Моё солнце

– … Зачастую именно самые родные люди не могут принять перемены в наших сердцах.

Всё случается спонтанно. Они, зайдя в местный торговый центр в туалет, отдыхают за столиком фуд-холла. Чонгук слышит диалог по соседству, ребёнок увлечённо щебечет родителям о мечте столкнуться с магом и стать им, не подозревая о наполовину исполнившемся – маг смотрит прямо на него. Раньше Чон бы улыбнулся, теперь же давится горечью. Солнце расстраивается и блёкнет, как вдруг его сотрясает визг, а на колени запрыгивает ребёнок. Другой, не по соседству. И орёт в лицо: – Чонгук! Чонгук-гук-гук-гук! Солнцу делается худо. Еле держится за небосвод не рухнуть в обморок. Чонгук прижимает младшего брата и в неверии выдавливает слова, пока на коленях прыгают и дёргают то за куртку, то за маску с шапкой. За помощью поднимает глаза на Сущего, но тот ответно не глядит. Чонгук переводит глаза туда же, на подходящую фигуру в осеннем пальто, на свою бабушку. Закономерно: Чонхён мог оказаться здесь только с кем-то из родни. Совсем не успокаивает. Чего пятилетний брат, уподобившись Чонгуку, забыл в миллиардах километров от дома?! Вопросы задавать надо не ему. Чонгук встаёт с братом на руках и попутно обменивается с ним ни о чём, дабы притупить неправильность происходящего и шквал паники. Сущий вторит. – Квон Иджэ, – представляется женщина, чуть склоняя голову. Конечно, уважает. Он старше. Он в конце концов Президент Мира. – … – Тэхён молча склоняет тоже. Никогда не представляется. – Чонгук, пойдём, – мягко и не оставляюще выбор. Похищают все, кому не лень! Что за тенденция?! Названный плохо контролирует поведение, мечась между Сущим и бабушкой. Есть в сим обличающее: любимый внук не спешит отойти от него к ней. Она замечает. Трудно не заметить. А Чонгук в замешательстве. Опять разделиться с Сущим? Не ловит приступ, ибо знает – найдутся. После столкновения с розыском и последующим воссоединением у пруда Тысячи грёз они научились заранее обговаривать буквально в каждом новом месте, где пересекутся при вынужденном разделении. В Минаме договорились у Арки Подношений Богам и вызубрили по карте. Им не ломануться прочь – повлечёт подозрения. Им не скрыться в людном замкнутом пространстве – аналогично вызовет внимание. И ежели эти пункты ещё допустимо проигнорировать, то Чонгуку не устроить сцену при младшем брате. Хватит пошатанного мироустройства Чонгука в их семье, Чонхёна в обиду не даст. Потому подходит к бабушке. Не блещет счастьем. Трудно не заметить. Рядом с по рождению близким человеком вновь чувствует себя запертым. Наедине с Сущим – свободным. Тот вмешивается: – Вижу, вокруг ваши люди. Очевидно, мне не поздоровится. Зачем же? При таком раскладе я пойду с вами сам. Предлагаю обойтись без лишних, – проглатывает «побоев», скосившись на ребёнка, – без лишнего шума. Примирительно и признавая поражение. С нотами одолжения. Тэхён скоро превратится в гуру импровизации. В действительности по периметру никого, с кем Квон Иджэ пожаловала вызволять внука, однако вряд ли впрямь одна, а даже если – точно не в одиночку вынюхивала по городам. Тэхён блефует. По-дурацки и на удачу. Разделяться – испокон веков дерьмовая идея; он без понятия, как красть омегу от родственницы и что в принципе встреча сулит. Лучше угодить вдвоём. Опрометчиво? Надёжно. Кто гарантирует нахождение в этом городе? Вдруг Чонгука увезут – и где Тэхёну искать? Чонгук выкатывает глаза под шапкой, тужась вкатить обратно. Не различает, блефует ли альфа, настолько внешне непоколебим и спокоен. Спасает Чонхён, игриво бодающий макушкой подбородок; приходится уворачиваться, и в эдакой «суматохе» уловить спектр беспокойства в глазах Чонгука проблематично. В подкорку некстати стучится мысль: Чонгук частенько так же бодает Сущего, понабрался от брата… Квон Иджэ сощуривается. Несусветный шанс, сочти Сущий положение опасным – и столь просто сдайся. Обманывай он – мотив неизвестен. А упустить редкий шанс нельзя. Вдруг изловит Президента Мира. А подвоха нет. Тэхён ни на толику не представляет, как выбраться. Главное – с Чонгуком. Квон Иджэ не бросает ему вызов, боится. Кто бы знал, что Тэхён, вероятнее, боится тут больше всех. Размеренными шагами не шибко дружной компанией покидают торговый центр и кучкуются в машину. Машина с водителем. В прокат? Чонгук гадает, куда едут. С чаро не заговорить при… посторонних? При собственной семье. Всё запутанно. Чонгук не предполагал, должно было произойти когда-то позже, поэтому дезориентирован. Бабушка тоже не заговаривает при Сущем. Зато Чонхён, противившийся слезть с колен, из-за чего пристегнулись ремнём с ним, болтает без умолку: о поделке в сад, о родителях, о том, как скучал… Благодаря этому Чонгук не впадает в истерику, урывая редкость общения. В какой-то момент шёпотом звучит: – Кто это? И Чонгук шепчет: – Мой альфа. Секрет, никому не рассказывай. – … – Чонхён вскидывается и с ходу карабкается к уху. Возмущается: – Я твой альфа. – Да, ты мой альфа, – щипает за спелую щёку. – Вы по-разному мои альфы. Он для меня, как папа для мамы. Минут пять Чонхён в упор пялится на Сущего. Смиряясь и по крайней мере внешне признавая достойным, тянется-тыкает сквозь куртку в плечо. Тэхён жмёт крохотную ладошку, а Чонгук лишь стреляет ореховым и сводит челюсти не улыбнуться. Ну хоть пятилетний брат одобряет отношения с главарём оппозиции. Чонгуку достаточно. Лучше бабушке не словить творящееся за спиной. Чонгук – не почитатель задних парт, но на тех, похоже, впрямь увлекательнее. Смотреть в спины – скверно. Творить за ними – вполне. По итогу доезжают до некоего загородного района. Если Квон Иджэ сняла дом на какой-то срок, значит была уверена, что перехватит пропажу в Минаме. Она подготовилась. Это пугает. Внося в дом продолжающего активничать брата, Чонгук провожает взглядом чаро, который позволяет запереть себя в комнате, аки нашкодившего подростка, а не разыскиваемого по улочкам оппозиционера. Других условий — решётки без окон и дверей, — куда его приткнуть, не имеется, да и пчёлка без магии полетает по углам, никуда не девшись. Водружая брата на диван и прося чуть-чуть посидеть под телевизор, Чонгук семенит