Моё солнце

Кажется, что весь мир кружится вокруг тебя, но на самом деле он пытается тебя или сожрать, или поделить на части.

Счастливое солнце озаряет мир. А мир? А Чонгук? Омега яростно трясёт ногами, прозрачность стеклянного круглого стола не скрывает. Сущий рядом, возится у плиты. Они прошмыгнули в отель от где-то затерявшейся толпы, и они друг на друга не смотрят, по крайней мере Чонгук, не поднимающий глаз. Ему хорошо до нехорошо. Кажется, весь мир сконцентрирован на нём одном, а он истратил смелость на не-первый-первый – и теперь боится взглянуть на мир. Медленно, по кусочкам переваривает случившееся вместе с фастфудом. Ведь это то, что Чонгуку суждено вспоминать до конца жизни? Свой первый поцелуй. Со своим человеком, в которого влюблён. Разве столь просто влюбиться? Щипает познавшие близость губы, ищет подтверждение. Под пальцами – такие же, обычные. Наверное, надо, чтобы ещё под чужими губами – и поймёт изменение. Или оно не на губах? В тудух-тудух? Запутался. Целоваться сложно, анализировать поцелуи – подавно. Предупреди кто раньше, Чонгук бы… повторил. Тэхён разрывает упаковку сухой лапши и вываливает в кипящую воду, туда же специи из пакетиков. Не знает, зачем взялся за готовку аккурат с прихода в номер; не голодные же, недавно сбежавшие из забегаловки. Спонтанно, на эмоциях, руки занять. Вот глаза заняться готовкой противятся – постоянно скашиваются на затихший… гриб, избавившийся от шляпки-шапки. Этот гриб не для еды. Для любви. И он не выглядит счастливым, каким прижимался и цеплялся за бицепс с их поцелуев. Тэхён решает быть честным. Всегда. – Жалеешь? – мягко взбалтывает молчание, разворачивается. – Скажи правду, не обманывай меня, – имеет право на подобное. Чонгук наконец смотрит, с опозданием вникая в суть, словно застан врасплох. – Нет, – аж хмурится. Не жалеет он! Почему Сущий спрашивает? – Тогда? Поделись, маленький ома, – не трактует реакции, уж очень противоречивы. – А ты жалеешь? – выпаливает аналогичное, внутренне сжимаясь не хуже клочка бумаги. Жалей Сущий и боле не желай целовать, Чонгук вряд ли впредь нырнёт в синеву. Но не забудет, первый поцелуй же. Как и несколько до. Как и несколько после. Каждый с Сущим. Не выпутаться. Водоворот закольцован. И поцелуи? – Нет. – … – разглаживается в мгновение. – Хорошо. Я- Немного- Произнести будто нечего. Всё неопределённое, и Тэхён берётся и за это: – Чонгук, давай обозначим сразу. Мне не нравится надеяться в никуда. – О чём… – О нас. Маленький ома, согласитесь стать моим омегой? Ого. Чонгук едва не брякает вслух. Ого. Столь просто? Фастфуд и поцелуи застревают на неизвестной стадии, принимая в кампанию переваривания далеко не первое предложение стать чьим-то омегой, однако самое ответственное. Самое правильное, то самое. И долгожданное, пусть не ждал. Своё. Мерещится, что от него зависит жизнь. Ответ уже на целованных губах и в тронутом тудух-тудух. Тем не менее Чонгук не Чонгук, не сунь нос в любые варианты. – Если нет? Черёд комкаться Тэхёну. Не строит иллюзий, Чонгук волен послать. Между ними не сложно, скорее, сложно вокруг. А оно может влиять на них. Тут-то Тэхён не берётся утверждать, сколько готовности в Чонгуке противостоять миру. – Значит, нет. И мы всё прекращаем. – Всё? – шепчет эхом. Неужели Сущий сошлёт обратно в Академию? – Флирт, танцы, поцелуи и остальное. – … – а, не про Академию. Стоп. Чонгук протестует. Перечисленное угодно! Иначе не находился бы здесь. Тэхён чуть тушуется и в неуверенности поводит оголёнными от майки плечами. Ляпнул неподходящее? У Чонгука пребольшие глаза, точно заплачет. Слёзы дорогих людей – слишком, потому Тэхён спешит объясниться. Поцеловавшись, пока не находится соприкосновение в словесном. – Я не нацелен давить или подгонять. Тебе нужно время? Поделись, я подожду. Продолжать серьёзное без серьёзности… – скрещивает руки, пытаясь выразить позицию. – Моему солнцу будет больно, не приведи наши отношения ни к чему. И твоему солнцу может быть больно. Я прошу хоть какую-то определённость сейчас. Много возлагает на доверенную спину? Он и на собственную. Да и не от балды они тут собрались. Не от балды этот мужчина кормит вкусной гадостью, покупает трусы и не лезет в них, следует сочинённой концепции солнца и задаёт главный вопрос на «вы». Такого никто никогда не делал. Чонгук ему родину не продаст, а себя… – Да. Я согласен. – … – вздёргивает брови не то в неверии, не то в уточнении. – Быть омегой. Твоим, в смысле. Ну с хрена ли, вселенная?! Благо поглощены чувствами с долгосрочными обязательствами, дабы обратить повышенное внимание на смешливость формулировки. Оба так просто не даются, но друг другу так просто дались. Первый альфа Чонгука с первого поцелуя. Сразу? Без тяни-толкай и качелей? Должно быть, прерогатива здоровых отношений. Чонгук в эдаком, закономерно, впервые! И его альфа. Улыбается, то есть. Чонгук улыбается тоже и мямлит: – Неловко, – таки тупит взгляд на дрыгающиеся ноги. – Как вести себя? Когда целовать? – заботит ерунда. Почему-то она чудится проблемой, даже глобальнее магической заварушки. – Хочешь? Иди ко мне, – приглашает. Попутно проглатывает смешок от ошалевшего на вид гриба. – Ты иди ко мне, – бурчит. Смелость пала за баннером у стены, Чонгук не подобрал, и ни на миллиметр в сторону мужчины не сдвинется. Не-а, не заставите. Тэхён не помышляет, подступая без развития взаимных перекидываний и приседая на корточки. Он не злоупотребляет высотой. Это покоряет, и Чонгук перевёртывается к нему, дозволяя опереться о колени, тем остановленные от тряски. Им необходимо развеять образовавшуюся завесу с поцелуя новым поцелуем. Действительно поважнее той, настоящей Завесы. – Поцелуемся, маленький ома? – … Неудобно. – Отговорка. Хочешь – поцелуешь. Ты хочешь? – побуждает, опускаясь с корточек и подаваясь вверх, чтобы Чонгуку проще нагнуться. Пяти минут с обозначения статуса отношений не кануло – уже перед омегой на коленях, мнёт их об пол, а колени Чонгука, наоборот, гладит ладонями. – Хочу. – И я. Ореховый пикирует на губы и обратно в синий. – Будешь смотреть? – предъявляет, аки сам не при делах. – … – Тэхён слабо прыскает. – Мне закрыть глаза? Ты мило смущаешься. – Заткнись. – Заткни. Агрх! Чонгук реально заткнёт! Не думая, рыхлит блондинистые корни на загривке и влетает с ноля до ста в уболтавший — соблазнивший — рот, зажмурив и губы, и веки. Прислоняется, довольно сильно, по-другому впечатлительное тело опять не позволяет. Выдыхает в чужую щёку и вдыхает с неё же, ощущая переметнувшиеся поглаживания на свою. Поцелуи маленького омы бесспорно сногсшибательны. Тэхён утыкается животом в колени Чонгука, стараясь напор выдержать и успокоить. Мда, целоваться сложно, возвращается к прошлому выводу Чон. Когда сложности останавливали? Не в данном, когда отстраняется и припадает вспять, гораздо мягче, и мажет с нижней губы на верхнюю, задерживается на птичке, потом съезжает куда-то в уголок и заканчивает, стремительно юркая под подбородок. Сипит в шею: – Ничего не говори. – И то, что мне приятны поцелуи моего омы? Чонгук коротко воет, обнятый правильными, надёжными, нежными. Он в курсе – ужасно целуется, небось на манер бульдозера. Но он не намерен сдаваться. Расслабиться получилось тогда, у дерева, и то не мигом. Здесь, в отеле, снова не выходит, элементарно не привык и стесняется. Но он готов учиться. Горит азарт… уложить Сущего на лопатки и в этом. Горит влюблённость. Она у Чонгука такая – повалить и, кхм. А к объятиям привык, льнёт весь. Тэхён подтаскивает, и они встают, колыхаясь на месте маятником. – Выходи за меня. Чонгук предложение его омегой-то стать не высчитывал с поцелуями, мужем – подавно. Крякает весело, не воспринимая глубинно, хотя бам-бам под ухом оглушает. Бам-бам-бам… – Нет уж, – поддерживает диалог. – Красный флаг. – … – мычит, мол, а? – Красный флаг. – … – Тэхён вдыхает с некогда примятой шапкой макушки, прежде чем Чонгук покидает грудь и сливает в прямой водоворот взгляды. – Не знаешь «красные флаги»? – удивляется, поскрёбывая альфе загривок. По наитию глядит на губы – красноватые, или бредит. Интересно, у самого какие? Читаются поцелуи? Или они недостаточно, вернее, вовсе бесстрастно целуются, дабы на губах отпечатались следы? – Не знаю, – отказ не тяготит, Тэхён не предполагал второе согласие за день. Он спросил из счастья, в наваждении. Зато Чонгук не усомнится в ответственности Тэхёна к нему. Чонгук не разделяет. – Ну, красными флагами называют то, чему быть не положено. Это признак плохого. Тэхён даже стопорит танцевальные колебания туда-сюда. – Выйти за меня – плохо? – Звать замуж