Вопреки всему

Коннор проснулся ближе к вечеру и сразу понял, что в кабинете он один. Волноваться не стал — на спинке кресла висел пиджак, на тумбочке стояла сумка, тихо гудел включённый компьютер — все признаки говорили, что Линдси вышла ненадолго и скоро вернётся. Он размял затёкшее тело, аккуратно сложил плед, положив его на угол диванчика, и достал из шкафа бутылку воды — пить хотелось просто невероятно. Ну и денёк… В кабинет вошла вернувшаяся Линдси, и от её ласковой улыбки Коннору стало ещё легче. Он обнял её, хотя мгновенно понял, что не всё так безоблачно, как ему хочется — Лин была очень бледной, губы припухли от того, что она их бессознательно кусала, пальцы дрожали. — Лин? Что случилось? — Давай поговорим дома, — вздохнула она. — Не хочу здесь больше находиться… Твои обследования тоже перенесли на завтра. — Хорошо, поехали домой. Коннор ничего не стал уточнять и спрашивать — он видел, что Линдси расстроена и злится, но не на него, а на что-то другое. И чем скорее они окажутся дома и наедине — тем быстрее он сможет всё узнать и успокоить её. По дороге Линдси всё больше мрачнела и избегала встречаться с Коннором взглядом. Ему складывающаяся ситуация нравилась всё меньше, но в машине он тем более не стал затевать разговоры — не то время и место. Линдси открыла дверь квартиры, вошла, сбросив ботинки прямо посреди прихожей, и скрылась в гостиной. Коннор аккуратно повесил пальто, поставил её и свою обувь на специальную полочку, и только тогда прошёл дальше. Теперь можно и поговорить. Лин сидела на диване в гостиной, прямо в верхней одежде, и смотрела в никуда, нервно ломая пальцы. Коннор понимал, что если скажет хоть слово — взрыва не избежать, но считал, что если люди любят друг друга — они должны делиться не только радостями, но и проблемами. Тем более, сейчас у них практически нет личных проблем, а есть только общие. — Линдси, — тихо позвал он, подходя, но не решаясь прикоснуться. Знал, что для Лин это важно, но всегда оставлял ей возможность сделать по-своему. Она явно отреагировала на зов. Заморгала, закусила губу, посмотрела на него снизу вверх каким-то испуганным и виноватым взглядом. Попыталась взять себя в руки. Но… не смогла. Слёзы градом полились по щекам, и она громко всхлипнула, закрывая лицо ладонями. Коннор испугался. Он, как и многие мужчины, терпеть не мог слёз и не имел понятия, что делать с плачущей женщиной, но понимал, что пускать всё на самотёк нельзя. Это же Линдси, женщина, которую он любит больше всех на свете. Значит, её нужно успокоить и привести в чувство, иначе у них просто не получится конструктивного диалога. Как успокаивать человека в таком состоянии, Коннор знал. Но сейчас настолько растерялся, что забыл обо всём, оставшись наедине с плачущей любимой женщиной. Он помнил в теории, что слова типа «Успокойся» и «Не надо плакать» только усугубят ситуацию. Линдси никогда не была манипуляторшей, и, если бы могла, уже успокоилась сама или изначально не стала бы плакать. Значит что? Нужно дать ей возможность выплеснуть эмоции, просто побыть рядом и поддержать. Коннор обнял плачущую Линдси, прижал её лицо к своему плечу, стал ласково гладить по волосам и тихо шептать: — Поплачь. Если тебе нужно — поплачь. Я рядом. И вместе мы справимся с любой проблемой. Обещаю тебе. Постепенно всхлипы начали стихать — Лин действительно успокаивалась, получив принятие, понимание и поддержку любимого. Негатив вышел со слезами, и она была готова к тому, что придётся объяснять Коннору своё поведение. — Прости меня… Прости, пожалуйста… Дойл понял, что Лин извиняется отнюдь не за устроенную истерику. Было что-то ещё, чего он пока не знал. — Расскажи мне, что случилось? Кто посмел довести тебя до слёз? Лин вытерла глаза платком, который достала из сумочки, и судорожно скомкала его в ладони. — Коннор, мне… пришлось принимать решение, на которое я не имела права. Я пойму, если ты разозлишься… Я сама в этом виновата… — Лин, — прервал Дойл невнятный лепет, — давай по порядку. Соберись и расскажи мне всё. Я не собираюсь злиться, не узнав всей истории. Или ты боишься, что у меня опять случится приступ? Может, стоило не уезжать домой, а попросить Моргана, чтобы прислал пару человек меня проконтролировать? Линдси помотала головой, на секунду подняв глаза. — Я не боюсь, что ты сорвёшься. Хотя ты будешь иметь на это право. И защищаться не собираюсь, если это случится… Прости… — Линдси, — Коннор уже конкретно испугался её слов, и даже немного разозлился на покорность. — Рассказывай. Я не собираюсь срываться. Но сделаю это, если ты продолжишь извиняться. Лин кивнула. Коннор действительно заслуживает