за бабушкой на просторный кухонный остров. Чонхён сильно стопорит диалог, при нём все шёлковые, не поскандалить. Чонгук не утверждает, спланировала бабушка так или совпало. Раньше бы не сомневался, сейчас же вера хромает. Потому не кидается обнимать или интересоваться хитростью успешной поимки; спрашивает ключевое: – Почему Чонхён здесь? – Случайно. Как и ты. Намёк? Чонгук здесь не то чтобы случайно, а скорее добровольно. И она не спешит разузнавать о делах. Она в курсе, что у него… всё в порядке. Будто порядок – это плохо. Будто будь плохо – это был бы порядок. Они ни разу не конфликтовали, наоборот, к бабушке Чонгук кипел, ибо единственная разделяет магические заботы. Конечно, вечное расстояние отрезает от семьи; по обыкновению, любые ужимки с недомолвками стирались, стоило увидеться. Ему всегда радовались, и он. Его всегда любили, и он. Между не пропасть, но недопонимания столько, сколько не сложится за прошлые года. У них отныне контрастная правда, и та разграничивает дальше пропасти. Чонгук стаскивает маску с шапкой и рюкзак с курткой, сгружая на стол. Разминает пальцы столпами от нервов. Не решается подать голос. Ждёт бабушкиных слов, дабы от них оттолкнуться. – Куда Сущий ведёт тебя? Вот так в лоб. Без «привет» и «прости». Наверное, извиняться – умение исключительно Сущего. А маги, в том числе бывшие, не извиняются. – … – выдвигает стул за бархатный подлокотник. Ноги гудят от пройденных поутру шагов. – Меня не удосужились посвятить, – ложь легко отскакивает с целованных губ. Но поцелуи ни при чём. – Он не доверяет и не делится планами. Им понадобился какой-то человек, – в интонации заедает, едва не выпалив «из подполья». Умнее прикусить зубами осведомлённость об оном, – их человек. Зачем-то. Без понятия. Живёт неблизко. Состряпал эту небылицу в машине, и применяет. Судя по бесстрастному лицу напротив, бабушка враньём не впечатлена, подкрепляя фразой: – Чонгук, не верь ему. Ты ничего о нём не знаешь. Проникновенно. Словно выбрать надо её, а не его. Опровергнуть нечем, у Чонгука о Сущем еле-еле подковырнутые зацепки. И выбор был бы на поверхности, не завали грудой подводных камней. – О тебе, выяснилось, я тоже ничего не знаю, – передёргивает плечами. За напускной небрежностью тотальное разочарование. Бабушка хмурится на подоплёку, виноватой не выглядит. Намерена выставить таковым Сущего? Или внука? – Это разное. Хах. – Разное, – в Чонгуке холодает. Привстаёт, врезая изнанку коленей в стул и тем отодвигая; расстёгивает молнию на рюкзаке и копошится за припасёнными сухариками. Не голодный, просто некуда деться. – Он меня не обманывает, не говорит, но скажет. А тебя я знаю, но многое из того, что знаю, обман. Хуже незнакомец, долго утаивающий о себе, или родной человек, врущий на протяжении десятилетий глаза в глаза? Квон Иджэ пальто не снимает, в нём и застыв посреди кухни. Защищаясь от холода? – Что он рассказал? – Не поздравишь с днём рождения? – выудив пачку и не открыв, упирается ягодицами в стол. Ноющие бёдра и ступни отвлекают. За семь лет не праздновал ни в, ни вне Академии. Учёба ставилась выше – выше него, выше семьи. Не стремится драматизировать, ведь соглашался и платил цену… Плакал по ночам. Несколько дней назад исполнилось восемнадцать. Он заплутал в буднях, а, опомнившись, солнце уже скатилось с неба. Настроения трещать с чаро не было, Чонгук смолчал для себя и не привыкший праздновать. Чаро наверняка заверил бы в духе: «Маленьким омой называть не перестану», – и Чонгук насытился этой мыслью, решил обмолвиться о восемнадцати позже. По закону совершеннолетний, никто не указ. На чашах весов страх и удовлетворение, ибо неизвестно, куда события заведут, однако возраст не грозит препятствием. Квон Иджэ воспринимает замечание о дне рождении именно угрозой. – Чонгук, не соверши глупостей. Потом не исправим. А сейчас? Находился с Сущим, что не выходить. И не запереть обратно в четыре стены, пусть попытаются. «Глупости» – переспать с Сущим? Или только у целованного Чонгука вектор сводится туда. Пока и с языками не целовались, до постели дальше кристалла. Даже если, то? Пожелай Чонгук – вряд ли остановят. А Сущий в ширинки не лезет, некогда, горюет запертый в тяжёлой неволе. Тут даже если выпрыгивать из трусов, с периодичными похищениями хуй кто даст. На столешнице за бабушкой посуда, игрушки Чонхёна, в целом следы пребывания в доме, то бишь вселились не вчера. А они с Сущим в Минаме с неделю, всё ленились и перемещались едва не хромая. Значит ли, что у бабушки было время проштудировать их характер взаимоотношений? И сведений у неё в избытке. По дому разносится не то расстроенный вопль, не то победоносный клич. Явно не Сущего. Это Чонхён впечатывается в бёдра Чонгука, оплетая и не отрываясь. – Куда ты делся? – втирается лбом в штанину и капризно тянет ткань, аки тужится разорвать и обречь старшего брата на побег без штанов. Возможно, Чонхён против отпускать вовсе непреклоннее бабушки. Он не проблемный ребёнок до момента приезда Чонгука, от которого требует максимум вовлечённости… Хотя в нынешнем сам пожаловал к старшему брату, за оправдание не считается. – Чонгу-ук, – омега подражает детскому слёзному воплю. – Не плачь. Я же тут, – а вот влияние Сущего, думает и подхватывает альфу на руки. Диалог на паузе, ибо велят смотреть мультики. Положено быть вдохновлённым и умиротворённым, да другой любимый человек заперт, а он, Чонгук, должен наслаждаться. Бред. Счастье не светит на горизонте. Похить-спаси кто тогда, в горной пещере или в лесу – Чонгук был бы счастлив. Позже, в столице – нет, там начало кружиться-вращаться в водовороте. Сейчас – тем более не запутать нить взгляда. Бабушка опоздала. Он и здесь-то из-за Чонхёна, а не из-за неё. Она не отходит — только снимает пальто, — Чонгуку никак не подобраться к запертой двери Сущего. На процент ощущает себя подростком из фильма, коему не разрешают свидания с понравившимся мальчиком. Ну, Чонгук относительно и есть, а Сущий не вписывается. Чонхён тихо бухтит: «Где тот наш альфа?» Так Сущий стал их общим альфой, не подозревая об этом. Чонгук отвечает расплывчатое: «Отдыхает», – а Чонхён с важностью кивает и через