через мизерный период. Для брака мы толком не знакомы, только-только узнаём друг друга. И у тебя скоро лапша убежит, или чего ты там варишь? Тэхён подрывается убавить мощность на встроенной конфорке электрической плиты. Маленький ома вскружил большого альфу по полной, аж готовка с глаз долой и из сердца прочь. – В моём- – обрывается. – Раньше брак демонстрировал чистоту намерений, поэтому я… – Не сейчас, – плюхается на стул и трёт вспотевшие ладони об джинсу. Они не прерывают странную тему. Поцелуй и трёп помогают выровняться к обыденному и потихоньку стабилизировать взбунтовавшиеся нервы. Со скакнувшей ступенью отношений непосредственно они не поменялись, и ведут себя как обычно – обсуждают всё на свете. Впрочем, Чонгук колеблется, дурашлив ли диалог для Сущего. – Не собираешься за меня замуж? – поворачивается лицом, опёршись о кухонную столешницу. – Не думаю об этом. Мы поцеловались… час? назад, – искренне недоумевает. – Ум-м, понимаю. – Расстроился? – аккуратно вопрошает. – Ты прав, сейчас иные порядки, мы же не в каменном веке. – Вряд ли я готов вступить в брак в семнадцать, – сводит к шутке. – А ты, чаро? – улыбается лукаво. – Готов взять меня в мужья? – Готов, – отнюдь не шутит. – В моём представлении обозначает серьёзность, а не красный флаг. Это из детства, так воспитывали родители. Вот оно что. – … – Чонгук, спрятав улыбку, кивает на внезапное откровение. Наверное, у Сущего была строгая, консервативная семья или же прививающая достойные вещи. Поэтому он джентльмен. Не из притворства, а из воспитания. – Чтобы обойтись без красного флага, не предлагать тебе наше замужество? – щурится не то озорно, не то пытливо. – Предлагать. Нет, ну, предлагать. Да блин, – куксится. – Не через минуту отношений, а позже. – Приму к сведению. – Прими. – Приму. – Прими. – Вообще, красный флаг – не замужество, а минимум моё звание главаря оппозиции. Чонгук хмыкает, скользя по Сущему ореховым. Сопоставляет: вот он – главарь оппозиции, и вот он же – «… мой альфа». Немыслимо. Не воображал потенциальных альфу и поцелуи, в абстрактном было в Академии и с человеком из неё же. Логично, где живётся – там и ожидается. Сущий не вписывается, ворвался и разорвал порочный круг, взамен завлёкши в водоворот. Столь просто? Чонгук случайно обзавёлся человеком, который подал руку выбраться из клетки. И Чонгук взялся. И влюбился. Везде успел, недаром лучший из худших. Обоих угораздило. – Вообще, я тоже красный флаг. Маг вон. А маги, видимо, отстой, и гордиться нечем. – Мы два красных флага? – Да. – Идеальная пара. – Да. Словив смешинку, гогочут. Среди всплеска из водоворота Тэхён вновь сокращает расстояние и чмокает в запорошенный прядями висок. Чонгук издаёт довольный звук. Вау, и так можно! Любопытного от природы гриба распирает выяснить, чего можно ещё, особенно когда опять опускаются на корточки. В предвкушении облизывает губы, губ напротив по итогу не вкушая. – Чонгук, ты замечательный, никакой не злодей. Выкинь из головы, ладно? Шутки шутками, но вспомнились рассветные слёзы на берегу моря. Тогда Чонгук назвался злодеем, и в сим есть заслуга Тэхёна с Чимином, бросавшихся с нападками. Конечно, Чонгук воспроизвёл на себя, и продолжает, называясь красным флагом, постепенно погружаясь в самодеструкцию. Тэхён не помышлял повесить на него обвинения или окрестить козлом отпущения, всего-то убедить и направить в верное, а получилась впридачу белиберда. Чонгук – наихорошее, случавшееся с Академией и с Тэхёном. Достойнейший обладатель магии из всех. Для того смена темы резковата и без причины. А поцелуй? Чонгук загадывал поцелуй. Неохотно внимает неожиданным словам. – Кирин спас – значит ты не злодей. Значит кто-то. Значит я. Точно, и про кирина шла речь. Чонгук довольно суеверен. Неудивительно, бардосцы растут на мифах и очень ненасытны верой, к тому же с магией, относящейся к нечту возвышенному и непознанному. Оттуда же Чонгук придумал про солнце? Тэхён спросит потом. – Поверил, что я не злодей. Почему засомневался в себе? Ты же мой отличник-бунтарь. Кирин спас нас, не исключительно меня. Тем более тебя мы усадили первым – кирин не взбрыкнул скинуть. Где-то глубоко подмывает заплакать, аки восстаёт огромная волна, ей не дают прорваться наружу. Сущий заботится по-всякому, и Чонгук, возможно, родину ему таки продаст. – Поцелуй в лоб, – шмыгает носом взамен не пролитого. Сопли всегда резвы на подъём. Пожелание исполняют, выпрямившись. Затем и в переносицу. Чонгук зажигается, забыв про слёзы, про давно переваренную лапшу, про смотрящий на него мир. Целовать сложно, подставляться под поцелуи Сущего – нет. Солнце влюблённое. Разве так просто влюбиться? По горам-по горам, По морям-по морям… По болотам, по снегам. По полям, по городам. По рекам, по скалам, по мостам… Да, вот так просто влюбиться. *** Примкнуть к другой группе кочевников труда не составило, правда, солнечная парочка настороже и максимально обособлена. Перед этим с голов до ног обновившая скудный гардероб — кроме драгоценных трусов, — старый пришлось отправить в помойку, дабы перестраховаться. Поэтому Чонгук перед ним, Тэхёном, в бежевой толстовке с надписью «не раз очаруй меня». Она прикупилась в каком-то массмаркете втихушку, ибо Тэхён не контролирует хватаемое в магазинах, и когда пронырливый ома-гриб демонстративно приоделся в отеле перед ночной несуразицей, Тэхён искренне расхохотался, заверив: «Я увидел этот жирный намёк». Толстовка отменно забавляет, Чонгук её не снимает. Пускай альфа не расслабляется и пылинки сдувает. Предай он – Чонгук плакать не будет, Чонгук его так же просто разъебёт. Ненависть у Чонгука, почти как любовь – повалить и. Конец разнится. Сущий по прошествии дней пылинки исправно сдувает, хотя напряжённым не выглядит. Сидит в новой ярко синей кофте, которую обмолвился взять омега, аргументируя сочетаемостью со цветом глаз. Они в палатке, на тенте со спальниками, под блёклой электрической лампой на батарейках. На отшибе цивилизации. Коротают вечер настолкой, позаимствованной у кочевников. Игра потрёпанная, без заданий и заковыристых правил – подкинуть кубик да переставить фишку по полю. Чонгук мечтает о первенстве. Ему необходимо победить Сущего хоть где-то, коль везде и всюду не получается. Сделав ход, глядит-следит: за подбрасывающими кубик руками, за чмокнувшими перед «битвой» губами, за спавшей чёрной прядью с отросшими белыми корнями. Наведаться бы в парикмахерскую, самостоятельно прилично вряд ли подстригутся. Не к месту всплывает мысль, что после их партии Сущий обещал сопроводить пописать перед сном, темно и страшно идти одному. – Я выиграю – рассекретишь настоящее имя. Уже с неделю щеголяют парой. Не то чтобы многое преобразилось; умножились прикосновения, абсолютно безобидные, оба притираются быть друг с другом в романтическом контексте и потому лишь аккуратно прощупывают. Вдруг своему — а не попутчику — омеге Сущий что-то расскажет? Чонгук не надеется, но клинья исправно подбивает. Уступать не умеет, обязательно докопается. – … – Тэхён усмехается, переставляя фишку на три клеточки. Безопаснее смолчать, чем отказывать. – Я не привык к «чаро». Ча-ро, – смакует по слогам, перенимая кубик. – Непонятное, ты же не говоришь значение, и какое-то… – Незнакомое? Чужое. – Ну да, оно… Я будто знаю и не знаю, помню и не вспомню. Странное, короче. Опять не различает подсказку. – Чонгук, ещё чуть-чуть. Пожалуйста, – просит подождать, смотрит проникновенно. Уже влюблены. По-прежнему не доверяет? Ему себя вручают – мало? Тэхён не готов, и загвоздка не в Чонгуке. Для некоторых слов требуется накопить время, дабы суметь произнести вслух. Мало кому рассказывал историю жизни – отцу Намджуна, Намджуну и Чимину. Нужна смелость на четвёртого человека, не треплется о прошлом направо и налево. Пусть не совершил ужасного, хорошего тоже не совершил. Канул звездопад лет… Сознаваться всегда тяжко. Опрокинутый с объяснениями Чонгук выдаёт лаконично-смиренное: – В общем, ждущий я. И пока жду твои объяснения – сам стал Сущим я. – … – прыскает. Маленькому грибу с завидной регулярностью удаётся смешить большого альфу. – Долго сочинял? – Секунду, – самодовольное. – Я восхищён, мой маленький Сущий. Теперь прыскает гриб. Они не зря заделались парой. – Раз у меня повышение в звании, может, всё-таки… – намекает, на толстовке-то надписи недостаточно. Шелестит спальник – это истинный Сущий подкрадывается на четвереньках, переступая через игровое поле. Фишки потревоженно падают. – Моя была впереди, – мечется ореховым по поползновениям. – Не докажешь, – отнюдь не виновато. – Ты чё? – наконец не до игры.

