что он перенёс, за боль, которую она не в силах прекратить. Она подавила всхлип, но, видимо, всё же выдала себя дыханием или движением. Коннор едва слышно простонал её имя. Линдси вздрогнула, прислушиваясь. Она не была уверена, что не выдаёт желаемое за действительное, но через несколько секунд снова донеслось невнятное: «Лин…» Он хотел её видеть. Даже не помня себя от боли, помнил о ней! Она вспомнила, как Коннор, неловко отводя глаза, говорил о том, что именно её образ помогал ему выдерживать эксперименты в российской лаборатории. Помимо психологических, там было много и болезненных физически, но даже от боли его спасали фантазии о разговорах с ней, о касаниях и объятиях. Прикасаться она сейчас опасалась, но говорить ведь могла. Может, её голос и сейчас хоть немного ему поможет? Линдси перевела взгляд на Клэр. Та сидела достаточно далеко, да и была занята регистрацией показаний с датчиков. Решив, что коллега ничего не услышит, а если и услышит, то тактично промолчит, Лин придвинулась ближе, едва не касаясь губами растрепавшихся волос Коннора. Её голос был тише шёпота, тише его затруднённого дыхания. — Коннор, — Линдси не звала любимого, побуждая к действиям, она просто хотела выразить свою любовь и поддержку, — милый, я здесь. Я рядом с тобой. Прости, что заставила ждать. И что ничего не могу для тебя сделать, — Лин замолчала на несколько секунд, справляясь с голосом, и продолжила: — Коннор, я не могу потребовать дать тебе обезболивающее. Помнишь, мы говорили, что тебе нельзя лекарства. Ты должен сам справиться с этой болью. Суметь подавить. Перетерпеть. И ты будешь здоров. Я могла бы сказать, что мне всё равно, будут ли в твоём теле наниты или нет, но это не так. Мне важно, чтобы ты был свободен. От всех, кто так или иначе пытался управлять тобой. Мне важно, чтобы ты был здоров. Не для меня, я в любом случае буду твоей, навсегда. Я хочу, чтобы ты был здоров для себя самого. Чтобы не чувствовал себя скованным или ограниченным, не допускал мысли, что можешь быть чего-то или кого-то недостоин. Чтобы жил полной жизнью, имея возможность испытывать весь спектр эмоций, свойственный человеку, и не опасаться постороннего влияния. Ты сможешь, я уверена. Потерпи немного, любимый. Пока Лин проникновенно шептала, дыхание Коннора стало тише. Воодушевившись этим, она осторожно, едва заметно коснулась напряжённых плеч. Ничего не изменилось, но Линдси показалось, что сведённые судорогой боли мышцы неуловимо расслабились, и она погладила плечи, чуть задержав ладони на спине. Тревожно пискнул какой-то датчик, и Линдси испуганно убрала руки, но Клэр шёпотом попросила её продолжать. — Странно, но пульс слегка замедляется, приходит в норму, — шептала доктор Дэвисон, но Лин почти не слушала. Она нежно касалась плеч, гладила спину, легонько надавливала на шею. И с радостью чувствовала, как расслабляются мышцы, как тело становится пластичным, а не возведённой пружиной, и как выравнивается дыхание Коннора. Она отважилась коснуться волос и снова услышала тихий стон, но было понятно, что это выражение облегчения, а не боли. Это воодушевило и прибавило нежности и осторожности, и Линдси продолжила ласковые поглаживания, чередуя их с мягким надавливанием. Клэр быстро фиксировала показания множества датчиков и радовалась — по всему было видно, что боль стихает. Что бы ни делала Линдси, это помогало. Лин, продолжая тактильное воздействие, склонилась совсем близко и снова очень тихо что-то прошептала. Индикаторы молчали, и она продолжила шептать, перемежая слова любви с обещаниями. — Он спит, — шепнула подошедшая Клэр. — Это замечательно, после почти двух суток без сна. Значит, боль немного утихла. — Я рада, — отозвалась Линдси, не прекращая перебирать волосы любимого совсем уж неуловимыми жестами. — Клэр, почему ты решила впустить меня? Ведь Антон… — Антон перестраховывался, — махнула рукой Клэр. — Он считал, хотя и не говорил вслух, что если ты поможешь купировать