полного рассказа и возможности принять своё решение. — Хорошо. Понимаешь, эта распечатка была провокацией. Фрэнк даже не скрывал, что это он сфабриковал моё включение в группу и командировку с Мэттом. Он снова хотел спровоцировать у тебя приступ. А я… Честно, я вспылила… Линдси, не приукрашивая и не оправдываясь, рассказала о пощёчине оперативному директору и о своей ярости на него, и нехотя пересказала, на какие слова Фрэнка так отреагировала. Коннор на секунду прикрыл глаза. — Теперь понятно. Зная мстительную натуру Элсингера… Сколько человек это видело? — Там были Антон, Клэр и около десяти лаборантов. Питер к тому моменту уже увёл тебя, вы были далеко. — Значит, половина Управления узнала об унижении Фрэнка в течение часа. А вторая половина — до конца рабочего дня. Это от него ты вернулась, когда я проснулся? Что он сделал? Уволил тебя? — Почти, — вздохнула Линдси. Они ступали на опасную тропинку. — Фрэнк предложил мне самой выбрать наказание. И тогда он согласится подписать моё заявление об увольнении по собственному желанию. Иначе он уволит меня по статье. И предупредил, что мой проступок затронет и тебя… — Сволочь, — не сдержался Коннор. — Знал, куда бить… — Согласна. Коннор, я не могла допустить, чтобы он не позволил тебе долечиться. Чтобы уволил и закрыл доступ в медицинскую лабораторию для сотрудников… Не могла, понимаешь! И я предложила ему сделку. Любое наказание в обмен на продолжение лечения для тебя. Он даже и не думал, как будто знал, что предложить в ответ… — И что он потребовал? Линдси обречённо зажмурилась и быстро проговорила: — Он позволяет тебе завершить лечение, сколько бы оно ни продлилось, и после выздоровления мы с тобой оба уходим из Управления. В обмен половину собранных тобой компрометирующих документов ты передаёшь ему сейчас, даёшь обещание, что остальные нигде не всплывут до окончания лечения, и вторую половину передаёшь в день увольнения. Коннор, я пыталась торговаться и не соглашаться, но он был непреклонен… И мне пришлось решать. Хотя я не имела никакого права распоряжаться твоей собственностью… — Линдси… Коннор прервал излияния, положив руку на её ладонь. Лин подняла глаза и оторопела — Дойл улыбался. Открыто, спокойно, ничуть не сердито. Он улыбался по-настоящему. — Всего-то? Моё лечение, твоя работа и увольнение не по статье — всего лишь за собранный материал? Правда? — Ты как будто этому доволен, — осторожно уточнила Линдси. — Я очень доволен, — подтвердил Коннор. — Почему? Мы оба потеряем работу, пусть нервную и сложную, но достаточно высокооплачиваемую. Из-за меня, моей несдержанности. А самое основное… У тебя точно были планы и мысли, как воспользоваться преимуществом. Я не знаю, что в собранных тобой документах, но если обнародования боится Фрэнк — значит, там что-то серьёзное. И грамотное использование этих сведений могло открыть тебе многие двери. Но опять же, я всё испортила… Линдси отвела глаза — она не любила признавать свои ошибки, а уж тем более — убеждать в них другого человека, но хотела понять, чему радуется Коннор, и быть уверенной в том, что его отношение к её поступку не изменится — что если он простит, это навсегда, а не до поры, до времени. — Линдси, — Коннор взял её ладонь в свои руки и ласково погладил, — я действительно собирал компромат на Элсингера с определённой целью. Но это не было ни стремлением подняться по карьерной лестнице, ни даже вынудить его уйти из Управления. Позволь, я немного тебе расскажу. Когда я только пришёл в Управление, он довольно неплохо отнёсся ко мне. Не стал набиваться в друзья, но, если так можно выразиться, «взял под опеку». Я был аналитиком, как ты сейчас. Но Фрэнк активно меня продвигал, и я быстро стал кейс-менеджером. Видимо, поэтому меня недолюбливает Роллинз, он стремился быть первым, но стал руководителем группы через несколько месяцев после меня. Некоторое время всё было замечательно. Я старался не подвести, он шёл навстречу, если было нужно. А потом что-то произошло. Я до сих пор теряюсь в догадках. Буквально в один день отношение Фрэнка изменилось. Мне стали поручать самые «гиблые» дела — без ярко выраженного феномена, долгие, требующие множества сил, терпения и такта не только от руководителя, но и от каждого члена команды. Не все выдерживали. Аналитики вообще менялись, как в калейдоскопе. Я и имя иногда не успевал запомнить, как приходил новый человек. Потом как-то задержался Питер, он уже работал в Управлении, но кабинетная жизнь — не про нашего технического гения. Потом пришла ты. Каюсь, я сразу тебя не оценил, повёлся на стереотип — блондинка, красивая, значит, глупая. Но очень быстро понял, что