– Иногда мне хочется…

– … – крошечный сдвиг, и у цели. – Заткнёшь? – поджимает подбородок, ведь сводят с ума, особенно прямо перед носом. А Чонгук заядлый профессионал пихать нос куда ни попадя, в синеглазого обольстителя пихнёт и ореховым не моргнёт. – Твой неугомонный рот – да в грамотное применение. Нахал! Чонгуку нравится. – Не сработает, – бычится, по факту не отталкивает, наоборот, пристраивает ладони на крепкой груди, не давящей, а защищающей. – Конечно. – Я не поведусь. – Конечно. К Чонгуку припадают мягкими губами и колючестью щетины, из-за чего хихикает, силясь не улыбаться. Сущий небритый и небрито целует, и Чонгуку интересно сунуть нос именно туда – тычется в щёку и бороздит книзу, пока не срывается и не утыкается переносьем в челюсть, потираясь о колючки. Он такое исполнял в городе, когда Сущий был гладким, сейчас не менее приятно. Чонгук омега, у него борода не растёт, потому пощекотаться или почесаться об обрастающего альфу заманчиво. Доносящиеся снаружи разговоры кочевников не отвлекают от милостей в полумраке палатки. – Я не забыл про объяснения, – шёпотом. – Тц, – театральный цок; отодвигается. – Поцеловать тебя по-другому, чтобы сработало? Когда-то звучало похожее… Чонгук вникнуть не успевает, как толком не отстранившийся Сущий налегает обратно — накаченная шпала!, — тараня и губы Чонгука, и целиком Чонгука, от напора заваливающегося на спину. Он так громко взвизгивает, что, наверное, слышат все и вплоть до цивилизации. Сущий вытворяет пародию на своего ому! Нахал! А тот, осознав, не обижается, очень даже верещит-смеётся в лицо мужчины, обхватив за шею не упасть. Выходит не поцелуй – смесь разного и сразу. Зато им хорошо. И Чонгук на практике познаёт, каково альфе, но это приводит в восторг. Долго не налегая, подаются назад, увлекая и вцепившегося Чонгука, взбудораженно сообщающего: – Я не забыл, – и глотает смешки, успокаиваясь и отпуская садящегося нормально Сущего. Если честно, своеобразная встряска вытрясла желание объяснений. Или поцелуй таки сработал. – Я пытался, – нарочито удручённо. – Значит, я выиграл? – не то про настольную партию, не то про объяснения. Тэхён списывает к последнему. – Тогда светило солнце, и… – И? – заостряется, зная – сегодня не поведают. – .., и оно было несчастное. – И? – И лучше докажи, что твоя фишка стояла перед моей. – Эй! Чонгук наблюдает, как гаденько ухмыляются, поправляют бумажное поле и размещают фишки ошибочно. Куда запропастился кубик? Чонгук уделает нахала! Обязан! *** Тогда светило несчастное солнце, и рухнул Гельмерг, и пчёлы-шу разлетелись по миру. Из павшего государства бегут не только люди, но и животные с насекомыми, Тэхёнг запомнил отчётливо. Ему было двадцать четыре.

В сей день двадцать четыре и остаётся. По древним представлениям, у мира есть главный природный ритм, звучащий как «медленно, быстрее, быстро, остановка». Он определяет движение жука в траве, свист ветра над утёсами, человеческие помыслы и поступки, развитие эпох, всё объятное и необъятное. БарДо сейчас в «быстро».

Когда произошло непоправимое, Гельмерг перетекал из «быстро» в «остановку». А потом его не стало. Тэхёнг не предотвратил гибель родины. Отбойный молоток встряхивал тело подобно тряпице, пока каменная пыль, мешаясь с потом и грунтовой водой, покрывала кожу с макушки до пят и забивалась в глаза. Тяжёлые куски породы откалывались и валились под ноги. Дышать было крайне тяжело, в проторенной шахте в недрах горы катастрофически мало кислорода. И много катастрофы. Обвал мог случиться в любой момент, и ничто бы не помешало. Каждый день Тэхёнг рисковал не возвратиться, но надо было зарабатывать на жизнь, шахтёр – не самая горькая должность, хоть в противовес и не самая сладкая. За годы не приспособился к нехватке дыхания, к тремору рук с коленями после отбойного молотка, к грязи… Нельзя приспособиться. Платили минимум, деваться было некуда, Тэхёнг родился в бедной семье. Пробуждаться на заре и идти вспахивать поле – въевшаяся рутина едва не с пелёнок.