секунду выкидывает из головы. Ведь Чонгук его, и, если левого альфу Чонхён подпустил, не равно, что тот вправе претендовать больше него. У Чонхёна Чонгука мало, потому готов драться за крохи. Раз левый альфа отдыхает и драка отпадает – Чонхён доволен, засыпая под боком. У Сущего, кстати, телефон. Уже вызвал подмогу? Чонгук не уповает на это, ибо какой взбучкой обернётся? Подвергнуть брата стрессу – последнее. Тудух-тудух щемит, словно неизбежно, и Чонгуку заранее тошно, стыдно, паршиво… Он непутёвый брат: не видит, как Чонхён растёт, не поддерживает присутствием, заставляет плакать. Бабушка знает, куда давить. Диалог на кухне возобновляется через час с хвостиком. – Ба… – порывается в прошлое, взывает к любви. Его же любят? Натыкается на суровость. Выучившись у Сущего, меняет на прямое: – Что ты мне сделаешь? – и смелый вызов, и трусливая попытка заглянуть вперёд. Его любят. И из любви же поступают иначе, нежели рассчитывает Чонгук. Во благо. – Ничего, – уверяет, мотнув подбородком и тем тряхнув коротко стриженными волосами. – Ты просто отсюда не выйдешь, пока не одумаешься. Проникает обречённость. Квон Иджэ действительно бессильна перед собственным внуком, потому предпринять способна лишь самое жалкое. – Я уйду силой. – Чонгук, не глупи. Ты маг ступени инаён, а я саль'ги, – осаждает авторитетом, маскирует бессилие. – … – хмыкает. Опять не глупить. Чего же, сдаться? Они с Сущим чудом пересеклись в огромном много и многих сжирающем мире, добрались сюда – поковыляют и дальше. – Будущее за магами. Я и желаю – чтобы ты не был слабым. Чонгук шарахается от приближения, бабушка всего-то мнёт ладони, растирая. Будто отогревает. Бестолку, Чонгук – не таящая глыба льда; увиливает назад. – Чонхён слабак? Родители? Все, кто не маги? – Имею в виду, лучше, если семья располагает талантливым магом. Защищать, выступать гарантией. – Ты кинула меня на амбразуру? – Быть магом – твоё желание. – Под чьим влиянием? Чонхёну она о магах не рассказывает, а Чонгуку уши регулярно заливала, воспитывая параллельно с ним магическую мечту. Бабушка не заманивала конкретным или конфиденциальным, сугубо обобщённым и возвышенным, мол, «престиж», «магия не для каждого», «в Академии красиво»... Любопытной, инициативной натуре и чепухи выше крыши, тем более когда о магах трещит мир, а Чонгука ведёт их непосредственный представитель. Он с чистым сердцем повёлся за её рукой. За шкирку в Академию не волокли. Удобно. Не подкопаться. Чонхёна она не заманивает, пусть Чонгука так же не сберегла. И Чонгук себя не оплакивает, ему ещё Сущего вытаскивать. – Ты сам захотел. – Сам расхочу. – И? Уйдёшь, как- Как? Чонгука пробирает догадкой с противно щекочущими мурашками. Их развод был неожиданным. Идиллия сорока девяти лет брака закончилась точкой без завитка запятой. Все очень переживали, старались образумить, да разве исправить? Два взрослых, уже пожилых человека отплёвываются друг от друга. До фактического развода не дошло. Бабушка подключила связи, и процесс замяли. А дедушка переехал, по настоящее открещиваясь присутствовать с ней на семейных праздниках или хотя бы вместе помогать с младшим внуком. Чонгук внезапно понимает, что бабушка не дала развод, защищая и на расстоянии выступая гарантией. Не отпуская из любви. По Квон Иджэ мелькает рябь уязвимости, боли, обиды. Чонгук тоже находит, куда давить. – Вы поэтому развелись? – таращится. – Дедушка узнал. И не принял. – … – Правильно сделал. Любые вопросы развеиваются с хлопком. Щёку обжигает. На Чонгука никто никогда не поднимал руку. И Сущий не стал первым. Вопреки ожиданиям. Она. И бессильна здесь только она, а не Чонгук, потому срывается на самое жалкое, ведь больше нечем. Вроде пощечина не апогей ужасного, и конкретно эта уступает в хлёсткости. Однако не снаружи, не кожа, а внутри трескается – не лёд, а солнце. Поворачивает «отлетевшую» голову. Может, и лучше, без сопротивления плавнее соскочило. Прячет щёку, хотя лицо горит целиком, словно залупили сразу по всему – это обезумевшие нервы призывают жар. Глаза в глаза. Мир всегда рушится, тш-ш, тихо. Чонгук отчётливо застаёт смену эмоций от уверенной злости до растерянного сожаления. Бабушка кидается и крепко-крепко жмёт, хаотично гладит по волосам и спине. От себя же не предполагала, раскаивается. Но вслух не извиняется, в отличие от Сущего, извиняющегося не единожды и за меньшее. – Он не смел тронуть меня даже пальцем, – тш-ш, тихо, приговором, – ни разу. Ты… Родной человек… … почему-то почувствовал дозволенность… … ударить. Фатальная ошибка. Без запятой. Не Сущий ставит точку – она ладонью по щеке. – Чонгук, я не хотела, – шепчет оправдательное. – Мой подарок на день рождения? – Чонгук- – Принято. – Я не хотела, – его, без истерик вырывающегося, жмут туже. – Чонгук, я- – для оправданий не рано и не поздно, их вообще не должно быть и им предшествовавшего, потому вдребезги разбиваются об лёд. Тогда Квон Иджэ пытается ухватиться-обелиться за другое: – БарДо гибло. Твои прабабушка и прадедушка голодали, барахтались в мусоре с грязью. Когда появился шанс, я взялась за него. Если бы нет, ты бы сейчас не жил в БарДо, в котором живёшь. – Так ты спаситель? Поблагодарить? – отстраняется. – Пойми, что всё не беспричинно. Чонгуку не утверждать, как бы поступил, родись в том БарДо, а не в этом. Не находясь в тех обстоятельствах, молоть языком можно о чём угодно, а чего было бы – неизвестно. У Чонгука собственные обстоятельства, в посторонние не попасть. Он не осуждает и вместе с тем не соглашается. Уйти – его право. – Значит и ты пойми, ба. Открой дверь, мы уйдём. – Нет, исключено. Лицемерно просит о том, на что со своей стороны не готова. Разговаривать бессмысленно. Чонгук пересекает кухню вышибить дверь, натыкаясь на проснувшегося брата. Бабушка долго не думает: всучив Чонхёна, заталкивает в комнату под предлогом «посиди с ним». Она в тупике, ей нужно время. А Чонгуку не нужно, он тупик проломит. Бабушка уверена – Чонхён усмирит пыл, Чонгук же в нём души не чает. Ох, она недооценивает. Безусловно, Чонгук костьми расстелется, но, коль события складываются так, банально с Чонхёном поговорит, и выслушает тот чутче