Bury me. Bury you.

Kings of Leon – Closer Все, что окружало Гарри Стайлса, было тьмой. Темной, беспросветной, угнетающей и предоставленной только ему тьмой. Она всегда была с ним, она была в нем, она была во всех тех людях, которые окружали его. И он не мог избавиться от нее. Все те люди, которые сами создали эту тьму шантажами и провокациями, отобрали у него его частичку. Его Луи. Запретили, уничтожили, растоптали и унизили. То, что принадлежало ему, теперь вовсе не могло быть его. Свобода, планы и любимый человек. И все сломалось тогда, два года назад, когда они были совсем малышами, балуясь и не воспринимая все всерьез. Только были ли это какие-то шутки, когда они оставались вдвоем, стоя друг против друга, при свете ночника, разглядывая каждую деталь тела, целуясь, будто это был их последний день. Когда ненавязчиво докасались друг друга «не там», сразу же чувствуя мурашки по всему телу и смотря друг другу в глаза, будто это было чем-то особенным для них двоих. Когда лежали, молча, прикрыв глаза и наслаждаясь моментом. И знали ли об этом менеджеры?.. Они вызвали его к себе. Одного. И создавалось ощущение, что его растерзают, съедят или еще что-то, потому что обычным разговором там и не пахло. Мужчина сидел за столом, когда Гарри прошел в кабинет и сел напротив него. - Как дела у тебя и Луи? – Сердце Гарри пропустило пару ударов: быть может, они что-то знают об их отношениях. - У нас? Хорошо, как и у всей группы, впрочем, - Гарри пытался увести разговор об их с Луи отношениях, меняя его на дела в группе. - А как Лу? Как его девушка? – мужчина как-то зло сверкнул глазами, а Гарри нервно сглотнул. - Почему бы Вам не спросить об этом самого Лу? – испуганно спросил он, пытаясь вжаться в кресло. - А я хочу спросить тебя, - сквозь зубы процедил тот, щурясь. - У него все хорошо, - пискнул Стайлс, зажмуриваясь. Ему было не понятно, почему мужчина так настойчиво спрашивает его о Луи, хотя сам бы мог позвать его. Если только он не знает о… - Что происходит между тобой и Томлинсоном? – внезапно спросил мужчина, вставая с кресла и подходя к окну, повернувшись спиной к Гарри и скрестив руки на груди. - Ну, мы… друзья, - запнулся Стайлс, нервно дергая ногой. Они не могли догадаться, они не должны догадаться, они не могут это видеть. Или это слишком очевидно? Когда Луи целует его в щеку на глазах у всех, когда Гарри обнимает Луи, когда они переплетают свои пальцы, смотря друг другу в глаза, когда они сидят на коленях друг у друга, целуя за ушком, будто перешептываясь? Никто не мог увидеть их любви, никто не должен был догадаться, что они вместе. - Это слишком очевидно, Гарри, - хмыкнул мужчина, а Стайлс устремил свой взгляд на папку, на обложке которой красовалась их с Луи фотография. Он протянул руку, чтобы взять папку, но мужчина внезапно повернулся, напугав парня. – Правильно, посмотри и сделай выводы. Если вы хотели сохранить все в тайне, то считайте, что у вас не получилось. Забери это себе, и я больше не желаю видеть то, что находится в этой папке. Еще один промах – и одному из вас будет больно. – Гарри кивнул, стараясь сдержать слезы, и взял папку, сразу же выбегая из кабинета. И этот промах случился быстро… И позже он просто подписал контракт о молчании. Он должен был молчать всякий раз, когда они говорят Луи о его ничтожности, которой не было. Они унижали его, а Гарри молчал. Луи искал в нем поддержку, а Гарри лишь отмахивался. Он бы хотел ему все объяснить, но за ними была установлена слежка, в их доме стояли камеры вплоть до туалета, их телефоны были под контролем и все пароли к социальным сетям были только у менеджеров. Он раскидывал вещи, но никто не видел. Он кричал, но никто не слышал. И тогда он понял: он один. Он живет только для себя. И никто не сможет помочь ему. Никто не поймет, никто не примет, никто не изменится. Он стал холоден ко всем. Он изменился за эти два года. И одежда, и манеры, и он сам. Больше не было того милого кудрявого мальчика, который любил своего коллегу, не менее милого парнишку. Остались только воспоминания, которые, по большей мере, приносили