Он рабочая ранняя пташка – это с ним с прошлого.

Через час черёд закончился, и Тэхёнг передал отбойный молоток следующему шахтёру, принявшись грести лопатой. Потом толкал набитую доверху вагонетку по рельсам. На улице перемывал породу под надзором начальника. По характерным признакам они не добрались до жилы; каждый шахтёр всё равно тщательно перебирал и, закономерно не находя, сваливал породу в овраг. Мыться непосредственно Тэхёнгу время истекло, потому, словно чёрно-серое пятно, поспешил отрабатывать в стойлах у местного купца. Грёб сено, убирал экскременты, тёр лошадей и себя водой из колодца.

Разбирается в добыче земельных ресурсов и в коневодстве.

Сделавшись им, лошади присмирели и редко взбрыкивали. Они одним взглядом поняли, кто Тэхёнг отныне, и не то чтобы покорствовали, а проявляли уважение.

Животные чутче людей.

Жаль, горы ничего не принимали и не проявляли, были камнями – камнями остались, и поиск в них драгоценностей ничуть не упростился. Пронёсся день – за трудом. Плетясь домой, заскочил в родительское гнёздышко поделиться деньгами. Тэхёнг стремился помогать семье, быть заботливым и достойным сыном. Папа не вернулся с работы в бухте, а мама встретила объятиями, в которые с удовольствием нырнул. – Чаро, – нежно вымолвил Тэхёнг, пряча и вместе с тем желая спрятаться в объятиях мамы. Куда же? Он огромнее неё. «Чаро» – обращение сокровеннее имени. Член семьи спонтанно начинал обращаться к другому – и это закреплялось. Не заключало, что нельзя было использовать помимо, однако происходило редко, ибо вызывало путаницу. Тэхёнг с детства звал именно маму, потому к отцу так не обращался, и отец с матерью перестали так кликать друг друга, по крайней мере в присутствии сына. Углубляясь, «чаро» – гапакс гельмергского языка. Слово, промелькнувшее единожды в древнем своде текстов, то есть гельмергцы не ведали точный смысл. Но в стране укоренилось, что это обращение к близкому. Даже друзья между собой применяли редко. «Чаро», в буквальной трактовке, «свой человек».

Чонгук называет Тэхёна своим человеком с истока их совместного пути – вот и влюбился. Незнание же не освобождает. Как называет – к тому пришёл. А Тэхён позволил, наслушался, внял, тоже влюбился. Знание же не освобождает.

У древнего слова не было «перевода» или аналогов в гельмергском языке. Для мира потерялось, что в действительности значило. А важно ли? Даже если смысл далёк от подлинного, слово обрело новый – и он, не исключено, оказался лучше прежнего. Тем же вечером мама обеспокоенно обмолвилась: – Тэхёнг, всякие сплетни ходят… – Ты веришь? – Скажи, верить мне или нет. Не сказал, а показал, вскинув ладони к полу. Без комбинаций и селенитов магия безропотно хлынула потоком до плеч, она не вырывалась и не ускользала. Она шла добровольно.

Тэхён не маг. И магом никогда не был.

Мама охнула и вновь обняла, долго-предолго, не прячась, а желая спрятать – огромного и постигшего тайное. По дороге к себе, в одинокий дом, просеменил мимо дома… первой любви? Любовь была? Культура, традиции, воспитание учили, что девушки и парни-омеги – ценность выше сгинувшей магии; надлежало оберегать. Отец демонстрировал пример – носил мать на руках, а она всегда говорила, что его руки для неё – самые правильные, надёжные и нежные. Сын вырос, смотря на родителей и перенимая. Тэхёнг беспрекословно следовал, не по обязанности, а по согласию, потому, когда влюбился, решил – на всю жизнь. Ему ответили взаимностью. Однако любовь, выяснилось, держалась лишь на расстоянии, а, познакомившись и подержавшись за руки – любовь держаться отказалась. Возможно, и не она то была. Толком не побыв вместе, обоюдно распрощались, ибо обманываться претило. На всю жизнь не заладилось, и Тэхёнг не жалел.

Он не открещивается и не перевирает. Ностальгировать не считает нужным. Не по чему. Это… в прошлой жизни, у него новая – лучше прежней? Да и того человека уже в принципе нет. Тэхён без понятия о сложившейся судьбе, ни разу не помышлял отыскать. Уже сейчас вовсе не помнит ни имя, ни лицо.

Жёсткие устои требовали свадьбу, даже среди сельчан безответственно размениваться знаками симпатии слыло дурным тоном и неподобающим поведением, но они не стерпели и тихо расстались. Им простили по молодости, тем более отношения не переступили грань. Из мыслей отвлёк окрик. Резво подбежавший мальчуган – девятилетний сын друга отца. Он неустанно норовил называть Тэхёнга чаро, заглядывал в рот, упрямо принимал за старшего брата, наверное, из-за дружбы отцов. Тэхёнг и не пресекал, и не поощрял. Мальчишка умилял, ребёнок ребёнком. Тэхёнг потрепал по светлым волосам — чуть темнее, чем у самого — и, болтая, довёл до дома, позже наконец добрёл до собственного. Окутывала ночь, усталость ныла по телу. Но спать Тэхёнг не шёл. Он не понимал свою роль, пытался вникнуть и освоить. То, кем стал – интересовало его.

Сущий. Некое соединяющее звено между оно и людьми. Посредник. Сподручный. Хранитель. Или наблюдатель, ведь вмешиваться в естественный ход запрещено. Оно повсюду, струится-переливается по миру с магией. Но оно – не магия, магия – часть оно. Как и всё в мире. Оно – мир. Оно – живое.

Тэхёнг – доверенный из людей, кому оно явилось и одарило знаниями. Тэхёнг чувствовал потоки магии: где толще и где тоньше, где есть и где нет, где линейные и где извиваются, где на поверхности и где в глубине. Видел вещи, к которым тянутся и от которых уклоняются.

Потоки пронизывают, держат, питают. Мир погибнет без них. Оно погибнет?

Медитируя, Тэхёнг двигался по потокам, постепенно отдаляясь и покидая пределы Гельмерга. Он не созерцал страны, местности, происходящее, сугубо линии потоков, и подобным образом выучился огибать целый мир, а не только то, где находился в момент. Ушли бессонные ночи. Тэхёнг определял общее состояние мира и каждого отдельного кусочка: где-то миру нужно было много, где-то меньше. Оно распределяло потоки. Практикуясь в магии, Тэхёнг обнаружил, что для него ориентироваться на них несообразно, он призывал и там, где пустовало, и там, где слабые. Благодаря связи с оно. Благодаря этому же у Тэхёнга образовалось знание о комбинациях. Разбирался с ними муторно. Вытаскивал из головы, путал столпы от разных, пробовал складывать… Структурировать месиво давалось сложно, потому записывал и зарисовывал. Ему казалось, что забудет. Не забыл. И, хоть комбинации не были надобны, просто изучал дозволенное. В древности комбинации дозволялись всем, но ими не пользовались, и те растворились в небытие. За бесчисленные часы овладев восемью ступнями, по аналогии Тэхёнг создал девятую ступень, сильнейшую молитву, взывающую к оно о сильнейшей магии. Он не сочинил ей название. И не мыслил, что доверенное лишь ему очутится у чужаков и что они применят. Не должно было очутиться ни у кого. Из связи Тэхёнг также знал, что магия утратилась небезосновательно. Её забрало оно – перестало отзываться, как в последующем и Тэхёнгу. Молитвы — комбинации — люди не помнили, про селениты и в общем про притягивающие и отторгающие магию вещи не представляли, однако приспособились – заменили магию другим. Тэхёнг истолковал преподанный прошлым поколениям урок: магия для жизнедеятельности планеты, не для людей.

