Вопреки всему

Эксперимент по совместному проживанию негласно продлился и дальше. Коннору хватило одного дня, чтобы пройти основные обследования, и Антон радостно сообщил, что количество нанитов за прошедшую неделю сократилось. Изобретённая Питером установка, похожая на рентгеновскую, измеряла количество искусственных вкраплений в организме пациента, и в зависимости от интенсивности свечения врачи делали выводы о сокращении или увеличении популяции микро-роботов. Это давало примерный результат, но Антон видел запись обследования Коннора под наркозом и пока что не предлагал повторить этот кошмар. Совместное проживание Хэндрикс предложил сохранить, то есть пока не возвращать Дойла в палату, и Линдси с Коннором на это согласились. Ещё через три дня Антон провёл контрольное исследование и обещал через время поделиться некоторыми мыслями, а пока рекомендовал не менять привычный образ жизни. В глубине души Коннор чувствовал, что их эксперимент, ставший союзом, продолжится, но, убедившись в этом, обрадовался. Он не мог даже вообразить, как снова вернётся в палату под прицел круглосуточной камеры, будет видеть Линдси в определённое время и, главное, спать в одиночестве, а не обнимая свою единственную. Он не мог ею насытиться. Касаниями, каждое из которых дарило ему душевный подъём. Поцелуями, которые давали ему силы идти дальше. Её безграничной и безусловной любовью, которая делала его человеком. Получая каждую секунду её чувства в полном объеме, он видел, что каждый следующий миг её любовь становится чуточку больше, и ему всегда её не хватало. Он и сам любил её всё сильнее, стараясь заботиться и помогать по мере возможности. На следующий день после контрольных замеров Коннор ждал Лин с её обычной поездки на работу. Она немного задерживалась, но сегодня Коннору это было на руку — он не успевал с ужином и был рад, что любимая не увидит его растерянности и разгрома на кухне. Он немного перестарался с многозадачностью, и миска с почти готовым салатом слетела со стола, усеяв пол любовно нарезанными ингредиентами. Ещё недавно такое фиаско вызвало бы приступ, а сейчас Коннор только коротко, но ёмко выругался, для остроты припомнив пару морских крепких словечек, и кинулся убирать безвременно погибший салат, а потом резать новый. Наконец, когда вторая миска была наполнена, а стейкам оставалось готовиться ещё несколько минут, в прихожей открылась дверь. Коннор не сдержал счастливую улыбку — он успевал безумно соскучиться, даже если не видел Линдси пять минут, что уж говорить за несколько часов. Он вытер руки и вышел из кухни, чтобы встретить любимую. Прямо посреди прихожей стоял толстый бумажный рулон, на котором опасно громоздились несколько коробок. Линдси уже успела сбросить ботинки и снять шарф, накрученный вокруг шеи, и Коннор поспешил помочь ей снять пальто. — Осторожно! В коробках очень хрупкие вещи. Отнеси их в гостиную, пожалуйста, — попросила Лин, придерживая ненадёжную конструкцию, пока Коннор вешал её пальто в шкаф и вдумчиво её целовал. — Сейчас сделаю, — он подхватил коробки, удивляясь, как Лин сама смогла это всё донести. — Расскажешь, зачем нам столько бумаги? — Разумеется. Только после ужина. Я ужасно голодна и хочу кофе — на работе сломалась кофеварка и пришлось пить растворимый. — Сочувствую, — Коннор коснулся губами её виска и легонько сжал прохладные пальцы. — Ужин готов. Сейчас поставлю варить кофе. После стейков с салатом и долгожданной чашки вкусного кофе Коннор убрал журнальный столик и отодвинул к стене кресло, освобождая центр гостиной. Лин тем временем уменьшила рулон, вытащив четыре ватмана и соединив их в один огромный лист при помощи клейкой ленты. Она разложила эту