боль, это привяжет Коннора к тебе окончательно. А вот я рискнула, невыносимо было смотреть, как он мучается. И что-то мне подсказывает, что ты не будешь возражать против очередной привязки. — Спасибо тебе, — Лин подняла голову и посмотрела коллеге прямо в глаза. — Не думаю, что я смогла чем-то воздействовать. Просто побыла рядом. Коннор сумел сам мобилизовать внутренние ресурсы. — Он сильный, — кивнула Клэр, радуясь, что успокаивать Антона будет не она одна. — Сильный, — подтвердила Линдси, снова опуская взгляд. — Все считали и считают его таким. Даже сейчас. А ведь каждому сильному человеку нужен тот, с которым можно побыть слабым. И если Коннор видит такого человека во мне — я буду только рада помочь ему обрести равновесие. *** — Что здесь происходит?! Вырвавшемуся у Антона Хэндрикса шипению позавидовала бы любая змея. Возвращаясь в палату Коннора после нескольких часов отдыха, Антон только обрадовался, не увидев рядом с дверью Линдси. Он посчитал, что её тоже уговорили прилечь, и она спит в соседней палате. Но к тому, что увидел, войдя к Коннору, готов не был. Лин сидела у кровати на брошенной на пол подушке и спала, положив голову на локоть Коннора. Дойл тоже мирно спал, зарывшись лицом в волосы Лин. Их пальцы были переплетены, казалось, они даже дышат в унисон. — Не буди их, — прошептала Клэр, откладывая книгу. — Они… — Я вижу, — всё же понизил голос Хэндрикс. Не заметить облегчения состояния Коннора мог только слепой. — Но я же просил… — Антон, ругаться уже поздно, — тихо проговорила открывшая глаза Линдси. — Мы ничего не давали Коннору. Он сам поборол боль. — Если бы Клэр не впустила Лин, мне бы это не удалось, — голос Коннора прозвучал хрипло и надтреснуто, глаза слезились и болели, но ему определённо было лучше. — Ладно, — проворчал Антон. — На распоряжения главного по проекту все хором начихали... Но может, оно и к лучшему. Но, Коннор, сегодня тебе нужно как следует выспаться, а завтра тебя ждут все возможные проверки. Надо же понять, остались ли ещё наниты в твоём организме. А сейчас все свободны. Линдси, езжай домой. Клэр, на тебе все бумаги. — Хорошо, Антон. Мы не спорим. Линдси, коротко поцеловав Коннора в щеку, поднялась на ноги, но он крепче сжал её руку, вынуждая наклониться к нему снова: — Лин, пожалуйста, не садись за руль. Ты устала, не выспалась и не сможешь полноценно следить за дорогой. Вызови такси, иначе я буду волноваться. Лин, кивнув в знак согласия, торопливо вышла, едва не забыв снятую обувь. Даже едва придя в себя после длительного болевого шока, Коннор в первую очередь заботился о ней. И это трогало её до глубины души. В итоге, Коннора отпустили домой только через три дня. Всё это время они не виделись, что было одним из жёстких условий. Линдси пыталась передавать записки, приготовленные ею блюда, просто устные сообщения, но максимум, что доходило до Дойла — скупая информация об очередном её визите. Коннор знал, что Лин приходит часто, но терпел вынужденную блокаду. Он выматывался полностью, проходя все возможные обследования, сам желая узнать, здоров ли. Но, наконец, все проверки закончились. Антон подтвердил, что Дойл полностью вылечился, и в его теле нет нанитов, которые могли бы снова влиять на мозг. И Коннор, осознав это, впервые ощутил, что по-настоящему свободен. И жив. Линдси тоже обрадовалась долгожданному известию. Антон запланировал выписку на вечер, и она приехала в Управление только для того, чтобы загрузить выполненные отчёты и забрать Коннора. — Я думал, Элсингер не захочет нас с тобой терпеть даже лишние несколько часов. И пригласит прямо сегодня написать заявления, — усмехнулся Дойл, когда они поднимались к квартире. — По всей видимости, его сегодня вообще не было на работе, — улыбнулась Линдси. — Я отдавала в его приёмную документы. И там все в растерянности… Он просто не приехал, и дозвониться никто не может. Так что у нас всё впереди. Но я даже рада, что сегодня его не пришлось