Те не подозревают, что она поддерживает мир и кто стоит за ней. Даже Тэхёнг целостно не постиг, хотя бы знает об оно.

Так минуло пару лет.

Повсеместно Сущий признан под другим «именем» – Человек Мира.

Пока Тэхёнг знал об оно, везде знали о Человеке Мира. О Тэхёнге говорили, пусть не конкретно о нём, всё равно льстило. Он был известен и вместе с тем в тени. В родной захолустной деревне, где все друг с другом знакомы, слух распространился быстро. Тэхёнг виноват, ибо несколько раз демонстрировал магические умения перед случайными проходимцами. Потехи ради? Хвастовства? Слухи не разрослись до истины, жители деревни верили и не верили одновременно, потому как единицы заставали за магией, а доказать никоим образом не могли. Заявлений Тэхёнг не делал. Он не прилежно, да сохранял анонимность, вёл заурядный быт, ходил на работу, на косые взгляды не реагировал. Но сокрытие, зачастую, влечёт вопросы не хуже, чем огласка – за спиной обсуждали и гадали, приглядывались. Тэхёнга это не тревожило. Он был юнцом, которому в руки попала искусная сила, и он гордился, хотя сила ему не принадлежала. Он был юнцом, на которого мир почему-то обратил внимание. В моменты казалось, что весь мир кружился вокруг него. И Тэхёнг принялся смотреть на горизонт в направлении императорской столицы. Между тем, Гельмерг погряз в нестабильности, и положение ухудшалось. Императорский титул носил молодой правитель. В тот период не всесторонне, а робко отряхивались от закостеневших устоев в некоторых сферах, потому девятнадцатилетний возраст смущал. Разве мальчишка был способен управлять страной? Ещё один юнец — и то младше Тэхёнга, — на которого упала сила. Мало того, происхождение вызывало склоки со знатью: мальчишка был сыном любовницы, а наследников от императрицы скончавшийся прошлый император не имел. Это повлекло первую волну конфликта знати и гражданского населения, ведь народ предлагал на трон простого человека, на что государственные чины воспротивились и посадили ребёнка, зато сколько-то достойного происхождения. Юный император будто сам сомневался в допустимости своего правления и вёл себя не в соответствии ожиданий знати. Он начал утверждать на высокопоставленные должности обычных людей. Либо перекрыть ими собственное шаткое положение, либо из добрых побуждений, либо угодить гражданам. Он гнался успеть и там, и там, по итогу не успев нигде, и обосновать происхождение не вышло. Лишь повлечь вторую волну конфликта. Часть знати закономерно потеряла места в правительстве и скопила недовольство. Оставшаяся часть негодовала, рядом с ней на государственных постах глупцы, управлять страной не умеющие. Третья волна заключила. Знать взбунтовалась, требуя смену императора, коего на трон возвела. Выдвинула представителей из себя же. Народ взбунтовал в ответ, снова выдвинув кандидатов-простолюдин. Тогда знать вознамерилась свергнуть императора. Гельмерг раскололся надвое. Это третья волна. Это «быстро». Это революция. Это гражданская война. Когда известия дошли до окраины, в столице, Амасе, и прилегающих окрестностях бушевала неразбериха. Тэхёнг без спроса оседлал коня из стойла купца и помчался туда, не ведая, убит ли уже император. Дорога предстала в несколько дней. Чем ближе Тэхёнг подбирался, тем плотнее сгущался мрак: горсти домов пустовали, очевидно, хозяева покинули их, дабы принять участие в столичных протестах; кто-то, наоборот, боялся высунуться на улицу; где-то сохла не смытая кровь и оцепляла вооружённая армия не то от знати, не то от императора. Бывав в Амасе в детстве, Тэхёнг ориентировался на ощупь, стараясь огибать густонаселённые провинции не нарваться на солдат. В столицу так и не ступил. Нарвался-таки. И это решило всё – для него и для Гельмерга. Решило, о чём Тэхёнгу расплачиваться сквозь звездопад лет. Выскакав из лесу, через поле пшеницы маячила опоясывающая стена с проломленными воротами. Доносились крики, вился дым. Там творилось страшное. А за стеной раскинулись крыши, изгибавшиеся внутрь и раскрывающиеся краями наружу. Такие поднимающиеся карнизы изображали крылья птиц, словно дома готовились вот-вот упорхнуть в небо. Они олицетворяли раздолье, непринуждённость, освобождение, не сопоставимые с происходящим. Не добравшись, Тэхёнг столкнулся с патрулём, сдерживающим прибавление. По неприметной одежде посудили, что простолюдин и что хочет присоединиться. Он впрямь был – простолюдином, желающим… прекращения и освобождения? Отличие – он бы добился. В его руках плескалась сила. Сильнее армии, сильнее императора. При желании он… занял бы трон. Тэхёнг думал тянуть поводья обратно, но прокричали: – Стой! Или конь снищет пулю! Ни обычным человеком, ни Сущим Тэхёнг не позволил бы. Этого коня выхаживал ещё жеребёнком. Не подверг бы опасности любого. Животные уважали, он уважал зеркально. Промелькнула озлобленная мысль, что солдаты снищут дробительнее пули, ежели посягнут. – Мой путь в столицу. – Запрещено. Проваливай, откуда явился. – Там родня. Мне проведать. – Запрещено. Разворачивайся и возвращайся. Собравшись выполнить приказ и обогнуть по лесу, вдруг вновь прилетело: – Без коня. Коня давай нам. Его вернут тебе позже. Не вернули бы. Пустили бы на обеспечение армии. Простолюдина «ослабить» и халяву с него же содрать. Тэхёнг не мог бросить и пройти не мог. В нём всклокотала ярость. Вперемешку с… усмешкой. Он размеренно слез и похлопал по коричневому боку рядом с перекинутой через хребет поклажей. Вместо того, чтобы послушно двинуться назад, Тэхёнг двинулся вперёд. На девятерых в доспехах. Тэхёнг был оборванцем, на предупреждение и вскинутое оружие вымолвившим: – Попробуйте. Я сильнее. Ждать не удосужились – раздались выстрелы. В увязшем в кровавом месиве государстве одним меньше, одним больше. Расправлялись на опережение. Тэхёнг лишь взмахнул кистями, и магия взметнулась быстрее пуль из ружей, прикрыв прозрачным красно-оранжевым полотном. Этот же щит Тэхёнг следующим движением, будто отмахивался от мух, запустил смертоносным потоком, снёсшим врагов с ног и скосившим добротный участок колосьев. Тогда он впервые применил магию против людей. О, нет, руки ею не рубил. Был близок к чему-то идентичному ровно настолько, насколько близок к столице. Тэхёнг видел разворошённые дома и плачущих детей… Тэхёнг видел, как гибла родина. Давало ли право… спасать?

Чонгук спрашивал, посещал ли Тэхён зарубежную страну. Он в ней родился и её потерял. Гельмер для Чонгука буквально заграница. Уже не существующая. А БарДо – не родина Тэхёна.

Тэхёнг отказывался признавать, чего намеревался достичь в Амасе – помочь императору или взойти на его место. Наверное, второе. Кто, как не он? Он не знать и не простой человек – он выше. Сила и слава помутили рассудок. Он возомнил себя богом. И рухнул. Покарали сразу же, на месте – и не императорском.

Тэхёну ли просить о доверии. Его когда-то перед целым миром не оправдал. Себе не доверяет, потому на других, Чонгука, воспроизводит.