конструкцию на полу, поставив рядом глубокие ёмкости с разноцветными красками. — Тебе не жалко будет запачкать одежду? — она кивнула на его мягкие брюки и футболку. — Или разденешься? — Полностью? — улыбаясь, уточнил Коннор, обнимая её за талию. — Это чуть позже, — понизив голос, пообещала Линдси. — Но сначала до белья. Сегодня у нас необычная йога. Коннор окинул взглядом подготовленное место и вдруг понял, что имела в виду Линдси. — Рисовать? Мне нужно будет что-то рисовать? Ни за что! — Коннор… — Я не умею! Музыка — это моё, ты знаешь. Гитара, банджо, даже скрипка. Могу спеть, пусть и не занимался вокалом профессионально. Но рисовать! Единственное, что я могу — провести пару кривых линий. — Коннор, я же не прошу тебя писать картину в стиле реализм, — Лин успокаивающе коснулась щеки любимого, отвлекая его внимание от бумаги и красок. — Ты когда-нибудь слышал об арт-терапии? — Слышал, что это терапия творчеством. Но никогда не изучал это направление. — Его и не надо изучать. Ты делаешь то, что хочешь. Я специально купила детские краски, чтоб можно было рисовать пальцами, ладонями, хоть всем телом. Нужно вспомнить негативный момент, произошедший недавно, и постараться нарисовать… — Я не смогу! — в голосе была слышна плохо скрытая паника. — Не себя в этом эпизоде, — не сдержавшись, хихикнула Линдси. — Например, ты разбил вазу. Тебе не нужно рисовать себя, стоящего на куче осколков. Нужно нарисовать свои ощущения. Мазками, полосками, абстрактно. Чувства, мысли. Не сюжет. Просто выразить свою злость и досаду через цвета. Арт-терапия применяется при эмоциональной неустойчивости и импульсивности для того, чтобы дать социально приемлемый выход негативным чувствам, в том числе и агрессии. Коннор усмехнулся казённости последней фразы — иногда Лин намеренно говорила так, как будто писала официальный доклад, чтобы он сконцентрировался и обдумал её слова. А если так, то почему бы не попробовать? — И что нужно делать? — поинтересовался Дойл, немного расслабившись. — Давай попробуем совсем детское занятие, — улыбнулась Лин. — Ты можешь рисовать что угодно и чем угодно. — Это как? Должно же быть конкретное задание. — Его не будет. В этом вся прелесть арт-терапии. Ты выбираешь сам и изображение, и инструменты. Можешь рисовать пальцами, ладонями, вообще любыми частями тела. Я видела, как рисуют животом, но у нас мало места для такой экспрессии… — Я понял. А ты? Давай будем творить вместе. Думаю, ты тоже найдёшь, что выразить в творчестве, — поддразнивающим тоном проговорил Коннор. Он хотел делить с любимой всё, даже такие загадочные занятия. — Думаешь? — в голосе Линдси были сомнение и предвкушение. — А давай! Я согласна. Только нужно сделать отдельное поле и переодеться. Мне жаль новое платье. Коннор вызвался соединить листы бумаги для творчества Лин, а она переоделась в свой старый костюм для занятий йогой. Фиолетовые лосины и топ облегали тело настолько плотно, что Коннор едва не потребовал отложить на неопределённый срок рисование, но всё же сдержался — Лин не любила, когда ломаются планы. А у них впереди ещё очень долгий вечер, и только вдвоём… Творческий процесс начался вяло. Коннор проводил пальцами хаотичные линии, испытывая жгучее желание вымыть руки после каждого соприкосновения с красками, а Лин, к её удивлению, не хватало именно чёткой инструкции — она понятия не имела, что хочет изобразить. Но постепенно они оба вошли во вкус, соединив два поля в одно. Линдси использовала в качестве холста спину Коннора, а он в отместку разукрасил ей волосы в разные цвета. Расшалившись, Лин ухитрилась нарисовать что-то с помощью разноцветных волос, а Коннор наносил краски на тело, а потом отпечатывал их