Звон январских бубенцов

Они одновременно разжимают, кажется, уже сплавившиеся вместе руки, и лёгкое головокружение заставляет Чимина пошатнуться и отступить назад в попытке сохранить равновесие. Перед глазами всё расплывается, он дезориентированно моргает, а когда открывает глаза, то первое, что он видит, это шокированное лицо Сокджина, в котором потрясение соседствует с облегчением — и злостью. — Йа, вот вы!.. — вскрикивает он, дёргано тыча пальцем в Чимина и Тэхёна. Старший порывается подойти, но Хосок удерживает его за плечи мягко, хотя и настойчиво, так что всё, что тому остаётся: беситься и размахивать руками. — Вы что вытворяете! Вы вообще понимаете, что делаете?!.. Какого чёрта вообще! Вы, да вы!.. Джин задыхается словами, захлёбывается возмущениями, но Чимин его почти не слышит. В ушах звенит, он оглушён, а в голове прокручиваются последние минуты разговора с Сонволем-Юнги. Он ведь понял… Понял, что его дядя опасен. И всё равно пошел. Почему? Чимин сжимает руки в кулаки — и чувствуел в ладони холод металла. Он смотрит вниз, на свою ладонь. Там зажат талисман с бубенцами. Стоит взглянуть на них — и перед глазами, как живое, видится лицо Сонволя. Маленького ребёнка с безмятежной улыбкой, идущего навстречу будущему, которое его сломает. Чимин напрягается от внутренней боли и в то же время — от усиливающейся решимости. Юнги поставил на него. На незнакомца, появившегося в его жизни на десять минут. Он доверил ему талисман, и вместе с ним — надежды на собственное будущее. А потом пошел навстречу человеку, который будет мучить его много лет. Чимин сжимает в кулаки талисман, металл холодит кожу, отрезвляя и придавая решимости. — Мне нужно к Юнги. В комнате повисает тишина, словно Хосок убрал звуки иллюзией. Все смотрят прямо на него с опасением — и только Тэхён с пониманием. — Чимин… ты уверен? — осторожно начинает Хосок. — Ты же только что… — Иди, — твёрдо говорит Тэхён. В его взгляде Чимин находит отражение своей решимости. — Не тяни время, он и так ждал тебя слишком долго. Чимин поджимает губы, готовый расплакаться — но подавляет слёзы и, сжав челюсти, решительно кивает. И единым движением бросается к двери. Коридор преодолевается удивительно быстро, Чимину кажется, он почти летит, не касаясь пола. И даже раздражающая раздвижная дверь как будто движется быстрее, уходя в стену почти мгновенно — и Чимин вбегает в комнату, взъерошенный, как цыплёнок, и бросается к Юнги. Тот же, как будто не сразу осознаёт его присутствие смотрит на дверь, затем на Чимина — и вздрагивает, испуганно распахнув глаза. — Чимин? Как ты так?.. — Не сейчас, — перебивает его Чимин, задыхаясь переполняющими эмоциями. Он протягивает руку, открывает ладонь. — Пожалуйста, возьми это. Юнги переводит взгляд на открытую ладонь — и замирает, сомнения отражаются на его лице. — Что это? Поднимает взгляд, в котором настороженность мешается с осторожностью. И вместе с тем — с желанием верить. Чимин открывает рот, хочет успокоить —но мысли скачут слишком быстро, так что он просто мотает головой. — Возьми, я потом объясню. «Если ты не вспомнишь,» пробегает быстрая мысль в голове, но Чимин тут же отбрасывает её. Всё должно получиться. Юнги медлит, сомнением смотрит на Чимина, чьё нетерпение обрушилось на него шипучей кислой волной, от которой слегка щипет в носу. Переводит взгляд на предмет в протянутой ладони. Это талисман? Вещь заряжена эмоциями, он видит это по перламутрово переливающейся ауре, дрожащей и вибрирующей. Но на Пака это она не действует, неужели… это специально для него? Но кто мог сделать такое? И почему… почему эта вещь кажется знакомой? Закусив губу, Юнги осторожно протягивает руку, сразу же ощутив новый всплеск шипуче-газированного взволнованного предвкушения от Пак Чимина, от которого в носу щипет почти до слез. Секунду поколебавшись, перебырывая в себе чужие эмоции, он всё же берёт в руки талисман. Бубенцы тихо звякают, распространяя в воздухе мягкий серебряный звук — и Юнги вспоминает. Сложно сказать, что ему видится первым. Видения начинаются как будто все