Он рухнул наземь, точно бесследно ухнул в пшенице. Пригвоздило к покрову. Физически было не подняться, аки сковали и придавили. Повсеместно раздирала боль. Расправившаяся с противниками магия отрикошетила и пронзила Тэхёнга, только несоизмеримо могущественнее и непрекращающеся. Умения покидали тело мучительнее, нежели даровались. Это длилось вечность. Тэхёнг был не способен орать, но орал беззвучно. Не ощущал слёзы, но лил. Пребывал ли в сознании, в бреду или терялся? Боль не стихала ни на секунду. Тэхёнга наказывали. Заслуженно. Никого не убил – не успел. Убил бы, не помешай оно и не спусти с трона на землю. Тэхёнг преднамеренно не мчался за властью, с тем уверовав, что именно он приведёт Гельмерг к лучшему. Он хотел пресечь войну в государстве, он хотел… во благо. Не рубить руки, около и хуже. Он не успел. Тэхёнг предал, применив магию насильственно, и нарушил завет, ведь Человеку Мира не положено вмешиваться в ход вещей. Тэхёнг был прекрасно осведомлён, что значилось под запретом. И оно пресекло. Сам виноват. Стать богом не вышло. Очнулся спустя дни или месяц, или… Так и не уразумел. Ломано соскрёбся в сидячее положение, словно до сих пор тянуло к земле, откуда магию взял и куда она вернулась. Не тянуло. Просто у Тэхёнга не осталось сил. Никаких. Через огромный промежуток воспринял позади коня, на которого облокачивался, и лес вокруг. То ли конь зубами волок досюда, то ли Тэхёнг в беспамятстве кое-как забрался – и конь тащил, пока Тэхёнг не свалился.

Оно не воздействует на животных и, соответственно, на тех, кто с ними.

Двинув ногой подтащить, раздался резанувший уши писк. Тэхёнг зажмурился и заподозрил, что левый глаз не открывался. Лицо сводило какой-то корочкой. Тронул дрожащими пальцами щёку, над скулой не решился, там была рана неопределённого размера. С кончиков пальцев стряхнул частицы засохшей крови. Заплывший глаз всё же продрал, обнадёживало. Смутно припомнил, как там, на поле, свалился лицом об камень. Было ничто в сравнении, обуявшая боль наказания впитала посредственную. Повезло: по касательной «соскользнул» с камня, потому рана ушла в волосы, и глаз не задел, и не проткнул. Возможно, оно подстроило, чтобы упал на булыжник, но не смертельно.

Убить его оно не грезит, иначе осуществило бы это.

Вновь незначительно двинулся под сопроводивший писк. – В смысле, покормить? – просипел чью-то просьбу. Не коня. Таки уставившись расфокусированным взглядом, Тэхёнг различил прижатое к боку лысое чудище. Без страха. Оклемавшись, он вообще толком не чувствовал и не соображал. Взял нечто, поднеся впритык к раненому лицу. Мир не всматривался в Тэхёнга, едва не разорвав на части. Зато Тэхёнг всматривался в комок, а комок в него. Им оказался детёныш грифона. Оперение с шерстью вылезли лишь клочками, и малыш прильнул к животу, к теплу. К еде? Под изгвазданной рубахой Тэхёнг нащупал какие-то царапки. Страдая от боли, почти канул участью съеденного, посчастливилось, что он был не по зубам — не по клюву, — и к нему прижались истощённо греться. Детёныш, отбившийся от сородичей. Стаи, бежавшей с Гельмерга, как пчёлы. Малютка с ладонь. Девочка.

Грифоны – долгожители. Тэхён выходил, дал имя, и она с ним по настоящее.

Животные продолжали узнавать и уважать, а к потокам Тэхёнг отныне ослеп и способности призыва магии лишился. Выученные и созданные умения умерли в нём вместо него. И умер Гельмерг. Пока подвергался наказанию, произошла «остановка». Юного императора убили, проблему это не выправило, ибо кого поставить во главе и на государственных должностях не договорились. Гельмерг окунулся в хаос. Знать и обычные граждане воевали друг с другом. Для урегулирования и сохранения культурных ценностей вмешались прилегающие неравнодушные страны. Частый предлог, если тебя хотят поделить и сожрать. Они располосовали территорию на подконтрольные зоны, по факту посеяли горстями смуту, лишили самостоятельности и приступили к ассимиляции. Когда в разные зоны прислали правителей-чужаков, Гельмерг как государство прекратил существовать. Растасканный и присвоенный. Так долго возводили, чтобы так быстро разрушить. Солнцекрах.

Сохранено искусство. К сожалению, ничто без народа и страны. Уцелевшие неживые руины. Мог ли Тэхён в действительности на что-то повлиять? Гапакс.

На коне и с грифоном под мышкой Тэхёнг добирался домой с неделю. А дом разграбили, и в принципе деревня поредела. Тэхёнг взывал о здравии родителей. Застав их с улицы в окне, рванул к калитке и вдруг осёкся. Зайти во двор не осмелился. Он, будучи Сущим, замахнулся на родину, да ещё не предотвратил её падение. Он не смог ничего – ни для семьи, ни для страны, ни для мира. Всех подвёл и разочаровал, себя в том числе. Отступившийся от мира Тэхёнг не посмел посмотреть родителям в глаза. Они, вероятно, сочли погибшим. А он, трус, сбежал на БарДо, погрузившись на судёнышко с прихваченными чужой лошадью и найденным грифоном. Судьба раскололась надвое. БарДо представляло соседнее островное государство за чертой бедности. Ежели раньше бардосцы приезжали зарабатывать в Гельмер, то с исчезновением последнего гельмерцы переезжали в БарДо, притеснённые новыми правительствами или не мирившиеся с новыми порядками. БарДо было дружественным Гельмеру государством со схожими менталитетом и укладом, исторически взаимно перенимая и заимствуя. Язык отличался не слишком. Тем не менее Тэхёну потребовались годы отвыкнуть от своего и привыкнуть к постороннему, потому что ни с кем не заводил бесед, кроме продавцов на базаре. Он подался в уединение. Времени стало много, но ни черта не хотелось. Тэхён заперся в панцирь и никого туда не пускал, и никого не искал, и, замерев, ютился тихо сам с собой. Занимался тем же, что умел без магии – трудился, не жалея себя, или же, наоборот, в сим и заключалась жалость. Дни не отличались, слившись в бесцветную полосу без остановок. Тэхён был и оставался обычным человеком, на которого без предупреждения взвалился мир. Он не удержал. Сделался ли от этого плохим? Между тем, с гибелью Гельмера ситуация ухудшилась и на БарДо, ибо бардосцы лишились одного из основных источников заработка, не гранича с иными государствами, куда удобно было бы податься. К тому же приезжие гельмерцы перетаскивали на собственные плечи доступный на БарДо заработок. Фермеры уходили в ремесло, где денег водилось на гроши повыше. Нависла угроза голода. Припёртое в безвыходность хилое правительство зараздавало землю задаром, лишь бы выращивали урожай хоть как-то. Тэхён не прозевал, обзаведясь полями; на приобретённом первом нерасторопно мастерил дом. А скудный урожай в сезоны собирал на базар.

Не миллионер под прикрытием, а земли в достатке. Помидоры и огурцы на продажу отлично спеют в теплицах без его постоянного присутствия и под надзором группки нанятых работников.

Помимо, он занимался выкормившим в Гельмере – погружением в шахты, вызубрив местные горы в поисках драгоценных пород, потом сбывая за приличную выручку. В этот же отрезок активного неделанья Тэхён чередой случаев осознал ужаснувшее – оно его не отпустило, напротив, периодами непредсказуемо мешало или напоминало о себе: то Тэхён спотыкался раз сто за сутки; то обливался потом от жары при температуре в девять градусов; то заблудился в горах, кои в тот вечер будто перетасовали… Это подстраивало оно, после бесследно убирая. По прошествии этого десятилетия жизни Тэхён осознал ещё странность. Должно было стукнуть тридцать шесть, а продолжало быть двадцать четыре, в которые нарёкся Сущим. Он не старел. Ни телом, ни разумом.