на бумаге. В гостиной не умолкал смех, звучали шутливые советы, слышались забавные описания и подсказки, хотя никто из двоих даже не обращал внимание на сюжет рисунка. Оба были в красках, перепачканные с ног до головы, но счастливые, как маленькие дети. Наконец, почувствовав усталость и приятное опустошение от выплеснутых в творчестве и общении эмоций, решено было завершить первый сеанс арт-терапии. Коннор торжественно пообещал, что в следующий раз не будет сопротивляться новым подходам, и они попробуют всё, даже самые нестандартные методы. Всё так же весело они вместе убрали в шкаф краски, стараясь не испачкать мебель, и собрались в душ, избавляться от художественной росписи на теле. Поход затянулся надолго, но подарил массу положительных эмоций, ведь смывать с тела любимого человека краски было не менее интересно, чем наносить. После душа Коннор хотел свернуть их общее поле, но случайно зацепился взглядом за созданное изображение. Они творили, опираясь на эмоции, и оба были уверены, что не нарисовали ничего особенного. Но тут ошиблись. На огромном листе угадывались две человеческие фигуры, окружённые чем-то враждебным. Чёрные, серые, мрачные непонятные создания пытались атаковать пару, разъединить их, ослабить. Но вокруг людей ширилась и крепла яркая аура взаимной любви, не дающая созданиям мрака подобраться ближе и повлиять. Потом они оба долго вспоминали, кто что нарисовал, но так и не вспомнили. Это было настоящее совместное творчество, соединившее души, сердца и мысли. И первому сеансу арт-терапии удалось основное — дать выход запертым страхам, но и показать путь надежды. — Как думаешь, мы действительно справимся? — задал Коннор вопрос, который очень давно терзал его сердце. — Обязательно. Вместе, — прошептала Линдси, крепче прижимаясь к любимому. *** Когда через несколько дней Антон попросил Коннора приехать для частного разговора, Дойл очередной раз убедился, что забыл нюансы жизни обычного человека. Они с Линдси собрались даже немного заранее и вышли с запасом времени. Но двигатель, когда Лин повернула ключ, издал высокий натужный звук и заводиться отказался. — Ну вот, — раздосадовано вздохнула Линдси, — стоит вовремя не пройти техосмотр, и сразу обнаруживается проблема. Из Управления позвоню в мастерскую. — До него ещё надо добраться. Вызовем такси? — поинтересовался Коннор. — Не думаю, что это хорошая идея. Сейчас час-пик, будет много пробок. Я бы объехала по периферии, а такси поедет напрямую, соберём все заторы. Лучше на метро. — На чём? — удивлённо переспросил Дойл, понимая, что еще задолго до Архангельска не ездил на общественном транспорте. — Поверь, так мы доберёмся быстрее, — улыбнулась Линдси. — Станция зелёной линии недалеко, дойти можно минут за десять. По наземной линии доедем до центра, там пересядем на синюю линию. Она в основном проходит по эстакадам, там никакие пробки не страшны. Единственное что, — она с волнением посмотрела на любимого, — будет много людей, обычно везде толпы. Ты справишься? — Если ты будешь со мной — я всё смогу, — уверенно проговорил Коннор. Под влияние большого скопления людей он попасть мог, но в основном когда эта толпа ещё и генерировала одну общую эмоцию. А в метрополитене пассажиры заняты каждый собой, поэтому он не опасался влияния. Тем более рядом с Линдси. — Тогда идём, — Лин поставила машину на сигнализацию и взяла Коннора под руку. — Будет у тебя незапланированная прогулка в людных местах. Антон же рекомендовал делать это чаще. В метро было действительно интересно, особенно для человека, который не пользовался им уже очень давно. На головных вагонах Коннор заметил зелёные таблички, что соответствовало цвету линии. — Мне