ошибся. Вот так и собрал команду, несмотря на явное противодействие Элсингера. Питеру он точно предлагал место в другой группе, но тот не согласился… Вот я и начал задумываться о гарантиях. Работа мне нравилась, уходить, тем более со скандалом, я не хотел. Но понимал, что Фрэнк, поначалу поддерживающий меня, теперь планомерно выживает. И мне нужны были аргументы, которые позволят диктовать свои условия в случае необходимости. Я стал собирать документальные свидетельства тёмных делишек Фрэнка. Я знал о них, так как пару раз он пытался меня привлечь, а потом ещё несколько раз просто использовать. Но быстро понял, что участвовать я не буду, а вслепую не сыграю — всё равно буду докапываться до сути. То есть я собирал компромат именно для этой цели — говорить с Фрэнком на его языке. Языке превосходства и силы. Хотя, скажу тебе честно, я не смог собрать ничего сильно значимого. Да, эпизодов много, подозрений — ещё больше, но ничего очень серьёзного там нет. — А почему тогда Фрэнк так боится, что документы будут обнародованы? — спросила Лин. В процессе рассказа Коннора она почти физически чувствовала, как разжимается ледяная рука, сжавшая сердце в тот момент, когда мерзко ухмыляющийся Элсингер озвучил свои условия. Она не хотела и не могла решать такие вопросы. Но была вынуждена это сделать и боялась реакции Коннора. И успокоилась только теперь, услышав, что поступила по большей части правильно. — Понимаешь, Фрэнк не знает, что именно мне удалось собрать. И вынужден предполагать худшее — что я раскопал самое серьёзное из его странных дел. Поэтому он и затеял игру именно с тобой — хотел поссорить нас, выведать у тебя содержание документов и забрать их. Я никогда не надеялся переиграть такого мастера интриги, как Фрэнк Элсингер. Но тут он промахнулся — одно из трёх. Мы не поссорились, и содержание ты рассказать не можешь, просто потому, что ты его не знаешь. Он вынудил тебя пообещать отдать документы. Ну и пусть подавится ими. Всё равно они выполнили именно ту функцию, которую я на них возлагал. Так что успокойся и не нервничай. Ты всё сделала абсолютно правильно. Хоть и Фрэнк тебя тоже спровоцировал. — Это он умеет, — мрачно отозвалась Лин. Ей тоже не нравилось, когда её пытаются использовать вслепую. — Забудь, — улыбнулся Коннор, глядя, как из глаз Линдси уходит дикое напряжение последних часов. — Полегчало? — Немного, — попыталась улыбнуться она, ощущая, как каждая клеточка тела стала весить в сотни раз тяжелее своего обычного веса и уголки губ просто физически не приподнимаются в улыбке. Лин знала за собой такую особенность и терпеть её не могла. Во время стресса или наоборот, радостного события она умела мобилизоваться, действовать и реагировать быстро и согласно обстоятельствам. А после, когда жизнь возвращалась в привычное русло, на неё наваливались апатия и неподъёмная тяжесть, как будто она начинала ощущать вес всей атмосферы, давящей на тело. — Коннор… Я сейчас отдохну несколько минут и придумаю нам что-нибудь на ужин, хорошо? Я помню, ты всегда голоден после приступов. Дойл действительно всегда хотел есть, когда просыпался, восстановив силы. Но сейчас ему и кусок не полез бы в горло. Линдси была бледной и уставшей, он видел её состояние, но понимал, что она способна встать через силу и начать заниматься домашними делами. Но он не собирался ей это позволять. — Я уверен, ты можешь. Но, к счастью, я уже большой мальчик и тоже могу о нас позаботиться. Давай-ка я тебе немного помогу… Он легонько поцеловал её в висок и разомкнул объятия, для того, чтобы потянуться к пуговицам коротенького полушубка, расстегнуть их и стянуть его с плеч. Затем настала очередь пиджака и тонкого кашемирового свитера. Линдси повиновалась, наблюдая как будто со стороны за действиями Коннора. Её мысли тоже стали очень медленными и неспешными, и пока Коннор помогал ей раздеться, успела сформироваться только одна, с вопросом о том, желает ли он продолжения. Но в его движениях не чувствовалось напора и страстного желания. Они были пронизаны нежностью и лаской, теплом и пониманием. Коннор расстегнул боковую молнию на юбке и помог Лин привстать, снимая юбку вместе с колготками. Она осталась в одном белье и зябко повела плечами. Коннор устроил её поудобнее на диване и накрыл пушистым пледом, целуя в лоб. — Отдыхай. И ни о чём не беспокойся. Линдси покорно закрыла глаза, хотя знала, что уснуть сейчас не сможет — под внешней апатией ещё звенели напряжённые нервы, им требовалось больше времени, чтобы прийти в нормальное состояние. Знал о её особенностях и Коннор, который вернулся через четверть часа. Он тихо открыл дверь и вошёл, держа