бабушки. – Чонхён-и, я скоро уйду, – опускается на пол, аккуратно щипая за сладкие щёки. Не побитые, и это лечит тудух-тудух. Чонгук никому не позволит, руки… перерубит. Грань добра размывается, коснись неприкосновенного, поэтому некоторых магов обрекли на инвалидность. Посягни кто на Чонхёна, Чонгук без магии и без клыков загрызёт. – С тем нашим альфой? – топчется в негодовании. – С альфой. – Почему не со мной? – Я в Академии, да? Пока не могу с тобой. Но, наверное, учёба закончится быстрее... И я буду чаще дома. Потерпишь без меня ещё? – … – кивает. – А теперь показать кое-что? – отвлекает от расспросов. – Бум! – Бум? – Бу-ум, – разводит ладошки брата, очерчивая масштаб. – Не бойся. Я в Академии научился. Демонстрировать владение древним искусством родственникам строжайше запрещено. Чонгук нарушает очередной пункт договора. Упс? Сущий через стену. Здесь ковёр, угловой диван, кресла, пластинки, цветочная композиция, всячина на полках,.. Обычно-обставленная комната для отдыха в съёмном доме. А отдыхать некогда. Бабушка ничего не предпринимает минимум потому, что вывезти их в столицу проблематично. Испытывать гостеприимство дольше положенного Чонгук не рискует, наставляя Чонхёна ни в коем случае не приближаться. Уйти силой не равно боем. Чонгук устроит домотрясение. Назло. Устроил бы и без пощёчины, а так совесть заталкивается за щёку. Та уже не горит, но горит. Когда магия вьётся из-под земли, Чонхён пищит от восхищения, зажимая рот. Он мечтал, чтобы Чонгук ему что-нибудь показал! Не зря съел гадкое пюре. Бабушка же обещала, что обязательно будет награда – и вот, привезла к брату! Чонгук применяет несложную комбинацию и отслеживает урон. Не выламывает дыру махом, воздействует медленно, плюс-минус бесшумно и равномерно, на определённом участке, грубо выражаясь – продавливая. Украшавший интерьер плакат и обои испаряются смертью храбрых, стена крошится в труху. Чонгук глазом тут и глазом там: периодично вертится на Чонхёна и всматривается в истончающуюся стену не прогадать момент. Хоть бы дом не схлопнулся. И Сущий. Хоть бы заметил неладное и убрался в уголок. Сущий же не тупой? Тупого Чонгук не поцеловал бы. Минута, а потеет от нагрузки, аки тягает штангу. Обваливаются последние сантиметры, и Чонгук, насколько успевает, отзывает магию и развеивает. В ту комнату всё равно хлещет поток, сметая пол и врезаясь в противоположную стену. Не в Сущего. Не тупой. Не зря Чонгук целует. С этого места стоит поднажать скорость. Отсчёт запущен. Бабушка же тоже не тупая. Чонгук сгребает застывшего от зрелища Чонхёна и буквально бежит в образованный проём. – Я-импровизирую-я-выломаю-окно, – скороговоркой, сталкиваясь с обалдевшим синим. Пачкая предусмотрительно не снятые ботинки в трухе, Чонгук юркает в проём и доверяет-пихает брата Сущему, на выгнутую бровь тараторя: – Чё? Ты единорога украл, когда импровизировал. Есть предложения конструктивнее? Навскидку оценив положение, Тэхён не спорит: – Выламывай. Обнимает ребёнка, крутанувшись затылком и закрыв собой, а Чонгук демонстрирует превосходное мастерство, не размениваясь на аккуратность снося вторую за вечер стену. На улицу выплёскиваются брызгами окна с решётками, куски стены и фасада кувыркаются по заднему двору, будто брошенные игральные кости. Чонгук побеждает в партии с грохотом. Чуть перебарщивает. Не беда, бабушка возместит ущерб, не обеднеет. Маги на пенсии не бедствуют. Тэхён изумлён. Не то чтобы совместный опыт не предвещал от маленького омеги. Собственной спиной познакомился с решительностью Чонгука, но впредь тот не целится в неё, не бьёт Тэхёна, лишь целует. А Тэхён как верный, послушный альфа ждал Чонгука или какой-то сигнал, ибо перед запиранием двери заверили: «Я вытащу нас». Тэхён не пошёл против родни Чонгука, по крайней мере пока ситуация не превратилась в критическую, покорно кис запертым. Взяв пример со своего омеги, навострился подслушивать… Когда не требуется, звукоизоляция удивляет. По-видимому, диалог с бабушкой увенчался провалом, коль Чонгук затеял погром. Поражает не масштаб, а готовность идти наперекор семье. Из-за него, Тэхёна. Такое не отплатить; быть рядом, защищая и выступая гарантией, даже не будучи магом. Зато надёжным спутником. Тэхён расцелует. Позже. По обломкам перебираются на улицу и огибают дом, с парадной части безукоризненно целый, главное не смотреть взад. Наподобие кредо. Чонгук вынужден – оборачивается, на то пара доводов – Чонхён и бабушка. Последняя выскакивает из дома и настойчиво окликает, а брат… Не уйти с ним. – Чонхён-и, мне пора, – Чонгук изымает ценность у Сущего и оседает на асфальт. – Понравился бум? Я люблю тебя, – чмокает в лоб и растирает хрупкие плечи. – Ты в лёгкой кофте, иди скорее к бабушке, вон она. Иди, угу? – допытывается во вмиг потухшие глаза. – Люблю тебя, – вторит, заглаживая вину. Чонхён упрямо не шевелится, и Чонгук заставляет себя выпрямиться, напоследок улыбнуться и отшагнуть к Сущему. На крик нельзя не обернуться опять, и тудух-тудух валится в пятки. Пятилетний брат бежит за ним с рёвом и босиком. Чонгук подхватывает и свободной рукой отряхивает крошечные ножки в носках. Какой идиот! Совсем забыл! И ослеп! Брат года! Его так любят — не за приобщение к магам или наоборот, не за ум или навыки. Безусловно, — а он с трудом выкраивает редкие встречи и не проверяет, в обуви ли. Чонгук не жалеет ни о чём, упущенном в золотой клетке. Только о том, что не может остаться с Чонхёном. Никогда не может. Вечно выбирает Академию. Будь жизнь проще, Чонгук выбрал бы Чонхёна. Но сейчас выбирает Сущего. В Чонхёне всё сожаление Чонгука об учёбе в Академии. И Академия не возместит. Самопроклинается за это. Каждый раз так, словно прощается с братом навсегда. – Не плачь, – бархатно шелестит в макушку и зарывается носом. – Знаешь что? Ты мой главный альфа. Знаешь же? – дует в ушко и под гогот расцеловывает по-круглому аппетитную щёку. – Главный-главный. – … – кивает. – Понравился бум? – … – кивает. – И мне. Надо сказать бабушке, – семенит к ней. Сущий не отстаёт, не вмешиваясь, плачущие – не его стезя, но ему не безразлично. Чонхён вдруг спрашивает: – А зачем бум? Дети же