казалось, раньше ветки назывались иначе, — задумчиво проговорил он, держась за поручень и с интересом рассматривая всё вокруг. — Да, основные ветки обозначались литерами. Но потом, по-моему в девяносто третьем году, литеры сменили на цвета. Так удобнее, — отозвалась Линдси. — Ну, в девяносто третьем я ездил на машине. Или, в крайнем случае, брал такси. Поэтому и не знал об этом. А потом у меня была масса других проблем, ты знаешь. — Знаю. Но сейчас тебе нравится? — Очень, — Коннор чувствовал лёгкое возбуждение, как человек, перед которым поставили любопытную задачу. — Новый опыт — это интересно. Жаль, что мы с тобой не подумали раньше прокатиться для удовольствия. Хотя можно и наверстать упущенное. — Обязательно, — хихикнула Лин. — Идём, нам нужно перейти на другую линию. — И часто ты пользуешься метрополитеном? — поинтересовался Коннор, когда они неторопливо шли от станции к главному входу в Управление. — Не то, чтобы очень. Просто иногда так действительно быстрее, чем на машине. Не замечал? — Ты забыла, с кем разговариваешь, милая? — нарочито серьёзным тоном вопросил Дойл, стараясь пригасить в глазах искорки смеха. — Я же воплощённое Спокойствие и Невозмутимость, управленческий робот-перфекционист, Мистер Педантизм и Занудство! Линдси весело рассмеялась — кто бы мог подумать, что Коннор Дойл умеет так дурачиться! — А вообще, я действительно не замечал, — уже без тени шутки в голосе продолжил Коннор. — Я всегда планировал свою жизнь, чётко знал, куда и зачем мне потребуется поехать, сколько времени, даже с учётом непредвиденных обстоятельств, займёт дорога, и обходился личным транспортом. Бывало, приезжал раньше, но никогда не задерживался. — Повезло. А я опаздывала бы чаще, если бы не метро, — улыбнулась Лин. — Никогда не умела распределять время абсолютно на всё с точностью до секунд. Научишь? — Шутишь? — вот теперь в тон Дойла закрались явные нотки испуга. — Знала бы ты, как мне это надоело! Быть всегда сильным, уверенным, профессиональным, невозмутимым, просчитывающим всё вплоть до собственного дыхания и сердцебиения. Наоборот, я хотел бы, чтоб ты научила меня быть более небрежным. Хочу решать те проблемы, которые возникли из-за моей несобранности, а не из-за чужой. — Хорошо, Коннор, — Лин успокаивающе сжала его руку. — Ты нашёл себе хорошего учителя. Еще немного — и ты сможешь опоздать на работу по своей вине, обещаю. — Но это будет явно не сегодня. Мы уже пришли. — И к Антону лучше не опаздывать, — договорила Линдси. — Вдруг у него есть интересные предложения… *** — Боюсь, что у меня… — Плохие новости? — договорил вместо Антона Дойл, садясь в кресле более прямо. — Я бы не назвал их плохими, — Хэндрикс поправил очки и посмотрел на друга. — Просто неприятные. Во всех смыслах. Коннор, ты помнишь свои рассказы о том, как в лаборатории проверяли количество нанитов в твоём теле? — Да. Каждый робот покрыт специальным напылением, на которое реагирует луч рентгена. Но воздействие должно быть мгновенным на всё тело, ведь они очень быстро перемещаются. — Именно. В этом и была проблема. Мы проверяли тебя именно таким методом, но в нём очень велика погрешность. Теперь же Питер, вдохновлённый твоими рассказами, усовершенствовал установку для магнито-резонансной томографии, сделал из неё камеру, где можно одновременно просветить полностью мозг и тело человека и подсчитать количество, скажем так, инородных образований. Установка способна отличить один нанит от скопления и подсчитать, сколько их вообще. Но тело должно быть полностью неподвижно в течение как минимум получаса. — Общий наркоз? — помрачнел Коннор. — К сожалению. Я обещал не подвергать тебя таким испытаниям, но сейчас мне нужны именно