Возраст Тэхёна дискуссионнее, чем допустимо обозначить при знакомстве со пленившим омегой, хотя пленил Тэхён.

Тогда же ветхую власть в стране взяли некто, назвавшиеся… магами. До закупорившегося и обособившегося от мира Тэхёна вести дошли с опозданием. Он объявившихся магов не встречал и к ним не относился. Метался, неужели не единственный, перед кем оно возникло? Однако его за попытку вмешательства покарали, а их – нет? Потому же Тэхён не ломился снова. Покарали однажды, боле не рисковал. Хватило. Открещивался смотреть на мир и на то, что дальше. А дальше разделение острова на доли и возведение Завесы. Тэхён застал голосование. Он застал всё. А дальше, лет эдак через тридцать восемь, на облагороженном рынке, ранее бывшим пыльным оплёванным базаром, Тэхёна окликнули. Тот некогда девятилетний белобрысый мальчишка, норовивший обращаться чаро, сын друга отца. Выросший в мужчину, в дедушку, ему было около пятидесяти семи. Тэхён не узнал. Зато узнали не изменившегося Тэхёна. И пришлось впускать в панцирь и худо-бедно рассказывать. Хегвон же поведал, что положение на БарДо плачевное и что маги филигранно подчищают общество. Хегвон, будучи гельмерцем, замечал утаиваемое, чем поправлявшиеся от голода и нищеты бардосцы. Хегвон родину терял и опять страшился, озиравшись в оба. Тэхён еле оправился от боли. Шрам вспыхивал фантомной. Тэхён отказывался иметь к происходящему отношение. Но имел. Теория сложилась просто. БарДо осторожно зацвёл примерно через десять лет с гибели Гельмера, с приходом к власти магов, и дальше – лучше. Это тот период, что Тэхён наскрёбывал по крупицам жизнь, похоронив осколки предшествующей. Откуда же назвавшиеся магами появились и где были до? Не было их. А появились с Гельмера. Они – приезжавшие в Гельмер для заработка бардосцы, слыхавшие о Сущем или, вероятно, видевшие, а с гибелью Гельмера навестившие дом и выкравшие записи, когда Тэхён валялся в наказании. Эти десять лет они осваивали магию по записям. Освоив — присвоив, как другие страны Гельмер, — самопровозгласились и возомнились богами. А главное не усвоили – стать богом не выйдет. По сути, Тэхён научил их. Косвенно. Без согласия. И магией они овладели без согласия оно. Чего не постигли – так созданную Тэхёном девятую ступень. Но дали ей название, так же как себе – звание магов. Ни понятием не обладая, куда сунулись. Дальше – лучше? Зато начав строить не армию для государства, а государство для армии. Взять БарДо под контроль было не сложно, бедный остров не предполагал сопротивление: внедрить-распространить правила на относительно мизерной оторванной территории проще, нежели на громадной континентальной, да к тому же люди в бедности думают скупее тех, кто в достатке, готовые на всё, тем более если подаётся в красивой обёртке со приторными речами. У них и выбор-то состоял посредственный: принять или сгинуть в грязи. Почти любой бы принял. Всё чудилось дурным сном, от коего не просыпался. Не верилось. Собравшись с духом, без приглашения заявился к ним. Его узнали. Побоялись, впустили. Ведь буквально предстал таким, каким был десятки лет назад; сомневаться в могуществе не приходилось. На вопрос, откуда знают магию, подтвердили теорию. Предложили место рядом. Ему, некогда посягнувшему на трон и свалившемуся через поле от столичных ворот. Почти любой бы принял. Только вот Тэхён, будучи гельмерцем и Сущим с колоссальным печальным опытом, отверг, уже вызвав опасения, но высказать не решились, мнив, что у него миссия выше. Человек Мира как-никак. Ну да. У Тэхёна вон поле в сорняках и не вспахано. Было некогда и было не до места рядом. Они не трогали его, он не трогал их. Да и что мог? Он был обычным человеком. Он с магией не смог. Чего должен был смочь без неё? Походило на прятки от прошлого и отторжение настоящего. Бездействие в шаге от разрушения, и Тэхён понимал, какая участь нависла над БарДо. По его вине? Спасать БарДо, вопреки, не стремился. Раз не спас – не спасёт снова, слишком тяжёлые ответственность и последствия. Но с надзором оно Тэхёну не было резона ждать, когда от дисбаланса пошатнётся БарДо и перекроится мир. Оставшись ни с чем, Тэхён рискнул не бездействовать, а бороться, дабы спасти в первую очередь себя, скинуть груз бремени. А дальше возглавил подполье. То формировалось неотъемлемо, ибо всегда будут недовольные и пострадавшие, как бы общество ни затыкали. Тэхён обучал комбинациям, свободного времени убавилось. Когда об этом вынюхали маги из правительства – записали в розыск. Магические жуки вступили в «открытую» конфронтацию против пчёл-шу. Что Тэхён – пчёлка без магии, догадались позже. Они не были убеждены до конца, понимая: он так или иначе необычно обычный человек. Его боялись и с магией, и без.

Он ключевое звено. Он – избранник мира. За ним правда.

А дальше минул практически век. Семья и в целом те, кто звали по имени, точно умерли. А дальше… Чонгук. Воинственный маленький ома, щедро залупивший в спину с последовавшим нелепым чмоком на обломках академской стены. Воспитанный не в каменном веке, но в прошлом Тэхён воспринял серьёзно и сразу же посмотрел на Чонгука не как на врага, а как на красивого любознательного омегу. И захотелось влюбиться.

Они же похожи… Чонгук бесспорно умнее него, не совершит тех же ошибок. А когда Чонгук упадёт, Тэхён будет рядом и поможет подняться, ведь уже пережил личный солнцекрах.