тоже не тупые. – Зачем? – фальшиво возмущается, отваживая. – Хвалился тебе, какой я крутой. Крутой же? – Круто-ой. – Во-от, – передразнивает. – И бабушка оценила. И ей разбираться с последствиями или наймёт людей и уедет, или снимет новое жильё. Она справится. Чонгук спокойно отпускает их перед разгромленным домом, чтобы отпустили взаимно. Подойдя с чаро, отдаёт брата в… родные руки. Да, они посмели ударить, но не брата, с него пылинки стирают, планов на Чонхёна у бабушки не было и нет. А родные ударившие руки… с руками Сущего уже не сравнятся. Бить солнце – плохая идея, не то оно перестанет светить. В громком молчании бабушки не предостережение, а злые бессилие и принятие. Тем не менее кольцует запястье рукой, которой ударила, и потому же не имеет основания держать дальше. Потому же Чонгук не реагирует, склонившись к Чонхёну: – Мне пора. Очень тебя люблю, – чмокает вразброс. – Пока. Пока-а. Не грусти, я же не навсегда, – обозначает и ему, и себе. Невесть когда произойдёт следующая встреча и как всё перетасуется, от этого естество вгоняется в тревожное оцепенение. – Увези Чонхёна домой, – просит-приказывает, закрывает тому уши. – Если с ним хоть что-то случится, я тебе не прощу. Защити их… – Чонхён брыкается, и Чонгук отнимает ладони, взамен сдавливая нос. – И, если они в курсе, передай, что со мной всё хорошо, – кидает взгляд за плечо на Сущего. – Он хороший. Бабушка не произносит ни звука. Чонгук уходит, выпутав запястье. Она отпускает. Выбирают не её. Провожает в спину внука, прижимая-грея второго. Чонгук, пока отдаляется с Сущим, оборачивается несколько раз. Хотя в спину смотрят ему, оборачиваясь – тоже демонстрирует уязвимость. Лучше этого никогда не делать – не смотреть в чужие спины и не оборачиваться через свою. Квон Иджэ не мыслила, что — почти — образцовый внук сломает стены, возведя эфемерную между ними. Она поспособствовала. Родителей о пропаже сына не оповестили. Это она наняла квалифицированных людей, обычных, не магов, и они справились с поисками похвальнее пресловутого розыска, или же её заслуга – стремилась найти быстрее. Доложили, мол, внук разгуливает с альфой за руки и не только… Снеслась в Минам на вертолёте с оставленным под присмотр Чонхёном. Не предупредила ни родителей, ни директора Академии. А директор, Ладо Вардан — псевдоним, настоящее имя Пэ Согиль — доверяет давней подруге, они росли и учились вместе. Она вышла на пенсию, он возглавил Академию. Поэтому к Чонгуку отношение теплее, нежели к прочим ученикам; директор спускал редкие выходки на самотёк, вверял свыше положенного, ибо Чонгук – внук друга детства. А Квон Иджэ очень во внуке — была? — уверена, да и Чонгук проявлял впечатляющее рвение. Ладо Вардан в нём не сомневался, и, похоже, придётся похлопотать, замолвить словечек, дабы сомневаться не взялся. По той же причине не потащила на вертолёт, решила переговорить, выведать дела. Да и вести в столичный дом чревато, наверняка установлена слежка. Будучи магом, даже бывшим, друзей нет нигде, даже из детства. Людям, которые ближе всех, ударить в спину элементарнее всех. Чонгуку бы возвратиться в Академию, ещё не поздно. Квон Иджэ не желает, чтобы внука отдали под трибунал за содействие оппозиции. Или убили. Речь не просто о нарушении конфиденциальных договоров. Чонгук либо ученик Академии, либо разыскиваемый преступник. Разве правильнее поддержать последнее? *** Тэхёна волочат за нагромождение бетонных блоков, сваленных для строительства в некой промышленной зоне. Где-то разруха, где-то стройка – константа, мир не разваливается и не цветёт в одночасье, мир амплитудный. Ситуация навевает дежавю о побеге от толпы за рекламный баннер, вместо поцелуя Чонгук притискивает к груди. Тэхён моргает в неожиданно-тесной близости с соском и сердцем. Взволновало бы, не устань он, хотя лоботрясничал. Переживал же, извёлся! За нескончаемые часы расслабляется в объятиях своего омеги, разрешает себе секунду-три-пять побыть слабым, восполнить резервы. Осознать и возликовать, что выбрали его. Рассыпаться в благодарности, чтобы собраться и дать уже омеге отдыхать предстояще-оставшийся на сегодня путь. Чонгук измотан, Чонгук спас их. Выдохнув с прикрытыми глазами, Тэхён опоясывает под ягодицами, забирая толику веса привставшего Чонгука. Затем вдыхает и перенимает «оборону», подтягивается вверх, а того утаскивает вниз, накрыв рукою макушку в защитном жесте, словно им грозит прилететь по головам. Сам выглядывает из-за блоков. Да никого там, вряд ли бабушка кралась по стемневшим улочкам с ребёнком в зубах. Ненароком исследует отчётливо прощупываемую талию и задевает рёбра. Какой-то Чонгук… тонкий. Мужчина щупает ещё, дощупывая – куртки нет; рыхлит пальцами волосы – шапки нет. Один в суматохе босоногого брата проворонил, другой – своего раздетого в осень омегу. Немедленно скинув рюкзак с плеча, Тэхён принимается за куртку. Чонгуку и не пикнуть: укутывают в накопленный жар, напяливают шапку до носа. Под натиском заботы тоже с опозданием обнаруживает нескованность. Это Сущего в чём и с чем был – так и заперли, а Чонгуку под адреналином вещи не всрались. Кстати, про… Опять без трусов. Ну вселенная! Ну с хрена?! Ну голозадая эпопея! Чонгук обречённо воет, вжикая застёгнутой альфой курткой. «Не раз очаруй меня» на нём. Спасибо, вселенная! В рюкзаке не было принципиально важного, одежда и мелочёвка по типу пластиковой кружки. И запас шоколадных батончиков. И трусы. За трусы поганее всего. Чонгук сейчас заплачет. Подумаешь, дорогую жилплощадь разворошил! Вот трусы! Трусы – обидно! Есть единственные, непосредственно на нём, дожить до покупки и предотвратить полный отвал задницы. Тэхён не то улавливает, не то видит наводнение в ореховом: – Купим всё, не переживай, – уверяет между тем, как влезть в вытащенный из уцелевшего рюкзака свитер. – Не страшно, – надевает ещё свитер и цепляет плащ. Без приглашения теснит в объятия. Чонгук в куртке несуразно плюшевый, сминаемый до реальных размеров, доверчиво обмякший, спрятавший тусклый ореховый. – Чонхён милый. Вы с ним точь-в-точь неугомонные. Пока сидел взаперти, вас не слышал, его – да. – … – хихикает, в приятной теме не