точные данные. Усовершенствованный аппарат даст нам количество, в котором погрешность будет меньше одного процента. И именно эта цифра может стать решающей в моих теориях избавления тебя от нанитов. — Поделишься? — спросил Коннор. — Я тоже обдумывал свою проблему, но решения не нашёл. — Я не говорю, что обнаружил что-то невероятное, — вздохнул Хэндрикс. — И ни в чём не уверен. Но теория, после долгих размышлений, осталась только одна. Если наниты держат тебя в плену искусственных гнева и ярости, то их нужно бить противоположным оружием. — Естественной свободой и счастьем? — со смешком уточнил Коннор, но по лицу Антона понял, что сейчас не время иронизировать. — Именно. Согласно моей теории, нужно естественным путём добиться того, чтобы в твоём организме резко вырос уровень окситоцина и серотонина, причём кардинально превысив постоянно вырабатываемые адреналин и норадреналин, даже с учётом стимуляции. — Антон, — Коннор потряс головой в попытках понять ускользающий смысл фразы, где знал значение каждого слова, но не мог уяснить общее значение, — давай немного проще. Я не биолог, а всего лишь геофизик и психолог. — Я именно о психологическом аспекте. Надеюсь, ты помнишь, что отвечает в организме за положительные эмоции. — Гормоны. Любовь и доверие — окситоцин, счастье и радость — дофамин и серотонин. То есть мне нужно сделать что-то, чтобы испытать всплеск положительных эмоций? — Точно. Но это должен быть резкий подъём, чтобы адреналин и норадреналин, которые, как ты помнишь, отвечают за гнев, ярость и раздражение, не успели тоже повыситься, даже если наниты будут стимулировать участки головного мозга, ответственные за выработку гормонов негативных чувств. — И как это сделать? — Коннор пока мало что понимал, но у Хэндрикса, похоже, была стройная теория. — В этом и загвоздка. Я придумал только один способ — исполнить самую заветную мечту. — Так просто? — И одновременно очень сложно. У тебя есть мечта? — Предположим, — осторожно ответил Коннор. — И что, если я её исполню, это поможет избавиться от нанитов? И быть хозяином своих эмоций? Свободным от запрограммированных микро-роботов, распоряжающихся моим настроением и состоянием? В голосе Дойла отчётливо слышалось сомнение. — Что значит для тебя свобода? — поинтересовался Антон, наблюдая, с каким чувством друг произносит это несложное слово. — Сейчас? Или в прошлом? — уточнил Коннор. — А есть разница? — с мягкой улыбкой спросил Антон Хэндрикс. — Наверное, да. Раньше, в прошлом, синонимом свободы для меня было одиночество, — Коннор прикрыл глаза, отдаваясь на волю памяти. — Я рос в семье отца-генерала и матери-директора школы. Нет, у меня отличные родители. Они заботились обо мне, я всегда был сыт, одет, развит не по годам, этим они занимались. И самостоятелен. О, это было главное и основное. Делать самому. Решать самому. Нести ответственность — тоже самому. За себя, свои действия, слова, даже мысли. Мама не взяла меня в свою школу — не хотела предвзятого отношения. Отец вообще был редким гостем дома, всё его время занимала служба. А я рос ну очень самостоятельным. Знал, что никому нет до меня дела. В смысле, до моих чувств и эмоций. Я мог до икоты бояться монстра в шкафу, но мне бы и в голову не пришло попросить родителей его прогнать. Я сам шёл на экзамен, понимая, что маме важнее, как сдадут лучшие ученики её школы. На отчётных концертах в музыкальной школе я знал, что в зале нет ни одного человека, который бы искренне аплодировал мне. Кстати, именно поэтому я выбрал гитару и исполнял в основном сольные композиции, хотя дуэты и номера в составе группы выглядели более выигрышными. И служить пошёл по двум причинам. Отец всегда говорил, что