видеть. Не хотелось портить такой чудесный день. С этими словами Линдси открыла дверь и первая вошла в квартиру. — Да, я согласен. Не хотелось портить день окончательного выздоровления общением с Фрэнком, — хмыкнул Коннор, входя следом и привычно помогая Линдси снять полушубок. В её квартире он чувствовал себя дома, с ней были связаны счастливейшие моменты его жизни. — И не только это, — Линдси следила глазами за Коннором, который, повесив её верхнюю одежду, раздевался сам. — Что ты имеешь в виду? Вместо ответа Линдси подошла вплотную, обняла слегка удивлённого любимого и коснулась его губ своими в нежном и целомудренном поцелуе. — С днем рождения, родной! Коннор замер. Он даже не вспомнил, что сегодня седьмое декабря. И не подозревал, что Линдси знает о его празднике — доступа к личным делам руководителей у неё не было, а он дату собственного рождения праздником не считал и не афишировал. — Идём, — улыбнулась Линдси и потянула растерявшегося Коннора за собой. — У меня большие планы… Пока Коннор принимал душ и переодевался, Линдси успела накрыть журнальный столик в гостиной. Для человека, вынужденного снова три дня питаться заказной едой, стол выглядел великолепно, а запахи стояли просто умопомрачительные. Сейчас там находились три разных салата, мясная и сырная нарезки, мелкие закуски и сок — алкоголем ему всё же советовали не злоупотреблять, и Коннор решил от него отказаться полностью. Линдси последовала примеру, поддерживая любимого человека во всём. Когда они утолили первый голод, Лин подала горячее — стейки и пюре, к которому Коннор пристрастился в России. Она немного изменила рецепт и опасалась, что блюдо не получилось, поэтому за реакцией следила с замиранием сердца. Это оказалось напрасным, так как Коннор, судя по выражению лица, ничего вкуснее никогда не пробовал — он ел с удовольствием, наслаждаясь содержимым тарелки. Потом Линдси включила музыкальный центр и они танцевали под тихие мелодии, а вернее — просто покачивались в такт, обнимая друг друга и периодически целуясь. Коннор, который с далёкого детства терпеть не мог толпы приглашённых людей на любом празднике, наконец поверил, что и день рождения может быть счастливым днём, если за его организацию берётся человек, знающий предпочтения виновника торжества. — Спасибо, милая, — с чувством сказал Дойл, когда они снова сели, чтобы немного отдохнуть. — У меня никогда не было такого потрясающего праздника. Это и неудивительно — ведь я никогда не отмечал его с тобой. Линдси улыбнулась и протянула Коннору большой подарочный пакет. — Это ещё не всё. Теперь настал черёд подарков. Коннор покраснел — его самым главным подарком в жизни была эта женщина, которая так сильно и трепетно любила его. Но он понимал, что примет всё — она же от чистого сердца. Подарки оказались великолепными: два галстука и зажим к ним, запонки и годовой абонемент в любой тренажёрный зал популярной в городе сети. Эти залы росли со скоростью грибов после дождя, даже возле дома Линдси их было минимум три. Она знала, что Коннор привык к постоянным нагрузкам, и ему понравится такой сюрприз. Он действительно был в восторге. И, прочитав сертификат, потянулся обнять и поцеловать любимую. Она везде попала в яблочко, Коннор действительно был счастлив. Поцелуй затянулся, из благодарного став страстным. Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, у Линдси припухли губы, а Коннору стало некомфортно в надетых домашних штанах, несмотря на то, что они были мягкими и свободными. — Линдси, — хрипло проговорил он, и она, как будто почувствовав, скользнула ближе, опустилась на его колени и обняла крепче, целуя снова. На этот раз поцелуй длился ещё дольше, и прервался, только когда от недостатка кислорода стало темнеть в глазах. Коннор тяжело дышал, прижавшись лбом к лбу Линдси, и чувствовал, как её ласковые ладошки гладят его плечи и спину. Он удивлялся. Всегда будучи инициатором, главным, доминантой, сейчас ему хотелось