задерживаясь: – Теперь маг знает, что ты не в столице. Но сообщит ли она кому-то? Тогда подставит и меня. Думаю, не сообщит, – зарывается в свитера, в широкую грудь, тычется носом и лбом, противясь наружности. – А Чонхён расскажет? – О тебе – нет, я попросил, а наши секреты он хранит лучше меня. Про дом… Растрещит небось, и в целом про встречу. Бабушка выкрутится, скажет, наверное, навестили. У Чонхёна богатая фантазия, ему никто не поверит. И Чонгуку? Когда вернётся в Академию. А для маленького ребёнка обособленная Академия в лесу – впрямь отдельный город. Там Чонгук правда не аккуратен что-нибудь разгромить в ходе обучения. Чонхён обеспечит прикрытие – со старшим братом всё хорошо, бабушка подтвердит. Звонки с социальными сетями игнорирует? Занят, готовится к экзаменам, такое уже приключалось. Чонгук спалился, но и алиби приобрёл железное. – Слишком легко твоя бабушка нас благословила. Легко? Взаперти тяжёлый хлопок по щеке не услышался. Впрочем, в их обстоятельствах пощёчины мало, по-человечески – много и неприемлемо ни в каких их обстоятельствах. – Она бы не стала драться. Будь на моём месте кто угодно… – Как раз из-за того, что ты, всё должно было закончиться хуже. – Как раз из-за того, что я, она отпустила. Надолго ли? Оба сглатывают колючим комом по горлам. Рано или поздно Чонгук пересечёт ворота Академии. Добровольно или чужевольно – второстепенно, главное – посмотреть выгулянным взором на родные, как руки, коридоры, вынюхать трещины и бреши, сочащуюся ложь. Исключительно после этого сможет уйти, не оборачиваясь. Тэхён вытаскивает из кармана телефон. Отвечают с гудка, никогда не подводят. – Чимин, нужна машина, – с порога без приветствий. – В Минаме. – Ищу, – опережает события, но к ноутбуку ринулся. – Скинь геометку. – … – кривится. – Напомни как. – Блять, – изрекает ёмкое от души. Очевидно, Юнсу не рядом. – Я хуй-ллион раз объяснял. Попроси Чонгука, он мозговитее тебя. Не в состоянии пару кликов запомнить. Как ты, блять, стиралку-то освоил, поразительно. В речке бы иначе по старинке с доской полоскался, да? На раздающийся с динамика язвительный шквал аж Чонгук задирает подбородок из «домика». Телефон – муторно. Тэхён не полный неудачник, примерно на восемьдесят процентов. Фотографирует, в браузере печатает, по навигатору ориентируется – больше и не пригождается. Кроме геометок. Придётся Чонгуку скинуть, и будет отдыхать. В том числе поэтому всеми подпольными данными и коммуникацией заведует Чимин. Тэхён бы нажимал не на те кнопки. Он ведь базово пользуется телефоном, хитросплетения не для него. Зато он… рукастый. Чонгук не жалуется. И не удивляется. В век технологий если ты не маг, то маг функционала, по факту же и молодёжь часто оным не владеет. Чонгук неудачник процентов на семьдесят, но геопозицию пришлёт, уже делал это, когда им требовалась машина. Тэхён всё равно ощущает отсталость и зарекается разобраться. В стиралках же достиг уровня аса, неужели плёвая геометка сломит? Пф! Время коротают за гипотезами о случившемся и стараются приободриться. Подпольщик подъезжает странный, преграждает неприметную легковушку и пристаёт к Чонгуку с расспросами. Тот не в настроении, громко молчит с трактовкой «отвали, дядь»; Сущий быстро отваживает: «Он не маг из Академии», – и незнакомец сдувается, вовсе огорошивая, мол, я с вами не поеду, чтобы не подвергаться опасности. И пешком кинематографично удаляется во тьму. Сущему ли с Чонгуком предъявлять? Тоже вынужденно наматывают шаги. Видимо, жаждали пообщаться именно с магом; коль мага нет, до свидания. Бессмертный Сущий не интересует, или же присасываться пиявкой к Сущему входит в категорию «подвергаться опасности». Это Чонгук не боится ни Сущего, ни присасываться к Сущему. В подполье не сплошь адекватные люди, а Чимин не знаком с каждым лично. Кто в поле досягаемости и кто откликаются – те и предоставляют помощь. Усаживаясь, Тэхён скидывает плащ и анализирует отсутствие документов. Права-то с собой, машина-то не его. Миссия: поскорее доехать до соседнего города, петляя от правоохранителей, и избавиться от машины. Надежда, что оно не проявится в эту поездку. Тэхён ошибается. Чонгук грузно разваливается по сидению. Поверхностно – пассивно замудоханный со стеклянным ореховым, в глубине – тревожный, тудух-тудух не бьётся, а трясётся, события прокручиваются нон-стоп, аки подправит. Всё так бесполезно, но не выключается. Чонгуку бы педаль, как Сущему, притормозить. Сущий отнюдь не тормозит. Вжимает газ и гонит их по освещаемой фонарями дороге. – Ты и машину водить умеешь? – … – «угу»-кает гортанно, не отрывается от лобового. Чересчур внимателен. Чонгук с магией олух. Не новость. – А ты хоть что-нибудь не умеешь? – сквозит претензией. По-белому завидует разносторонности. Сравниваться с Сущим несообразно, ибо Сущий «умнее» потому, что гораздо дольше живёт, а не потому, что Чонгук просрочил. Ему восемнадцать, а максимализм с амбициями скулят о невыполнимом. – Многое, – сконцентрированно на вождении и беспечно по сути разговора. – Вот целоваться с одним прекрасным маленьким омой только-только начал, – прерывается, сощурившись на дорогу. Дошёптывает: – учиться… – В каком смысле? – В прямом. Действительно. Чонгук прямоту не догоняет. Сегодня Тэхёну придётся развёрнуто изложить если не этот вопрос, то кипу задолжанных. Прямой смысл Чонгук усваивает по-своему, то бишь чаро подразумевает, что Чонгук для него в новинку. В частности в поцелуях. Смена партнёра же трудна – узнавать, подстраиваться. У Чонгука впервые всё, у Тэхёна впервые Чонгук. Они учатся друг с другом по-разному. По неопытности Чонгук промаргивает чужую. – Научишь меня? Водить. – Научу. И Чонгук отстаёт. Чаро бы не болтать зазря, Чонгук черкает пометки, и пока чаро по пунктам не выполнит – Чонгук с него… не отсосётся. Вокруг лес и посреди они на объездной асфальтированной дороге. Так убывает час. Чонгук расчехляется из куртки, ибо заботливый альфа выкрутил печку, как проклятую. В душе шторм, мысли моросят прошлым – Чонхён, бабушка, пощёчина, Чонхён, чаро, бабушка, чаро, дом,.. Это совсем не мешает залицезреть то, что вышвыривает из прошлого в настоящее, рассыпав