маленький поднос, на котором стояли две исходящие паром чашки, маленькая стопка с золотистой жидкостью, тарелочка с нарезанным лимоном и горстка любимых конфет Линдси — крохотных шоколадок с начинкой из сгущённого молока. Лин удивлённо подняла голову и даже села ровнее. — Что это? — Чай. И текила. Тебе нужно успокоиться как следует, — улыбнулся Коннор. — Я не хочу пить… — Извини, успокоительное я не нашёл. А к алкоголю отнесись как к лекарству. В России такой способ очень популярен, только там пьют водку, — Коннор поставил поднос на журнальный столик и протянул Лин стопку и отдельно лежащий ломтик лимона, посыпанный солью. — Выпей залпом. Поможет, вот увидишь. Линдси с сомнением посмотрела на содержимое собственных рук, вздохнула и решилась. Она быстро слизнула соль, одним глотком проглотила золотистый напиток и сунула в рот ломтик лимона. — Ну как? — Не сказала бы, что я в восторге, — выговорила Лин, ощущая смесь вкусов алкоголя и лимона. Оба резкие, они как будто нейтрализовывали друг друга и оставляли только приятные нотки. — Но вполне приемлемо… — Вот и отлично. Помни, это лекарство. С этими словами Коннор протянул ей чашку с чаем и подвинул поднос ближе, чтоб было удобнее доставать конфеты. Лин закинула в горячую жидкость ещё три ломтика лимона и с наслаждением отправила в рот первую конфету. Обычно она сдерживала себя, но сегодня расслабилась и забыла о контроле. В конце концов, она не заедает стресс, а отмечает неожиданно правильно принятое решение. — Спасибо… Коннор взял свою чашку и устроился рядом, прижав Линдси спиной к своей груди. Они сидели так больше часа, почти не разговаривая, только наслаждаясь тёплой близостью друг друга. Линдси действительно расслабилась от маленькой дозы крепкого алкоголя, и глухая тяжесть постепенно покинула её тело. Или, возможно, причиной этого были заботливые руки, скользившие по её шее и плечам, слегка надавливая и снимая напряжение. Она даже повернулась лицом к любимому, чтобы поблагодарить его поцелуем, но Коннор, как ни желал, продолжать себе не позволил. Он зарылся лицом в её волосы, вдохнул их аромат и сказал: — Ну что, накопила сил на ужин? Он уже готов. — Готов? Я не слышала, чтоб приходил курьер… — Не было никакого курьера, — шутливо нахмурился Коннор. — Я выложил в духовку мясо, засыпал луком и залил соусом. Сейчас засыплю сыром — и аналог мяса по-французски готов. — Ты мой герой, — восхищённо улыбнулась Линдси, ощущая, как от достаточно скромного описания разгорается поистине зверский аппетит. — Ничуть. Просто голодный мужчина, который любит домашнюю еду и не желает напрягать свою любимую женщину. Идём. На гарнир доедим салат, чего-то серьёзнее я уже не дождусь, начну есть посуду. — Не надо, — Лин поднялась и достала из шкафа лёгкий домашний сарафан. — Потерпи ещё пару минут. И будем наслаждаться твоим кулинарным шедевром. Уверена, ничего вкуснее я в жизни не ела… После ужина Коннор отправил Лин в душ, а сам помыл посуду и убрал на кухне. Он понимал, что ей нужно отдохнуть, и решил дать такую возможность. И ложиться ей желательно в хорошем настроении, для чего у него было проверенное средство. Когда Линдси вышла из душа, Коннор уже сидел в гостиной, держа на коленях гитару. Лин просияла и тихо опустилась рядом, предвкушая наслаждение. Так и вышло — Коннор играл её любимые композиции и даже несколько раз спел. Линдси расслабилась и забыла на время о проблемах уходящего дня. И только когда уже лежала в кровати, а Коннор сидел рядом, решилась озвучить ещё одну не дающую ей покоя мысль: — Коннор, а как же без работы… — Не переживай. Мы взрослые, опытные, с хорошим послужным списком. А будем ещё и полностью здоровы. И найдём работу ничуть не хуже. А то и лучше — ведь там не будет Элсингера. — Ну разве что с этой стороны, — устало улыбнулась Лин и закрыла глаза. — Спасибо. Что возился со мной и успокоил… — Спи, моя дорогая, — улыбнулся Коннор. — Завтра тебе всё это покажется ерундой. Главное, что мы готовы преодолевать трудности. Остальное решим. Линдси уже спала, когда он погладил её по волосам и вытянулся рядом, обнимая её. Знал, что быстро не уснёт — выспался днем, да и слова Фрэнка, с неохотой пересказанные Лин, требовали осмысления. Коннор понимал, что его безумное, почти маниакальное отношение к Линдси — нездорово. Конечно, он не собирался мешать её жизни и требовать постоянного, круглосуточного присутствия рядом, но его самого раздосадовала реакция на её потенциальную командировку. Это уже очень тревожный симптом. Дойл поморщился. Это как раз тот случай, когда психологическое образование скорее мешало, чем помогало — он понимал, почему и с