покориться, отдаться на волю любимой женщины, расслабиться и слушаться, плавая где-то на грани сознания. Он хотел просто обнимать её, целовать, ласкать, но натянувшаяся ткань брюк недвусмысленно сигнализировала, что только поцелуями и ласками не обойтись, и брать на себя инициативу тоже придётся. Но, может, чуточку позже, потому что сейчас Линдси уже приподнимает его футболку и ласкает покрывшуюся мурашками страсти кожу на спине. А ему снова хочется исступленно её целовать… Губы снова встретились, а его руки, как будто зажившие своей жизнью, оказались под подолом её домашнего платья. Пальцы осторожно скользили по бёдрам, гладили ягодицы, касались мышц живота, отчего Лин выгибалась и тихо стонала, не прерывая поцелуя. Он уже тянул платье вверх, желая насладиться видом обнажённого тела любимой, на котором для него не было запретных мест. Он обожал изучать её руками, кончиками пальцев, губами, языком. И стоны были высшей наградой, когда она забывала обо всём, кроме находящегося рядом мужчины, и помнила только его имя, которое выдыхала с таким чувством, что он окончательно терял голову. Платье полетело на пол, а за ним — его футболка, моментально сдёрнутая Линдси. Как Коннор оказался ещё и без брюк — он и сам не помнил, в памяти отложились только обжигающие ладони и снова приятная тяжесть тела любимой. Лин уже целовала его шею, а руки путешествовали по плечам и груди, то ласково поглаживая, то надавливая ноготками. Коннор запрокинул голову, упираясь затылком в спинку дивана, и хрипло дышал, иногда срываясь в стон. Под его руками сминалось плюшевое покрывало, которое Лин набросила на диван, когда накрывала стол. Она добралась уже до груди, прокладывая дорожку поцелуев от ключиц вниз. Тёплые губы накрыли его сосок, до него дотронулся кончик языка, и Коннор не сдержал особенно громкий стон, возвращая руки на бёдра Лин — желание чувствовать её становилось непреодолимым. Линдси же продолжала играть с его сосками, то ласково и нежно касаясь языком, то осторожно пуская в ход зубы, и от этого контраста в голове Коннора взрывались и рождались заново звёзды. Он мог только хрипеть или стонать, обнимая её, и мечтать, чтобы эта сладкая пытка никогда не кончалась и поскорее закончилась. Лин подняла голову, тоже дыша громко и шумно, и Коннор потянулся её поцеловать. Она позволила, но когда он оторвался от губ и стал спускаться ниже, отстранилась. Коннор распахнул глаза, но не увидел в её лице неудовольствия или неудобства. Она просто хотела другого. — Сегодня моя очередь, — выдохнула Линдси, с трудом вспомнив, как произносить слова. — Не останавливай меня, пожалуйста… Она снова поцеловала его, но довольно быстро оторвалась от губ и двинулась вниз. Соски затвердели в ожидании ласки, и Лин уделила им внимание, поочерёдно втянув в рот каждый и дразняще касаясь языком. Она полностью сосредоточилась на ласках, применяя и то, что ему нравилось, и пробуя что-то новое, прислушиваясь к реакции. Коннор был немного удивлён просьбой не останавливать, но все его ощущения снова сосредоточились на действиях любимой, заставляя забыть посторонние мысли. Он хотел подчиняться, и ему дали такую возможность. Линдси оторвалась от ласки груди, мимолётно поцеловала Коннора в губы и соскользнула с него, опускаясь на пол. Она положила руки на его колени, решительно разводя их и устраиваясь между. Коннор встрепенулся, но прочитав в её глазах уверенность, немного расслабился. Она легко сжала в ладони его член, и провела ею по всей длине. В ответ раздался протяжный стон, и Коннор непроизвольно съехал чуть ниже, уже не сидя на диване, а полулёжа, давая ей полный доступ. Лин, не удержавшись, коснулась сомкнутыми губами головки, и в новом стоне прозвучала просьба. Но она не собиралась делать всё быстро. Мужчины ведь тоже умеют получать удовольствие от процесса, а не только от финала. Продолжая мягко поглаживать напряжённый член, Линдси коснулась губами живота. Мышцы пресса непроизвольно