Бьём копытом оземь.

Стоило отвлечься. Сидя в омуте, я не мог вообразить, что сегодня, по-видимому, мой последний день. А ведь ещё сегодня утром я вспоминал сны и воображал вечер с Олей после школы... Тяжко вздохнув, я в очередной раз достал лист бумаги, в надежде отогнать безутешные мысли. Я разгладил и аккуратно уложил его на поверхность, словно невиданное сокровище, и поближе подвинул карандаш. За моими мыслями увлеченно шёл урок: по-прежнему шумел класс: кто-то ласково шептался, а иные же и не думали скрывать крик. Преподаватель и не старался привести в порядок дисциплину – будто бы урок проводил для себя, попутно тяжко вздыхая и конспектируя что-то на доске. А, может, успокаивать и впрямь было бессмысленно... Карандаш вновь оказался в моих руках. Я осмотрел его так же аккуратно, как и листок, словно боялся, что они растворятся в моих руках, и я остался бы 1 на 1 с потоком смертельных мыслей. Но я развеял беспокойство, постучав инструментом по парте. Тяжело вздохнув, я поднес грифель к бумаге. «Я труп.» – пронеслось в подсознании, и я начал рывками что-то выводить на бумаге. Казалось, что думал, но мысли продолжительно бегали. Линия, черта, штрих. На листе пока что не выявлялось ничего чёткого – лишь искривлённые черты, которые были плодом дрожащих ладоней, но в миг... Я сглотнул. Лист оказался черным, да таким, что выглядел чернее заоконной тьмы, чернее густого леса и морозных глухих оврагов. Что-то начало шевелиться на нём, а я не мог убрать карандаш с бумаги – лишь продолжал делать движения, утемняя что-то неведомое... Ещё, ещё, ещё! Я увлеченно чертил и выводил линию за линией, хотя тьма и без этого была беспросветной. Бумага уже не казалось поверхностью – она была углублением, выходом из страха в потусторонность, в побег от мыслей и всего, что могло навредить... Что-то забегало, заерзало. Во тьме кто-то зашевелился, словно еловые ветви на сильном ветру. Паника то исчезала, то появлялась. Сердцебиение играло мелодию. Звон в ушах перерастал в чей-то крик – протяжный, с неутомимой мольбою, надеждой, а рука моя все выводила и выводила что-то, пусть уже и невидное... Я испугался. Будто окаменел – не чувствовал себя от слова совсем. Конечности были словно не моими. Я не мог и моргнуть, лишь одни вдохи делались автоматически, но и то слишком резко, под такт скачков сердца. Я замер и наконец-то почувствовал руку. Отдернул. Карандаш, наконец, отклетлся от листа, и... Под бумагой что-то заскребло. Когти разрезали тьму, показав два светящихся глаза. Нечто смотрело на меня прямо из-под шевелившейся черноты. Пульс подскочил. Сейчас... Сейчас... Оно самое! На меня резко выпрыгнуло что-то из бумаги. От неожиданности я дернулся и упал на пол вместе со стулом. Шептание класса на секунду притихло, но тут же переросло из голосов в звонкий смех. Учитель лишь обдал взглядом класс, тяжело вздохнул и продолжил вести урок. Я осмотрелся только тогда, когда смешки немного стихли. Медленно поднялся, поставил стул, отряхнулся сам и уселся за парту под пару насмешливых взглядов, смотрящий на меня из разных сторон кабинета. Стало стыдно. Тоже мне! Испугался обычного видения на листке, рисунок на котором сам и воссоздал обычными движениями грифеля... И тут меня осенило. Я ещё не видел своего творения в здравом сознании. Лицезрел его я только там – в неизвестности, где он был черной тьмою со светом огромных глаз, чьими-то когтистыми руками и звенящим криком, пугающим душу шепотом леса. Я вздохнул и приподнял взгляд с ладоней. Пора взглянуть страху в глаза. Я был почти уверен, что тьма никуда не не исчезла – казалось, что она все ещё шепчется и кричит, таится, чтобы схватить меня, утащить корявыми когтями, жаждит испугать до чёртиков. Был уверен, что чернота все ещё