Бьём копытом оземь.

Такой привычный хруст снега... Тихий, вальяжный, успокаивающий. Несмотря на мороз, он сумел согреть мою душу. Хоть и обычно он раздражал меня, пугал, отражался неприязнью, сейчас я наслаждался каждым движением, каждым шагом – шумным и диковинным, каждым звуком окружностей, любым скрипом этой тропы, своими следами. Я с увлечением слушал вой ветра – он завораживал дух и позволял немного успокоиться... Сейчас я находил в собственном страхе успокоение, и даже не понимал, почему. Я наблюдал за тропинкой, как за мультфильмом с новой кассеты, или же сильным снегопадом за окном. А, может, как и за грифелем, которым частенько вожу по бумаге... Я тщательно смотрел за тропой, которая вела меня прямиком к моей смерти. Но увидев на горизонте лес, я понял, что она была спокойной лишь в поселке. Здесь тихо. Никого. Тут, в тишине уже темнеющего дня, лишь шорохи из-за стен домов играют шепотом на улице, – они ведут диалоги между собой, скрипят и манят домашним уютом, своим шумом подпевая вольному ветру, который, в свою очередь, протяжно тянул в ветвистую чащу... Тому самому ветру, что ночью завывал за окном. Тому, от которого я частенько дрожал, успокаивая Олю. Своеобразному прислужнику леса... Лес. Когтистый, лапистый, манящий... Влекущая тропа в миг стала долиной смерти. А вот и вход в тумманую глушь. Я знал, что ступив, больше не вернусь. Но и шага назад у меня нет, не было, и не будет. Некуда. Никак. Я оглянулся. Сзади все ещё блестит тропинка, блестит на январском солнце, играет своими красками и шипит, провожая меня в последний путь. Теперь и воющий ветер напоминал похоронный марш с лесной стороны. А, может, сбежать? Куда угодно – в переулок, школу или чей-то глухой двор. В сарай, к Полине, да хоть зарыться в сугроб, но только не на встречу смерти. Не на встречу заточенному специально для меня ножу, не на встречу жгучей боли, не на встречу снежному гробу! Нет! Но в потоке мыслей я сдался невольно. Другого выхода у меня нет... Видно, так тому и быть, – умереть в глуши, по-видимому, моё призвание... Вздохнув, я сделал шаг. Отныне я в глуши. Манящей тропинки и след простыл, от неё осталась заваленная дорожка, на которой в последний раз оставались мои следы. А потом, их заметет, как и память обо мне... Я шел, невольно переплетая ногами по бугристой земле, что так и норовили спутаться, споткнуться, упасть. Казалось, я, да и все, что тут происходит – юморная постановка для коварного леса, его оврагов и деревьев. Я – пешка в шахматах, главная жертва и объект для смеха, настоящий Чарли Чаплин!... Я был уверен, что если бы природа оживилась в один момент, зашепталась и мельком начала наблюдать за мною – таким запуганным и спешащим, она бы задохнулась от смеха, передав все это анекдотом в тысячи иных поколений, разбросав семенами по зимней почве, которые обязательно прорастут весной, и будут хранить в себе мои позоры до самого конца света. А после, оно бы растворилось в пространстве... Но только я знал, что тут вовсе не до смеха. И знал, что Пятифанов действительно способен убить, что он – не просто хулиган, со стажем, как указано на учёте, драк и кражи, только я один знал со стопроцентной вероятностью, что он – настоящий уголовник! Я почесал раненое плечо и немного взъерошился, ведь тело обдало небольшими мурашками. Задумавшись о всем, смотря на кривые деревья и их коварные ветви, я и не заметил, как прошёл практически половину пути. Неужели выживу? Страх затаился где-то в животе. Я осмотрелся. Осталось чуть-чуть, и я буду дома. Ещё пара кривых поворотов и совсем немного тьмы, и я благополучно скросюь за древесными стенами, словно за щитом и каменной крепостью. Но насколько? Может, дом и утаит меня от Ромы, скроет от незваных гостей со старой работы отца и защитит от холода, но как быть с теми, кого не обманешь и тем самым бабушкиным заговором? Как быть с теми, которые в любой момент могли прикрыться моей собственной тенью, могли утянуть во мглу без всяких усилий? Я остановился, опомнился. И кого теперь я боялся? Я вспомнил рисунки. Густой лес... Я оглянулся и мгновенно обомлел. То, что я неосознанно начертил сегодня на бумаге, даже не представляв, сейчас восстало передо мною, словно я задуманно срисовывал пейзаж с этого места. Точь в точь... Сердце заметалось. Скачки были громкими, и казалось, что они разрывают лесную тишину, а, может, и стучат барабаном на весь мир. Вот-вот, вот-вот, казалось, что-то выйдет из тьмы. Что-то, или же... Кто-то. Ромка. Он ловким движением выплыл из-за одного из деревьев. На удивление, без Бяши. Я не смог шевельнуться. Замер, застыл, и лишь наблюдал, ничего не осознавая. А хулиган, в свою очередь, медленно приближался, серьезно глядя на меня. Шаги его были большими, растяжными. Они тянули мою жизнь, растягивали работоспособность сердца, продлевали секунды... Я был уверен, что ничего особенного не будет – казалось, что он расправится со мной тихо, бесшумно, не промолвив ни слова, и позже исчезнет, бесследно скроется. Но Пятифанов остановился передо мною на расстоянии около полутора метра, кратко выдохнул и свернул обе руки у груди. |Рома: Я так и знал, что ты, слепошара, ещё и глухой.| Он притих и осмотрел меня, по-видимому, мысленно насмехаясь. |Рома: А сейчас я вот что тебе скажу, и перебить ты меня не посмеешь.| Перед тем, как я сумел хоть что-то понять, он резко достал нож-бабочку из своего кармана и демонстративно поднес к моему боку, словно дав сея картину на всеобщее лесное обозрение. Всего лишь одно движение, и... Повисло небольшое молчание. Страх охватил меня целиком, и я полностью решился дара речи и возможности двигаться. Я лишь вздохнул и кратко кивнул, боясь ошибиться и сделать малейший оступок. Ромка же бесспорно расшифровал мой кивок, будто того и ждал. Он злостно ухмыльнулся и засунул вторую руку в карман. |Рома: Я тебе двое раз о Полинке втолковывал, – а тебе похую. Как ты знаешь, Бог любит троицу. Я давал тебе предупреждения, но ты, очкастый, совсем ёбнутый. И больше ты Полину не тронешь, мудила.| Он сплюнул в правую сторону, а я не смел перечить и излишне шевелиться – бабочка по-прежнему «вилась» у моего бока. |Рома: Последнего слова ты не заслужил, сучонок. Гнить тебе в земле!| |Антон: Ты не посмеешь!| Его крик меня оживил. Я, расхрабрившись, резко шагнул вперед и ловко произвел Пятифанову мощный удар в пах. С болезненным шипением он приупал на колено, сжался и выронил нож, а я лишь бросился прочь настолько быстро, насколько это было возможно. Бежал, задыхаясь, не разбирая дороги в уже полнейшем мраке, и совсем не оглядывался, но прекрасно слышал, что Ромка все ещё болезненно постанывает, но поднимается, и так же я прекрасно знал, что он вот-вот бросится за мной в догонку...