чего всё началось, но понятия не имел, как выйти из этой ситуации грамотно и без потерь. Неужели придётся просить Антона не только о лечебной и психологической, но ещё и о психиатрической помощи? Не хотелось бы… Линдси Доннер понравилась ему почти сразу. Почти — потому что Дойл никогда не западал лишь на красивую картинку, ему всегда было важно содержание. И когда он понял, что новый командный аналитик не только невероятно красивая женщина, но ещё и обладает высоким интеллектом и нежной, способной к сопереживанию душой — он ею заинтересовался. Осознать чувства помог сложный случай: когда погас свет и автоматические двери Флэтворкской тюрьмы заблокировались, оставляя Линдси наедине с психопатом-убийцей, умеющим управлять окружающим пространством — он осознал, что она уже не просто ценный сотрудник, а очень дорогой его сердцу человек. Именно поэтому он, всегда ревностно относившийся к чужой, а тем более казённой собственности, не задумываясь выхватил пистолет и вынес заклинивший замок выстрелом. И обнял её, оказавшись рядом — чувствовал потребность прикоснуться, ощутить тепло её тела. Линдси и сама была не против — цеплялась за его руку, пока они торопливо шли по тёмным коридорам, неохотно отпустив только тогда, когда увидели тело директора тюрьмы. Осознав, что влюбился, он стал ещё более сдержанным и отстранённым в общении с ней. А сам мечтал. Мечтал и мечтал обнять, почувствовать шелковистость волос и нежность губ, узнать её. За мечтами и не заметил, когда влюблённость переросла в более глубокое и нежное чувство. Он начал задумываться над тем, как сказать ей об этом, согласится ли она на свидание, какие цветы любит. Чем можно удивить её, чем обрадовать, как растрогать и воодушевить. Но предпринять ничего не успел… Очнувшись после взрыва завода в лаборатории, которую он поначалу искренне считал обычной больницей, он первым делом подумал о Линдси. Жива ли она, в порядке ли, как чувствует себя. Там его не держали на информационном пайке — наоборот, рассказывали и демонстрировали фото. Оказывается, осиротевшая команда Управления почти на месяц задержалась в Архангельске. Купер получил серьёзные повреждения и нуждался в восстановлении и отдыхе, его пока нельзя было перевозить. Клэр почти безотлучно находилась при пострадавшем, Антон тоже. А Рэй, Питер и, конечно, Линдси пытались организовать разборку руин завода и найти сначала руководителя, а потом хотя бы его тело. Но их начинания спотыкались о бюрократию и косность мышления чиновников. Даже когда развалины стали разбирать, начали не там и не так, как предлагали сотрудники Управления. Коннор ещё тогда удивлялся, почему не сообщить, что он выжил, и не воспользоваться помощью квалифицированных врачей Управления — Купер не нуждался совсем уж в круглосуточном присмотре, Дэвисон и Хэндрикс вполне смогли бы совмещать ещё и заботу о нём самом. Линдси очень пригодилась бы при изучении данных анализов. Питер незаменим в технических вопросах, а уж аппаратуры в лаборатории было достаточно. Так было бы лучше всем — и Коннору, и команде, и персоналу лаборатории. Вот странно, сейчас Коннор отчётливо помнил и свои мысли, и слова врачей, что так нельзя и не принято. Почему верил? Загадка. Он был едва жив, держался на упрямстве и отчаянном желании увидеть Линдси. Он смотрел на стоп-кадры с камеры, которые ему показывали, и видел её уставшие глаза, обветренные губы и царапины на щеках… Видимо, в его лекарства подмешивали ещё и специальные препараты, чтобы не задавал лишних вопросов или хотя бы верил идиотским ответам. Позже ему это подтвердили. Наконец, он почти вылечился. Сколько прошло времени — не знал, но почему-то был уверен, что не так много. Эту уверенность старательно поддерживали врачи, говоря, что ему осталось ещё всего одно обширное исследование — и можно будет сделать сюрприз коллегам. Вроде как и Купера к тому моменту можно будет перевезти в Чикаго без опасности для жизни. Ему не казалось странным, что он восстановился раньше, хотя и понимал, что травмы Купера намного легче его колоссальных внутренних повреждений. Почему-то он принимал это как должное и не думал даже о том, почему у него нет внешних ран, если его, как ему внушали, извлекли из-под завалов. Масса несоответствий, тогда его не задевающих. Как будто на нём был шлем, позволяющий видеть не противоречащие рассказам факты, а другие — фильтрующий. Настал день обследования. Он шёл на это в приподнятом настроении, ожидая вскоре увидеть своих коллег и, особенно, любимую девушку. Он давно уже так называл Линдси в собственных мыслях, думая о ней почти ежесекундно. Но реальность расставила всё на свои