стеклянность в ореховом. Гигантская махина. Словно дорожную ленту с противоположного «конца» с корнями отдирают от земли, встряхивают и пускают волну. С приближением увеличивающуюся. И они мчатся навстречу, она – к ним. У Чонгука застревает голос заорать. Он вцепляется в сидушку и вдавливается в кресло тупиково попятиться. Махина настигает стремительно, за несколько мигов. Её можно увидеть, уйти от неё – нет. Ещё можно раскваситься плашмя или опрокинуться, ведь асфальт – не вода, внутрь не заглатывает. Тэхён тормозит, выкручивает руль. Шины визжат. Или всё же Чонгук. Их дёргает от резкой остановки, врезая ремни безопасности до перехвата дыхания. Кажется, разобьются или нырнут в лобовое и разобьются. Исход одинаков. Оба не смыкают глаз. Но по салону и с ремнями швыряет тряпицами, зрение смазывается фотом в движении. Сквозь дезориентацию в пространстве Чонгук понимает единственное – он жив. Они живы. И остановились. Едва не поперёк обочины, чудом не сиганув в травяной обрыв. Наверное, чаро пытался вырулить на обочину, ибо обочина ни справа, ни слева не неслась на них. У Чонгука на подкорке высечено – съехать сюда они не успели. Когда волна настигла, были на проезжей полосе. Они врезались. Но не врезались. Чонгук отголоском воскрешает свой крик. Тогда машина подпрыгнула. Не на ту высоту, которая угрожала им, а на приемлемую, они точно не взмыли в небо. Чонгук крутится к дороге, обзору мешает Сущий, и Чонгук смотрит на него – цел, тоже смотрит, оценивая состояние. А Чонгук нагибается, переводя дикий взгляд в боковое окно. Дорога… естественная. Какая всегда, какая должна. Обычная. Лежащая. Без волн. Без следов и намёков на волны. Будто не было. Будто у Чонгука помутился рассудок. Не магия. Магия так не действует. Он отдирает руки от сидушки – дрожат. Ему не померещилось. Ни снег, ни болото, ни дорога! Он не идиот! И не сумасшедший! Заставший их в палатке мороз после неудавшегося ограбления кочевниками – тоже неестественный. Чонгук ещё не смекает. И он орёт. Уже словами. – Это что?! Это что было?! Ты- Ты- – истощает припасы сил. – Ты… кто такой? – разбито не всмятку об асфальт, а морально об неизвестность. Словно Чонгука предали. Бабушка же предупреждала – «ты ничего о нём не знаешь». Зато Чонгук знал о собственном незнании, соглашаясь на отношения. Тэхён не врал, ни разу. Кто по итогу виноват? Чонгук хотел другой тормоз для передышки, уж какой есть. Похоже, сегодня не отдохнёт, и Тэхён ненавидит себя за то, что приманил во всю заварушку. Он же не злодей, да? Чувствует себя именно им. Оно не убило бы, тем более непричастного. Оно не занимается причинением реального вреда. Не затормозить было инстинктивно нельзя, даже предполагая безобидность. Относительную. Вдруг волна не исчезла бы? Много лет назад, пребывая на БарДо уже внушительный виток, Тэхён возвращался домой на машине. Тогда ни с того ни с сего чуть не на капот рухнуло дерево. То не исчезло сразу, было абсолютно настоящим – выходил и трогал. Пришлось объезжать, а, приехав туда же из дома спустя пару часов – дерево невредимо возвышалось. Соответственно, не затормози он, повредило бы машину или самого Тэхёна? Исчезло бы впритык, как эта волна? Он не уверен, поэтому остерегается. Тем не менее за десятилетия нападки от оно не ранили, кроме наказания, подарившего шрам на вечность. Соответственно, Тэхён помнит, что оно способно. Если не было несчастным совпадением, конечно же. Тэхён не уверен. На ум взбредает бардоское предание о мелком духе, ставящим подножки. Он безымянный, ведь причисляется к мелкой нечисти. В том же прошлом Тэхён спотыкался по прихоти оно тысячно на дню. Дорожное виляние Тэхён отождествляет с грандиозной подножкой, которую им поставили. Вернее, персонально ему, Чонгук просто рядом, баловень судьбы, не иначе. Глупое подозрение, что оно раздаёт людям подножки в периоды скуки, а никакой не дух. Доказательств ноль. Мысли в пустоту. Мужчина стукает лоб в не разжатый руль. Молчит, Чонгуку не отвечает. Минут десять. Чтобы они хоть капельку пришли в себя перед немолчанием. Молчать Тэхён больше не имеет права. Смелости никогда не наскрести, и он начинает превозмогая, не поднявшись с руля, но повернувшись и глядя искоса. Вроде на Чонгука и вроде мимо. – Это было давно – до твоего рождения, до процветания БарДо, до возведения Завесы,.. и продолжается до сих пор. Это было в Гельмерге. – В Гельмере, – не исправляет, а отражает эхом Чонгук, обратившийся в слух. – В Гельмерге, – Тэхён говорит плавно, без нервов, смирившись. Не даёт поразмышлять, с ходу спрашивает: – Ты знаешь верование о Человеке Мира? – Все знают. И Чонгук знает. Это мировое верование. Легенда, объединяющая разрозненные и сплочённые, дружественные и воюющие, соседствующие и отдалённые, сгинувшие и здравствующие народы. – Верно. Где-то помнят, где-то забыли, где-то изменили содержание под реалии. Но суть везде общая: Человек, владеющий Миром. Или Мир, владеющий Человеком. Легенде тысячи столетий. Она с сотворения, она с истоков. Она с эпох свободного укрощения магии. Она о Человеке, которому покорен Мир. Мир – собирательный образ от магии и планеты до повелевания стихиями, раздвигании морей и гор. Она о Человеке, для которого целый Мир без исключений – дом. Человек путешествует по Миру без границ, без ограничений странами, без национальных отличий, без физических, природных и иных преград, но Человек – не бог, из чего следует убеждение, что такой существовал. И существует? В вариативных исторических источниках описываются встречи с ним на протяжении веков и в разных уголках. В современных интерпретациях Человека называют Президентом Мира и Гражданином Мира. По конспирологической версии, люди – не более, чем его воплощения, то есть человечество произошло от него одного. Маги-бардосцы вдохновились объединить страны как раз из этого верования. Они захотели стать Человеком Мира. Не ведая, что Мир сам выбирает себе Человека. Чонгук бормочет строчку из детского стишка: – По горам-по горам…

… По морям-по морям, По лесам-по лесам, По степям-по степям, По верхам, По низам Пройдёт Он И Мир обогнёт. Мир – есть Он, А Он – есть Мир. Неразделимые Они.