именно на службе — его семья, а о семье я мечтал. О тех людях, кому я буду нужен не как отличник и лидер, а которые примут меня таким, какой я есть, иногда неуверенный и нуждающийся в поддержке. Я знал, что это — большая редкость. Сейчас я понимаю, что мои родители жили рядом, но не вместе, они не делились сокровенным, не поддерживали друг друга, не заботились. Хорошие знакомые, добрые приятели — но не семья. А вторая причина — уже тогда я понимал, что хочу, чтобы кто-то решал за меня. У военных — именно так. Даже если ты командир, ты всё равно выполняешь инструкции, приказы. И если это делать скрупулезно и соблюдать все правила — ни за что отвечать не будешь, у тебя есть предписание, ты его выполнил, всё. Я всю жизнь с трудом справлялся с мерой ответственности за себя самого. И не был готов взвалить на свои плечи ещё кого-то. Антон видел, что Коннору тяжело даются эти воспоминания, но он старался облечь их в слова, доставая из самой глубины сердца. — И когда это изменилось? — Когда я пришёл в Управление. Нет, не так. Когда в мою группу попала Линдси, — поправился Коннор. — Я стал понимать, что Спиноза был прав… — Когда говорил, что свобода — это осознанная необходимость? — уточнил Антон. — Да. Философ, конечно, вкладывал несколько другой смысл в эти слова. Но с Линдси я забыл о прошлых неудачах. Она стала мне нужна. Необходима. Мне вдруг захотелось защитить её, уберечь, взять её ответственность на себя. Поэтому я был с ней строг, даже суров. Давал сложные задания, брал на опасные миссии. И наблюдал. Она справлялась. Делала даже немного больше, чем было возможно. И меня восхищало то, как именно она это делает. Получив задание, она выполняла его, не только следуя регламентам, но и привнося что-то индивидуальное. В тридцать пять лет я впервые понял, что не обязательно соблюдать все правила до последней точки. Именно это она мне показала, даже когда я требовал он неё выполнения заданий высшего порядка. Да, я просил её сделать то, что должен выполнять кейс-менеджер, и она справлялась, пусть не в полном объёме, но делу это не мешало. То есть, представь, я мечтал взять её ответственность на себя, а получилось, что переложил свою на неё. Нет, я делал это всего два-три раза. А потом начал поступать так же, как она, опираться не только на правила и логику, но и на эмоции и чувства, — Коннор улыбнулся, хотя на деле вышла скорее гримаса. — Помнишь дело Брюса Фаррела? Беседуя с родителями сбежавшей к нему девушки, я понимал, что это исключительно прерогатива полиции. Но прислушался к голосу интуиции, нарушив правила, и не прогадал. Потом были ещё случаи… Я не начал нарушать правила, я просто немного иначе их интерпретировал, как показывала Линдси, слушал свои чувства и эмоции. И почувствовал себя по-настоящему свободным. Не так, как в прошлом, когда я был один. Теперь нас стало двое. И каждый другого понимал, поддерживал и принимал. Вначале я влюбился в её отношение к работе. Потом в неё саму. А потом случился февраль девяносто седьмого… Хэндрикс кивнул. Он понимал. Все они полтора года оплакивали гибель своего руководителя. Но реальность оказалась гораздо многограннее. — Когда я был там, в российской лаборатории, — продолжил Коннор, — то успел о многом подумать. Наниты, которые мне ввели, не могут стимулировать исключительно участки мозга, ответственные за гнев и агрессию, чтобы вызывать такие эмоции. Они еще и неплохо «прочищают мозги», если так можно выразиться, захватывая различные области. Жизнь проходит перед глазами каждый приступ и неплохо переосмысливается. Я понял, что если хочу сохранить самого себя, мне нужна цель. То, к чему я буду стремиться. И шёл к ней. Кажется, я шёл к ней всю