места. Оказывается, его команда улетела домой несколько месяцев назад, прихватив с собой даже пострадавшего больше всех Купера. И восстанавливался Дойл не пару недель, как его убеждали, а почти полгода. На нём же испытывали новые технологии, модифицированные варианты тех самых нанитов, что они сами обнаружили в крови Мартина Ша и его приятелей. Теперь микроскопические роботы умели не только строить человеческое тело практически из ничего, но и искать в нём определённые клетки, считывать последовательность ДНК, разрушать и создавать определённые структуры. Новейшая, опередившая время технология, проходившая последние испытания. Он, Коннор Дойл, был последним «подопытным кроликом» программы «Восстановление». И теперь ему предстояло узнать ещё кое-что. Всё это ему излагали совершенно незнакомые люди в медицинских костюмах, а сам Коннор был прикован к кровати и «украшен» какими-то электродами, крепившимися и к телу, и к голове. Дальше ему рассказали, что обследовать его будут каждый месяц — проверять, как функционируют возрождённые органы. Его пищевод, желудок и кишечник были более чем наполовину уничтожены развивающимся в теле паразитом, выделения которого обладали обезболивающим действием — иначе человек скончался бы очень быстро от болевого шока. А эффект обезболивания позволял паразиту поддерживать жизнь в организме-носителе до тех пор, пока сам червь не достигал стадии роста, позволяющей обходиться без своеобразного «инкубатора». И теперь за его вновь отстроенными органами нужен постоянный контроль. На что сам Коннор в недоумении заявил, что рассчитывал покинуть лабораторию и вернуться в свою жизнь, ведь в Управлении тоже есть передовые технологии и отличные аппараты для различных исследований. Но если это пока невозможно, хотя бы сообщить его друзьям, что он жив и почти здоров. Рассказчики тогда переглянулись. — Мистер Дойл, вы, конечно, можете настаивать на том, чтобы вас отпустили и перевезли в Чикаго. Но всё же рекомендуем вам дослушать рассказ до конца, а потом решать свою дальнейшую судьбу. Коннор помнил, как похолодело внутри от этих слов, сказанных абсолютно нейтральным, спокойным тоном. Именно тогда пришло понимание, что никто и никуда его просто так не отпустит. Так и оказалось. Его просто перевели на следующий уровень той же лаборатории, где проводились другие опыты. — Пока вы отходили от наркоза, мы начали ещё одно исследование. Кстати, можем сообщить, что сейчас ваши органы работают блестяще, ткани, выполненные из ваших же клеток, отлично прижились, и теперь ваши внутренние повреждения полностью устранены. Также ваше тело почти полностью очищено от нанитов-строителей, в которых уже нет необходимости. Но в воде, которую вам дали после того, как вы пришли в себя, содержалась экспериментальная партия крошечных роботов. Каждый из них обладает зачатками искусственного интеллекта, они умеют объединяться в единый коллективный разум и ориентированы на выполнение запрограммированной задачи. Данная экспериментальная технология направлена на локальное воздействие. Все предыдущие наниты, можно сказать, «путешествовали» по телу, выполняя работу, которую сами находили. Или же ту, которую от них требовали при программировании. Теперь нужно проверить, смогут ли роботы не покидать необходимый участок, сделать в теле человека необходимые модификации и покинуть носителя не хаотично, а организованно. Первые опыты дали блестящие результаты. К примеру, у одного пациента был вылечен гайморит. Наниты очистили все пазухи, укрепили ткани, пострадавшие от отёков, проверили носовые ходы и восстановили железы. Теперь выделяется только необходимое количество секрета, и отложения не происходит. Но у ваших задача более интересная. Партия получила задание дислоцироваться в мозге. И выстроить систему стимуляции участков лобных долей. Именно там происходит контроль эмоциональных реакций человека. Вы — тоже промежуточное звено, поэтому мы выбрали самые яркие эмоции — гнев и ярость. То есть, при естественной реакции, когда вы будете испытывать негативные эмоции, они будут усиливаться. Иными словами, лёгкая негативная реакция организма, вызванная, например, упавшей со стола ручкой, которая нужна в данную минуту, способна превратить вас почти в берсерка. Гнев и ярость будут затапливать сознание, стимулируя выработку норадреналина. Результатом будет агрессия и увеличение физической силы, таким вот почти естественным путем. Одновременно будем искать подавители этого состояния. Особенно нас интересует дистанционное подавление и внутреннее. Не понимаете? Дистанционное — наиболее приемлемое. Есть непосредственное подавление — это