боль не самому Гарри, а его Луи. Стайлс не мог объяснить ему всего, что творилось у него на душе, в его подсознании. Сначала он правда пытался, но потом… Это было невозможным. Луи обвинял его в том, что он все забыл. Но разве мог Гарри забыть ту боль, которую он перенес, когда Луи делал ему татуировку на бедре. Там, где мог видеть только Томлинсон. «L+H» - навсегда в его памяти. Тот день он не забудет так же, как и все дни, проведенные в компании Луи. Менеджеры говорили Томлинсону о том, что Гарри не любит его и променял на своих «друзей», а Луи просто верил всему, что говорили эти мерзкие люди, не находя поддержки и опоры в Стайлсе. Поэтому просто верил нахальным взглядам, кривым усмешкам и наглой лжи. Луи умирал у него на глазах, прося помощи, а Гарри просто стоял, делая все так, как говорят ему те, кто сломал и укротил. И это злосчастное интервью, принесшее только боль и разочарование. А перед Гарри был якобы выбор, сказать ли о своей ориентации. Он играл себя, не смея показывать истинные чувства. И, наверное, слишком заигрался. Или доигрался, погрязнув в темном мраке, от которого постоянно пытался избавиться. И он сказал, что натурал. И добавил, что спал с двумя людьми, не оставляя ни единого шанса на свое прощение. И он знал, что будет. Он просто не смог бы избежать этого. Когда он вернулся домой, он будто снова начал играть свою жизнь. У него был сценарий, которого он должен был придерживаться, и любое отступление каралось новыми отметинами на сердце, которых и так было слишком много, чтобы нормально жить. Он прошел мимо гостиной, где сидел Луи, надев будто презрительный взгляд и наглую усмешку. Он пытался извиниться. Хотел, чтобы Луи понимал, что он этого не хочет. Но тот словно ослеп, смотря затуманенным взглядом. Гарри ждал его в комнате, положив все нужное на тумбочку около их кровати, и сам прилег на нее, ожидая, когда ворвется пьяный Томлинсон. И он не заставил себя ждать, зайдя в спальную и, подойдя к Гарри, сразу же стянув с него брюки. И, увы, он не вспомнил о той татуировке на бедре, которая всегда напоминала Гарри о жуткой боли, которую он прошел ради любимого. Луи сделал все так, как он этого хотел. На сухую, доставляя Стайлсу жгучую боль, не заботясь о его чувствах. И только тогда Гарри понял, насколько жестока любовь. Он делал все ради того, чтобы Луи было не так больно, как могло быть. Когда он страдал, а теперь сам же Луи причиняет адскую боль ему. Снова и снова, вдавливая в кровать и заставляя горькие слезы выступать наружу. Только сейчас он понял, каким был глупцом, когда позволил себе влюбиться в него. Только сейчас понял, какого больно ему, Гарри, который привык все терпеть, отдавая хоть какую-то толику надежду остальным. Но он ошибся. Просчитался, когда думал, что помогает хоть кому-то. На самом деле, он делал только хуже, надевая маски и пропитывая всех своим убийственным взглядом. Но никто не может сказать, как было правильно. Единственный путь, который был перед ним, он прошел. И другого уже нет. Пальцы на его ногах поджимались, руки сжимались в кулаки от такой боли, но он все равно стонал, снова надевая маску. Он надеялся, что Луи хотя бы взглянет на него, он умолял его поцеловать, чтобы запомнить его стиль, манеру, но Луи отказывал. Гарри уже знал, что останется один до конца. И только он сам сможет вынести бремя своих ошибок, которые были слишком глупы и несправедливы. Луи кончил на него, чтобы показать свою власть над ним, но Гарри уже было все равно. Он видел слезы на его глазах, а они значили только то, что он окончательно сдался. Первее всех. Но Гарри не мог обвинить его. Он просто понимал. - Правильно, ты не просто бисексуал, ты обконченный гей, - кинул Томлинсон, отойдя к двери. И он ушел, оставив этот дом. Он ушел, забрав сердце Гарри с собой. Ушел, не оставляя надежд, сжигая мосты прошлых ошибок. И, как известно всем, слова могут не только ранить. Они могут убить. Особенно тех, кто держался до последнего. Тех, кого сломить, казалось, было нереально. Тех, кто остался лежать и беззвучно плакать, понимая, что жизнь фактически кончена…