А дальше поход за селенитом, где Чонгук посмотрел на Тэхёна в ответ, отринув перспективы поделить на части или сожрать. Лишь честный бой. Но это разное. Это подразумевает честную победу, за кою боролся и борется Тэхён, и совсем не против проиграть её Чонгуку. Так Человек Мира из одного умершего государства перебрался в другое умирающее государство. Тэхён не специально породил происходящее, и оно его не отпускает. *** Город Хвасон после удачного кочевнического похода приветствует солнечную парочку заказанным фастфудом, с инициативы прожорливого Чонгука, конечно же. И им никто не помеха, ведь обосновались в снятой квартире спального района. Обязательна ремарка: на подступе к городу Тэхён позвал на свидание. Чонгук, выпучив глаза под ободком шапки, нацепил пафосное величие, отчебучив: «Я подумаю». И через драматичную паузу: «Да!» – окольцевав бицепс Тэхёна аж с курткой и повиснув заведённым грибом. Соответственно, сейчас они на свидании. Тэхён-то порывался в какое-нибудь приличное заведение сводить. А Чонгуку-то совсем не сдалось, ему стол гадости – ни грамма экономии и с запасом на завтра. Если когда-нибудь они и расстанутся, то по тому разногласию, что Тэхён предложит здоровое питание, а Чонгук не вынесет это предательство. Ну, Тэхён не предложит, не дурак же. Откинувшись головой на спинку дивана, он без интереса залипает в телевизор, блаженствуя от чистоты кожи с душа. Вечером планирует поутопать в ванне, чем уже не преминул распарившийся, наевшийся, развалившийся Чонгук. Тэхён водит по лодыжке и по кругляшу пятки; оба носка омега пихнул под его бедро. Тэхён привык греть. До момента, пока дремлющий Чонгук не потягивается, врезав носки поглубже, и не подбирается из лежачего положения в сидячее – коленями в бедро. И смотрит. Тэхён смотрит из-под полуприкрытых век. У них не про деление на части или пожирательство, у них про кружение орехово-синего, где плещется история. «Не раз очаруй меня» в стирке. Потому Чонгук выкручивается словесно: – О-чаро-вательный, – и теребит шов спортивных штанов на том же востребованном бедре. Не остроумничает. Флиртует. – Чего хочет мой ома? – разморённо; Тэхён зарывается в волосы на затылке Чонгука и перебирает. Глядит, не сводя взгляда. Не то чтобы Тэхён сомневается в себе как в альфе, но он до сих пор под щемящим эффектом, что столь прекрасный омега танцует с ним, не смотря ни на что и ни на кого, кроме него. На Тэхёна наваливаются, опёршись с бедра на торс. И рад бы похвастаться мышцами, но напрягает пресс из соображений безопасности, иначе ж Чонгук до позвоночника промнёт. Это машинально, по факту Тэхён довольно щурится от того, как к нему приникают: потираются переносицей о челюсть, а носом – под. Чонгук часто проделывает, не угадать зачем – не то проявляя нежность, не то проверяя колючесть. У Тэхёна есть ещё гипотеза: таким способом Чонгук даёт понять, что поцелует, предупреждает о намерении, ибо вслух стесняется, а действовать иногда проще, чем говорить. Тэхён готовился к свиданию – утром чисто выбрился и обмазался успокаивающим лосьоном. Специально прикупил и протащил на горбу в походе, а в походе каждая мелочь – лишнее. Не то чтобы Тэхён до забивал болт, но с Чонгуком стыдно быть оборванцем, хочется тщательнее следить за базовой ухоженностью, ища возможности вместо отговорок в их неординарных условиях. С завершением сигнализирующих потираний Тэхён поглощён обрушившимися губами. Не сожрать. Коль на то пошло, то скорее придавить, только вот Тэхён лежит на спинке дивана, его голову некуда сдвигать. Даже ртом нормально не шевельнуть, дабы ответить – так рьяно и искренне его целуют. И он улыбается, поглаживая затылок стремящегося напролом омеги. А Чонгук? Лучисто счастлив. Внутри постоянно приятно щекотит, источается-просится наружу румянцем на щеках, мурашками по коже, искрами во взглядах, смешками без повода… Чонгук солнечно влюблён в свой синий. Шрам не портит, а подчёркивает. И целоваться просится наружу! Невольно хмурится. По душе настолько же, насколько сложно. Экзамены элементарнее сдать! Про них отнюдь не переживает. Зимой пора зачётов для перехода на следующий — восьмой — курс. Беспрецедентно не готов – не сдаст. Видимо, Чонгуку не суждено перейти от семи к восьми никогда. Он выпал из жизни. Или, наоборот, зажил? Смотрит на мир, а мир на него? Перелистывая города. Со своим альфой. Своим человеком. А не учебники ночами в сдерживающей и диктующей Академии. О, ночами несуразит с Сущим, зубрёжка плачет в углу без Чонгука. Сущий, в сравнении с Академией, обращается к нему равно – позволяет всё, не ограничивает, и речь не про отсутствие телефона или побег. И обнимает под стать – порхающе. К Чонгуку так не прикасались – будто он цветочный. По обыкновению, все не шибко аккуратны, и Чонгук не похвастается. Конечно, случались всякие прикосновения, и без излишней церемонности также были и будут, но наедине и в безмятежности, а не убегая от смерти, Сущий обходителен, Чонгук для него ценность, которую уважает и бережёт, а не крутит-вертит как угодно. Альфа хихикает. Чон отлипает. – Я научусь, – бычится. На хлопок ладонью по прессу Тэхён напрягает тот снова, рано обмяк-то. Однако в общем расслаблен, голову не поднимает, качает ею из стороны в сторону. – Давай не будем торопиться учиться, маленький ома. Твоя нынешняя техника впечатляет. И будь хоть намёк сарказма или лжи… Чонгук не слышит ничего, кроме правды. Всегда. И смешки добрые. Поэтому Чонгук его не убивает и продолжает целовать. С чаро легко. Никогда не быть уверенным, как себя начнут вести, ежели подпустить ближе, но этот альфа не меняется и совершенно не принуждает, и не спешит. С чаро комфортно и свободно. Потому Чонгук спокойно подсаживается впритык, ковыряет штанинный шов между ног, трогает… С чаро безопасно. Верить тому, что о Сущем говорят, или тому, как Сущий себя ведёт? Чонгук доверяет по причине второго. А о первом, то бишь историю прошлого, послушает непосредственно Сущего. Из них омега не спрашивает разрешений, прёт, как в поцелуях, напролом. Тэхёну не в тягость, воспринимает за инициативность, не смея проявлять того же, он несоизмеримо старше и он альфа. Тэхён предоставляет Чонгуку. Не пренебрегает поступками и не стоит столбом, лишь соблюдает границы. – Стебёшься надо мной? – вопрошает омега из предупредительной угрозы. Для проформы. – Нет. Ты мило целуешься. Мне очень нравится. И Чонгук внимает. Клюёт в губы, чуть отстраняясь и шепча в гладкую щёку под впалой бороздой шрама: – Научи. – Не-а. В смысле, не-а? Чонгук в негодовании скребёт пресс. – Ты должен меня научить. Ох уж неугомонный рот, досадует Тэхён, поджимая пресс. – Я ничего не должен. И таки целует, притянув за затылок. Теперь в удовольствие затыкать, Тэхён прям ликует, пусть Чонгук и утверждает о несостоятельности. Чонгук позволяет, считывая желание отвязаться от трёпа и списывая на победу – Сущий же целует его, значит любит. Кхм, учит. Но Чонгук и в отношениях Чонгук. – Давай честный бой! – восклицает целованными губами в целованные губы. – Тыщ-тыщ-тыщ! Ах, ну да. Разве ж Тэхёну забыть? Куда ж без боя? Не успевает заотнекиваться – уже тащат-сдёргивают с дивана. Откуда в омеге силы? От фастфуда? Ума не приложить. Зато Тэхёна жаждут приложить об пол. Чонгук… флиртует. В нём кипит сделать с Сущим что-нибудь, что – не знает, нацеловались же, потому предлагает излюбленное любимому. Согласие неважно. В настольной игре, кстати, выиграл. Нацелен урвать победу здесь. Развернувшись на мягком ворсе ковра, жмётся спиной к груди, задницей к паху, вообще щедро телом к телу и пытается за запястье альфы опрокинуть того через себя. Исчисляется тысяча грёз, прежде чем Тэхёна пробивает осознанием, и он давится смехом в макушку омеги. Подобное учудить способен исключительно Чонгук. Ноль претензий, почему бам-бам забился к этому омеге спустя звездопад лет. Когда кряхтящий Чонгук сгибается пополам, накидывая на спину и тягая, Тэхён верещит в голос и до слёз, попутно стараясь не терять баланс – выставляет в бок ногу, и предохраняя – обнимает по животу. Страхует, пока Чонгук тужится повалить – их огромная разница. Противоположности идеально совпадают. Оно не плохо, просто вот так. И не значит, что Чонгук не упадёт вместе с ним или что не поможет подняться. В какой-то момент маленькому удаётся приоторвать большого от пола, всего на несколько секунд. Как можно устоять и не о-чаро-ваться? Тэхён не может. Взрывается от восторга, едва не задыхается, рискуя уронить их обоих тряской. Чонгук тоже смеётся, еле-еле, ибо тяжело и не шлёпнуться бы вместо Сущего, но он сам взвалил ношу на спину. И, пусть на спине тащить не осилит, идти рядом – да. Смех с усталостью всё же перебарывают, и Чонгук оседает-проваливается под Тэхёном, который не мешкая перехватывает руками. Правильными, надёжными, нежными. Тэхёну предстоит поведать Чонгуку имя и историю прошлого. Пожалуй, именно этот омега не осудит и примет руки этого совершившего ошибки, сражающегося спастись, большого и не страшного альфы. А мир будет кружиться вокруг них.