подобраться к человеку и вколоть ему сильный седатив. Но, как вы сами понимаете, это довольно проблематично. Дистанционное же — влияние, например, звуковых или световых волн, способных мгновенно и качественно понизить уровень гормона. То, что позволит контролировать, не приближаясь. А внутреннее — это сознательное управление уровнем гормона. То есть способен ли человек найти внутренний ресурс, чтобы силой мысли понизить уровень с критического до нормального. Быстро успокоиться, когда от ярости застилает глаза. Этим мы с вами и будем заниматься. Вы же зарекомендовали себя как умный человек, мистер Дойл. Вот и подумайте, хотите ли вы вернуться домой и подвергнуть опасности окружающих вас людей. Ведь даже вы, невозмутимый и внешне спокойный, испытываете раздражение. Коннор и хотел бы не поверить или наплевать на слова двух докторов, беседовавших с ним. Но, когда он в полной мере осознал их слова, с ним случился первый приступ. Больше недели он то сгорал от ярости, круша всё, что попадалось под руку, то спал, испытывая сильнейший упадок сил после эмоционального всплеска. После этого приступа он похудел на семь килограмм, долго мучился мигренью, из-за которой тоже испытывал раздражение и приступы, пришлось пройти внеплановое обследование, которое, к счастью, показало, что восстановленные органы не пострадали. А ещё, у него поседели виски. Практически за одну ночь. И именно это его почему-то напугало и заставило усилием воли взять себя в руки. С тех пор начались исследования и постоянные, изнуряющие тренировки. Коннор сразу возненавидел дистанционное влияние. Его полностью обездвиживали и применяли различное воздействие: от показа милых картинок и трансляции песен или классической музыки до использования инфра- и ультразвука и демонстрации весьма агрессивного цветового ряда. Это практически не помогало, наоборот, бесило ещё сильнее, и он иногда выпадал в очередной приступ, ведь первым импульсом отдавалась команда нанитам начать стимуляцию участков лобных долей мозга, ответственных за необходимые эмоции. Постоянные выработки гормонов расшатывали эндокринную систему, но ему кололи препараты, поддерживающие организм. Оказалось, предыдущая партия нанитов не только отстроила его пищеварительную систему, но и улучшила функции надпочечников и других внутренних органов. Поэтому сейчас организм получал намного меньший стресс, чем можно было бы ожидать. Вторая половина тренировок была ещё более изнуряющей, но гораздо более полезной. С ним работали психологи и психиатры, стараясь найти рычаги подавления центров агрессии. Коннор же приспосабливал их теорию к лично разработанной практической схеме и достиг неплохих результатов. Он не мог скрыть результаты полностью, но старался не распространяться о том, что лежит в основе его личной техники. Довольно быстро Коннор заметил, что остаться в адекватном состоянии ему помогают мысли о Линдси, и стал думать дальше. Крайне сложно было в момент начала приступа вспомнить о любимой, тем более что она у него ассоциировалась исключительно со светлыми и добрыми чувствами. Коннор долго бился над этой дилеммой, но всё же нашёл решение. Он обратил внимание, что каждый приступ начинается с непроизвольного сжимания пальцев в кулаки. Это стало первым шагом. Раздумывая, как заставить мутнеющее сознание выдавать необходимую ассоциацию, Коннор вспомнил о старичке-профессоре, который читал спецкурс по нейропсихологии в университете. Преподаватель описывал методику «привязки» воспоминания к воспоминанию, жеста к мысли, слова к действию. В принципе, идея была неплохая. Так можно было лечить кошмары, вызывать различные чувства, тренировать сознание. Дойл помнил радость однокурсницы, которая как раз благодаря этой методике смогла излечиться от повторяющихся кошмаров. Оказывается, к каждому эпизоду плохого сна она ментально «привязала» воспоминание, нейтрализующее страх. Её мучил ужас из детства: во время бури разлетелось окно в её комнате, и в проём устремились ветки растущего рядом дерева, которые она приняла за удлиняющиеся руки, стремящиеся схватить и утащить. А воспоминанием-нейтрализатором стала улыбка отца, который обрезал ветви и вставил новые стекла. Теперь при малейшей попытке подсознания показать во сне эпизод из детства в голове автоматически всплывала картинка, как стоящий на лестнице отец поворачивается и улыбается, говоря, что теперь никто и ничто не сможет напугать его любимую дочь. И так со всеми кошмарами… У самого Коннора тогда ничего не получилось: он пытался привязать к жесту чувство удовлетворения от хорошо выученной темы, но не смог. Во-первых, нужно было помнить, какой