одновременно и вместе с тем друг за другом, мгновенно заполняя образами звенящую пустоту в голове. Калейдоскоп образов и смыслов вертится внутри, захватывая даже не разум — всё тело целиком. Он вспоминает — или понимает? Может, это вообще одно и тоже? — что у него были родители. Их имена переливаются пурпурным и бирюзовым, как глубокий космос с полупрозрачными туманностями. Смутно, но очень чувственно, он ощущает дни, проведённые с ними: родительские улыбки, слезы и смех, помнит даже яркий фейерверк эмоций от его первых шагов. В груди ни малейшего сомнения или дискомфорта, он знает — это правда, в каждом оттенке, в каждом сладком или горьком послевкусии. Потому что горечь он ощущает тоже. Сначала больше кислую, как подпорченый лимон. Когда первый раз говорит, что эмоции имеют цвет и вкус. В мозгу оживают встревоженные взгляды, брошенные украдкой, тихие разговоры в соседней комнате. Родителей часто вызывают в школу, потому что он считает, что неправильно скрывать свои эмоции, а учителя почему-то делают это постоянно. Горечь становится прогорклой, как пригоревший жир. Он видит — или понимает? — всё больше, больше и больше. Понимание настолько огромно, что не умещается в голове, она болит и потрескивает внутри наэлектризованными нейронными связями. Понимать больно — но необходимо. Глубокий вдох, как будто задыхается, — и настоящее окутывает со всех сторон, снова вступая в свои права. Взгляд сосредотачивается на том, что — или скорее кто — рядом, и все нужные слова застревают в горле. Все, кроме имени. — Пак Чимин. Голос эмпата хрипит, он пытается встать с постели, но Чимин быстрее — он оказывается рядом в два порывистых шага, буквально придавливая за плечи к постели. — Не вставай, — шепчет едва приоткрытыми, дрожащими губами, и Юнги знает, что он знает, впитывает через прикосновение всё, что чувствует он. — Отдохни. Я никуда не уйду. Он укладывает его на кровать, садится ряжом. Смотрит, с запоздалым отчаянием впитывая каждую черту лица, за такой смехотворный срок успевшего стать любимым и родным. И Юнги смотрит так же, на его лице такая уязвимая гамма эмоций, что Чимину стоит больших трудов не сжать его в объятиях. — Чимин… — Я здесь. Юнги сжимает губы, морщится или хмурится, пытаясь справиться с той бурей, что происходит внутри него. Он сейчас чувствует, одновременно впитывая и излучая эмоции, и это иак больно, словно он умирает, но так прекрасно, словно наконец живёт. — Нашёл, — шепчет он хрипло, и пара слезинок скатываются из глаз на бледные щёки. — Нашёл… Чимин издаёт странный звук, что-то похожее на скулёж или всхлип. — Молчи, а то я расплачусь! Он тянется закрыть лицо, но Юнги перехватывает его руку, сжимая в своей. Чимин мелко подрагивает от эмоций, чужих и своих, но тут же крепко сжимает пальцы в ответ. Юнги все это тоже чувствует, так сильно, что звенит в ушах. Но руку не отпускает. — Спасибо, — шепчет, пальцы сжимая сильнее, чем стоило, но Чимин не возражает. — Спасибо, что нашёл меня, Чимин. Чимин всё же всхлипывает. Голова вжимается в плечи, он зажмуривается, мотая головой. Юнги чувствует его яркое стремление, острую потребность, что зудит под кожей, сверкающими вибрациями передаваясь ему. Раньше такая интенсивность пугала, но не теперь. — Ты можешь, — говорит, чуть сжимая руку Чимина в своей, со спокойной мягкостью встречая его встревоженный взгляд. — Можешь поцеловать меня. Я не против. На секунду цветовой спектр Чимина вспыхивает лимонно-жёлтым испугом с горьковатым привкусом сомнения. Он судорожно придумывает оправдания, но Юнги спокойно сжимает его ладонь и улыбается. — Ты мне тоже нравишься. Сначала Чимин моргает — а затем широко распахивает удивлённые глаза, его осознание цвета морской волны с солёным привкусом вскоре сменяется голубовато-серым сомнением. — Это правда, — Юнги почти смеётся. — Сам же чувствуешь, глупый. Чимин хрипло смеётся, и несколько горячих слезинок всё же падают ему на щёки прежде чем он склоняется над Юнги. — Да, — шепчет в самые губы перед тем как наконец подарить Юнги поцелуй с привкусом свободы и слёз.