свою прошлую жизнь… Старался сохранить в себе прошлого, но выковать нового, свободного Коннора Дойла. Но таким я могу быть только рядом с ней. — И это и есть твоя мечта? — понимающе спросил Антон. — Не просто быть вместе — сделать это официально, стать супругами, идти по дороге жизни только рядом? — Да. Но предлагать ей связать свою жизнь с инвалидом? Берсерком? Чудовищем? — Коннор, поверь, не только ты хочешь быть свободен в выборе и в отношениях. В твоём понимании свободен, когда другой осознанно необходим. Позволь Линдси самой сделать выбор. Скажи ей о своём желании, выслушай её, и придите к общему мнению, куда двигаться дальше. Это не так сложно, если разговаривать словами через рот. Она ведь свободна в своём выборе? Вот и предоставь ей эту свободу! И прими её решение. — Думаешь, если я сделаю Линдси предложение, это позволит мне избавиться от нанитов? Это же не мгновенное исполнение мечты, когда радость и счастье смогут превысить уровень раздражения и ярости. Линдси может попросить время на размышления — всё же положение необычное. Она… испытывает ко мне чувства, но не может не отдавать себе отчёт о проблемах. — Я думаю, ваш разговор сможет хотя бы запустить процесс, — обтекаемо ответил Антон — у него был свой взгляд на сложившуюся ситуацию. Он был уверен на всё бесчисленное количество процентов в этом мире, что Линдси мгновенно и радостно ответит согласием. И возлагал на это большие надежды. — А потом начнём исполнять другие твои мечты. Погружение с аквалангом, например. Или полетать на дельтаплане. Ты же хотел когда-то. — Главное, чтобы я всё это перенёс нормально, — Коннор спрятал за усмешкой реальное опасение, — ты сам говорил, что процесс избавления от нанитов может быть болезненным физически. А пока мне нужно приготовиться к моральным пыткам пробуждения от общего наркоза… *** На следующий день Линдси стояла возле двери палаты Коннора и смотрела, как он переодевается. Ещё вчера они все вместе решили, что тянуть с проверкой не следует, и запланировали процедуру по проверке количества нанитов на утро. Лин хмурилась. Ей очень не нравилась идея с общим наркозом, после пробуждения от которого возможны различные неприятности, но других вариантов предложить так и не смогла. Приходилось мириться с единственно возможным. Плохо было ещё и то, что в лабораторию к усовершенствованной установке её точно не пустят, и поэтому Коннору гарантировано немало неприятных минут, пока он не осознает, что несколько последних месяцев его жизни были доподлинной реальностью, а не плодом его воображения. Он, наконец, переоделся в больничный костюм, с отвращением одёрнул рубашку и подошёл к ней. По глазам любимого Лин видела что он понимает необходимость такого исследования, но от понимания оно не становится менее пугающим и мучительным. Линдси порывисто шагнула вперёд, взяла лицо Коннора в ладони, провела большими пальцами по скулам, очертила уголок губ, ласково погладила посеребрившиеся виски. — Я прошу тебя только об одном — помни. Сейчас ты живёшь своей жизнью, свободен и любим. Помни об этом, когда проснёшься. Даже если исследование не покажет нужного результата, мы всё равно будем бороться дальше. Помни это. Обещаешь? Коннор привлёк её к себе, и, глядя в глаза, тихо ответил: — Я обещаю помнить тебя и о твоей любви ко мне. Это даст мне силы поверить, что я действительно вернулся из ада лаборатории. И обрёл то, благодаря чему смог не сойти там с ума. Тебя. Лин уткнулась лицом в его шею, чувствуя, как Коннор прячет лицо в её волосах и глубоко вдыхает их запах, как будто стремится надышаться впрок. Она была готова на всё, лишь бы помочь ему перенести забытьё. Но с этим мог справиться только он сам.