жест нужно сделать, а во-вторых, он и так был отличником и всегда готовился к экзаменам. Честно признаться, тогда он особенно не старался, так как изучение методики не входило в программу, это было личной инициативой старого профессора. А вот сейчас эти знания могли ему очень даже пригодиться. Он, усилием вытаскивая из памяти рассказы преподавателя, пытался «привязать» к непроизвольному жесту необходимые воспоминания. Постепенно это начало получаться. Сжимая кулаки, он представлял лицо Линдси, её тёплую улыбку, адресованную ему. Агрессия билась в этот щит и отступала. Он нашёл способ безопасно сбрасывать избыток ярости — тренировки. Выжимая штангу, приседая или до изнеможения бегая по беговой дорожке, Коннор старался перевести эмоции в мышечные усилия, и это ему неплохо удавалось. Он не становился накачанным бодибилдером, но мышцы окрепли и держали тонус. Довольно быстро Коннор понял, что щит слабеет. Воспоминаниям требовалась постоянная подпитка. Сначала он стал возвращать в памяти моменты их «нерабочих» отношений, отчаянно жалея, что вспоминать, в принципе, нечего: несколько мимолётных касаний и всего однажды сплетённые надолго пальцы, когда он приехал к ней ночью после возвращения из Флэтворка и держал за руку до самого утра, давая понять, что не бросит одну на растерзание страхам. Тогда он сходил с ума от желания обнять и поцеловать, но не имел на это права, да и Линдси, казалось, касания рук было достаточно, хотя иногда (хорошо, почти всегда) он читал в её взгляде желание большего. Но она ничем не дала понять, что хочет более открытой ласки, и он держал себя в руках, боясь выдать желаемое за действительное. Зато теперь мог вспоминать нежность кожи, тепло ладони и свой упоительный восторг от её присутствия. Потом стало мало и этого. Он учился себя контролировать, но такой «барьер» был ещё необходим, и его нужно было поддерживать и усиливать. И Коннор стал мечтать. Он всё больше и больше отдавал себя своей любимой, только она поддерживала в нём жизнь, только ради неё он старался изо всех сил подавить в себе агрессора, неконтролируемое чудовище, способное на что угодно из-за любой мелочи. Он мечтал. Мечтал увидеть Линдси, поговорить с ней. Пригласить на свидание, задать тысячу вопросов, которые не осмелился задать до Архангельска. Он продумывал сценарии их встреч, свои реплики, её ответы. Он хотел знать о любимой всё, и та Линдси, что жила в его голове, охотно это поддерживала. Она отвечала на каждый вопрос, подробно и развёрнуто, вспоминала случаи из жизни, смеялась над его шутками. Она была рядом. Да, он понимал, что это лишь плод его фантазии, но она справлялась со своей задачей — не позволить ему забыть того Коннора Дойла, которым он был. Иногда он позволял себе думать, что настоящая Линдси что-то испытывала к тому Коннору, а значит, нужно всеми силами его сохранить, уберечь от влияния внутреннего монстра, чтобы при встрече с ней стать прежним. И, как естественное продолжение, мечты приняли единственно логичное направление — Коннор хотел увидеть Линдси, услышать её голос, коснуться, обнять. Он сходил с ума, вспоминая биение её сердца, когда он на долю секунды обнял её в камере Флэтворкской тюрьмы. Он вспоминал участившийся пульс под своими пальцами, когда держал её за руку в памятную ночь и осторожно поглаживал запястье. Он физически ощущал, как кончики её волос касаются тыльной стороны его ладони, когда он на заводе положил руку на её плечо, отдавая приказ уходить. Он мечтал увидеть её, её улыбку, ту самую, которой она одаривала только его. Обнять, зарываясь лицом в волосы, и дышать её запахом, любимым и бесконечно родным. Он мечтал, мечтал и мечтал. И стал задумываться о побеге. Ему казалось, что стоит только увидеть Линдси — и ему больше ничего не будет нужно. Только увидеть, хотя бы один раз. Он надеялся, что она продолжает работать в Управлении и будет рада его возвращению, но даже если бы она уволилась и уехала, он добивался бы встречи. Но сейчас, когда сбылись его самые сокровенные мечты, сегодняшняя ситуация напугала и доказала, что пора браться за лечение всерьёз. Любому другому человеку Коннор уже поставил бы своеобразный диагноз «болезненная одержимость», но в отношении самого себя думать так было горько. Но следовало смотреть фактам в лицо — если состояние его здоровья будет мешать любимой женщине жить нормальной жизнью, нужно с этим что-то делать… Эта мысль пугала, но одновременно дарила надежду. Ведь если он в первую очередь думает о благополучии другого человека, его ведёт не только одержимость. Любовь. Забота. О той, благополучие которой было для него важнее собственной выгоды.