сократились, но её было не остановить. Она покрывала лёгкими, невесомыми поцелуями его тело, то спускаясь по животу ниже и быстрее двигая ладонью, то снова поднимаясь выше и гладя член нарочито медленно. Коннор задыхался он пронизывающих его тело волн наслаждения, без слов умоляя остановиться и не останавливаться. Лин стала чертить на его животе одной ей понятные фигурки кончиком языка, иногда дуя на влажные дорожки. Коннор застонал громче, ему явно нравилось происходящее, но он пока ещё осознавал реальность и себя в ней. А Линдси хотелось увести его туда, где забывают обо всём, только наслаждаясь прикосновениями. Она опустила голову и накрыла губами головку, сорвав с губ Коннора самый громкий стон. Она осторожно вбирала его член глубже, помогая себе одной рукой, а другой обнимая его за бедро. Коннор выгибался и стонал, пытаясь выговорить её имя, но сбивался и начинал заново. Лин то скользила губами по стволу, то чертила языком узоры, то касалась губами самого основания, заставляя Коннора едва ли не терять сознание от сумасшедшего восторга. Её тело тоже прошивали искры, хотелось разрядки, и она, дотянувшись, положила руку любимого на свою грудь. Он сейчас был не в состоянии совершать осмысленные действия, но этого и не потребовалось — как только сильные мужские пальцы коснулись её напряжённого соска, тело пронзила судорога оргазма, непроизвольно заставляя обхватить ствол губами плотнее и крепче. Коннор вздрогнул и не выдержал, изливаясь в подставленную ладонь, а Лин, всё ещё содрогаясь, уткнулась лбом во внутреннюю сторону его бедра, чувствуя резковатый, но приятный запах. Они оба были опустошены и счастливы. Когда Коннор отдышался, он вытер руку салфетками и потянул Линдси за плечи, снова усаживая себе на колени. Она приникла к любимому, а он зарылся лицом в волосы, вдыхая её запах, которого ему так не хватало. — И что это было? — через время спросил он, легко касаясь губами её шеи. — Тебе не понравилось? — хихикнула Линдси, удобнее устраиваясь в тёплых объятиях. — Понравилось, конечно. Какому мужчине такое не понравится. Только… это необычно. — Знаешь, — серьёзно сказала Линдси, отстраняясь так, чтобы видеть его лицо, и касаясь щеки кончиками пальцев, — я много думала эти три дня, пока меня к тебе не пускали. Всё это время, после твоего возвращения, ты заботился обо мне. Показал, как это чудесно, когда есть человек, с которым можно поговорить и помолчать, который поддержит и поможет, а главное, который не оставит наедине с проблемами и страхами. И мне тоже хочется что-то сделать для тебя. Потому что пока что ты отдавал, а я брала. Но это неправильно. Я хочу, чтоб я тоже могла отдавать тебе свою любовь. — Лин, — Коннор улыбнулся как-то незнакомо, но не пугающе, — ты дала мне гораздо большее. Через все опыты и почти пытки я шёл к тебе. Ты была моей мечтой, моей целью, моей путеводной звездой. И сейчас я жив, а главное, здоров не благодаря моей силе духа, а благодаря твоей поддержке и вере в меня. А ещё всепрощению и терпению. — Я люблю тебя, — прошептала Линдси, отвечая на все высказанные и невысказанные слова. — И я тебя. Ты… не изменила своё решение? По поводу нашего будущего? — Нет, конечно. Я только твоя. Коннор поцеловал её в лоб, ссадил на диван и подошёл к комоду. Там он хранил кое-что важное. — Оно твоё. На палец Линдси скользнуло очень нежное кольцо из белого золота с россыпью крошечных бриллиантов, из которых была выложена горизонтально расположенная восьмёрка — символ бесконечности. Она восхищённо рассматривала украшение, обводя знак подушечкой пальца другой руки. — Коннор… Оно прекрасно… И символично. — Бесконечно, как моя любовь к тебе, — Коннор прижал к себе уже не просто любимую девушку, а свою невесту. — Навсегда. Линдси подняла голову и потянулась поцеловать не просто любимого, а уже жениха. Говорить было не нужно. Он и так знал, что она любит его не менее сильно. И будет любить всю жизнь. Или даже немножечко дольше.