выжидает меня на листе, разрывая его тонкие оболочки. И, признаться, оказался практически прав. Взглянув на рисунок, я обомлел. На нем красовалось то самое чудище, которое я наблюдал в репортаже – в том самом, который записал на Олину кассету!... Я тяжело вздохнул. Нахлынула ненависть – что же за день-то такой! Одни кошмары. Я устал пугаться. Надоело сходить с ума. Но я лишь почесал затылок и поежился, смял листок и откинул его куда-то в глубь кабинета вместе с лесным пейзажем, который был так же смят, и вновь погрузился в раздумься. Отвлечься, конечно, не получилось, но мысли занимал теперь не грозный Ромка со своей «ручной бабочкой», а рогатый монстр, который смотрел из глубины, поедая глазами. Мельком я отвел взгляд на Ромку. Тот что-то серьезно шептал своему приятелю. Правда, разобрать не получилось – в ушах по-прежнему звенело, а шум: тот же шепот и увлечённые диалоги не позволяли сосредоточиться на чем-то одном. Я выдохнул... Вместе с раздирающей трелью звонка. Звонок. «Последний» – проговорил я в мыслях по завершению последнего урока. Оглядел кабинет. Все суетятся, спеша домой. Казалось, один я не спешил собираться. Ну, вот и всё. Неминуема моя смерть. Борясь с паникой и разочарованием я быстро закинул вещи в рюкзак, и после этого украдкой посмотрел на Пятифанова в надежде, что он сейчас уйдет. Но в то же время он смотрел на меня. По-прежнему. Сурово. «Ещё увидимся» – читалось в злобных глазах хулигана. В переглядке со смертью я не заметил, как Полина тоже осталась в классе. Она что-то увлеченно разглядывала в учебнике, будто читала, или даже подписывала, а, может... Делала вид? Но я отогнал от себя эту мысль, хоть и по правде она казалась правдивой. Молил все: Лишь бы не подходила. Лишь бы подумала о себе. А Полина будто услышала. Рывком сорвалась и начала складывать вещи. «Ну же, иди, иди! Скорее!» – мысленно подгонял я её, пока она собирала портфель. Но в один момент она оторвалась, застыла на месте, взглянув на меня. Я коротко кивнул, пытавшись дать приказ – «иди». Она моргнула длительно – поняла без слов. И, окончательно собравшись, поспешно удалилась. Ромка с Бяшей усмехнулись, глядя ей вслед. Они что-то шепнули друг другу, а после, переглянувшись, молча последовали за ней, в последний раз обернувшись на меня. «Черти!» – пронеслось в мыслях, когда я бросил запуганный взгляд в их сторону. Все скрылись из виду. Кабинет пустовал. Я встал и осмотрелся. Никого. Даже на коридоре тихо. Лишь приглушённые шаги и стуки ведра с других этажей отзывались эхом. Я вздохнул. Пора. Встал с места, схватив рюкзак. Направился к выходу. Но вдруг, в самый последний момент, оглянувшись перед прощальным уходом, я заметил у парты те самые два измятых листа – с лесом и лохматым чудовищем. Решив поддержать чистоту, я наклонился и подобрал рисунки. Смял сильнее, вместе со страхом, и положил в карман. «Ещё увидимся» – пронеслось в голове, когда я выкидывал кошмарные наброски в мусорное ведро на первом этаже, прямо у выхода из школы. Мысль была чересчур быстрой, и я даже не понял, кем и зачем в подсознание она была адресована. Но старался не думать. Оглянувшись, я, признаться, попрощался с этим местом – с пропавшими детьми на объявлениях, скелетом из кабинета биологии и шумными стенами. Я старался морально подготовиться к тому, что домой сегодня я не вернусь, а останусь в глуши с перерезанным горлом в каком-то сугробе. Но по-прежнему не верилось – я предсавлял ещё кучу причин того, почему должен выжить. Видел все, кроме себя. Себя мертвого. Желание жизни буквально вырывало из мысленного гроба, и выходя со школы я уже подбадривал себя, мол, давай без накруток. Оглянувшись на прощание, я начал движение, и дорога по-привычному забегала под ногами, захрустел снег...