Стишок переведён на все языки. Знает каждый ребёнок и каждый взрослый. И Чонгук знает. Верование и стих. Сущего. Человека, осведомлённого в магии, включая засекреченное. Расчёсывает взглядом отросшую белизну волос. Потом окунается в небо. Блондин с синими глазами. У Чонгука шум помех. – А Гельмер? Твои корни оттуда? Мимо катятся машины. Тэхён выпрямляется, провожая «спины»; отпускает руль и беспомощно кладёт расслабившиеся руки на бёдра. – Я оттуда. Я там родился. Повисает тишина. Тэхёну страшно посмотреть на Чонгука. А Чонгук? В порядке. Опять интерпретирует по-своему, то бишь у чаро болит за предков. Чонгуку не утверждать, как бы щемило сердце, скажи ему, что увидел бы родину, не растащи её на куски. – Ты не понял, Чонгук, – Тэхён всё же смотрит на него. – Я там родился. Мне было двадцать четыре, когда я стал Человеком Мира. Двадцать четыре до сих пор. Тэхён вне ритма. Он застыл. Возраст не препятствие? Чонгук жмётся в кресло и вдруг коротко хихикает, тут же затыкаясь ладонью. От напряжения. Кажется, полюбил сумасшедшего. Или Чонгук не разумнее? Сущий… Светлые волосы с синими глазами – гельмерский генетический код, доминирующий и неотъемлемый. Чонгук бы и за безлимит попыток не догадался. Нынче половина земли красится и носит линзы, кто по улицам ни ходит, не нонсенс и не примечательные черты. Маленький ома глотает язык с бесстрастным лицом. Тэхён робеет, но ему молчать запрещено. – Знаешь падение Гельмера? У Чонгука высший балл по всемирной истории! – Знаю, – сипит. Нерадостно, надколото. Грезил же объяснениями, клянчил постоянно – и вот, распишитесь-улыбнитесь, а он пялится на приборную панель. Тэхён – в лобовое. Выуживать пыльные скелеты из закромов не больно, просто оттуда же погребает тонна сожалений, они не иссякнут. – На период раздела я являлся Человеком Мира два года. Это мало, очень мало, но мне хватило возомнить себя богом. Так-то я был совершенно посредственным человеком. Из бедной семьи. Жил на окраине, и родители. Мама латала одежду и бытовые вещи, папа драил лодки, чистил рыбу, в общем, работал в бухте. Когда столичные волнения распространились до нас, я поскакал в столицу – занять императорский трон и прекратить гражданскую войну. Тогда впервые применил магию против людей, стражников у ворот, почти убил. Ты был прав. Про руки, – глядит на свои. Правильные, надёжные, нежные? Готовые убить? Тэхён предпочитает обнимать Чонгука. К сожалению, мир сложнее. – Рубил бы, будь у меня магия. Я почти и даже хуже. Там, у ворот, остановило Всё Сущее, оно отняло умение владеть магией. Было… мучительно. Я упустил время. Когда очнулся, Гельмер пал, а я бежал на БарДо. Постыдился посмотреть родителям в глаза и рассказать, что сделал и что не успел сделать. Года через три пытался отыскать их, вернулся. В нашей деревне уже не было, да и в целом не было деревни, её расформировало и разогнало иностранное правительство. Все разбрелись кто куда. Мама с папой потерялись по миру. Ирония, м? Человек Мира по Миру родителей отыскать не смог. Тэхён многое опускает, ибо за вечер всеобъемлюще не выложить. И краткости в избытке. – Родители умерли естественной смертью, ты упоминал, – Чонгук не рыщет ложь, лишь закрашивает пробелы. – Надеюсь на это. – Почему «Сущий»? Причём тут Человек Мира? – Выдумал. Назвался Сущим нескольким заставшим за магией. – Как ты им стал? – Проснулся однажды – и стал. Будто кто-то вложил знания в голову. Это сделало оно – Всё Сущее. Знания были, умения применять – нет. Я учился, как ты, но мне магия отзывалась добровольно. Благодаря Всему Сущему я знал и о комбинациях, заучивал их. Чтобы структурировать, зарисовывал по столпам или описывал. С разделом Гельмера записи выкрали бардосцы и по ним подчинили магию. Я положил начало происходящему, и Всё Сущее меня не отпускает. Тэхён ждёт наводящий вопрос, однако Чонгук вновь озадаченно нем. – Всё Сущее… повсюду. В этом оно видимо нам, – обводит ладонью пространство, – это привычное для нас видение Всего Сущего. По-другому мы его не видим и не осязаем, если только в подобных проявлениях, – кивает на дорогу. – Болото, снег, мороз в палатке. Мне затруднительно передвигаться по миру, поскольку Всё Сущее больше не доверяет и старается всячески осадить на месте или же, наоборот, доступными ему способами побудить к исправлению всего, что натворил. – … – мычит типа понял. – Ничего не понял, – пришибленно. С подозрением сканирует пространство – обычное. Он — неоднократно! — заставал преображение в необычное, а в снегу и болоте, считай, купался. Не поверив, Чонгук не поверит не столько Сущему, сколько себе. Чонгук верит – пугает отчаяннее, чем сочти он чушью. Культура БарДо изобилует верованиями, конкретно Человека Мира Чонгук не подвергал сомнениям. Теперь с ним путешествует. И целуется. В Академии не предупреждали. Чонгук бы… Нет, всё равно бы полез. Всё равно бы оказался здесь, даже знай о личности Сущего до встречи. Возможно, с пятерным бы рвением кинулся в бой. Не то когда бы ещё выпало с Человеком Мира подраться! И пососаться. Чонгук безнадёжен. В крови соваться в авантюры. А Сущий завлекателен до водоворота в ореховом. Потому Чонгук здесь – пришёл, силком не тащили так же, как поступать в Академию. И где-то в глубине он довольно пищит разгадкам! Добытчик! Пусть под гнётом ахуя не распознаёт. Да куда он денется? Дохлый номер. Чонгук такого альфу не упустит. Зря Тэхён рассказал, теперь не отделается, и бессмертие не спасёт. А пока киснут в унынии и разбирательствах. – Всё Сущее… Я так называю, чтобы называть. Обладает ли оно именем, мне неизвестно. Оно – это мир или душа мира. Эмоциональная и интеллектуальная насыщенность. Совокупность и отдельность. Камень – Всё Сущее. Воздух, атмосфера. Солнце – Всё Сущее. Трава, дорога, континент. Ты и я вхожи в него. Слышал фразу? «Предметы живые, и каждый вдыхает и выдыхает друг друга». – … – гудит в отрицании. – Высший Порядок или Поток. Не всё контролируем мы, есть некое доверие к чему-то непознанному, некое единство. Ты – личность, и вместе с тем пазл чего-то огромного, ты в согласии с этим. Представь, что погружён в дело, нет беспокойства, не отвлекаешься, гармония – это тоже Сущее. Абстрактно Чонгук понимает. Материально тут и не дано. – Почему Всё Сущее выбрало именно тебя? – … – жмёт плечами. – Если выбор на чём-то основывается, оно ошиблось во мне. И Чонгук ошибся? Тэхён скрещивает взгляды, таки смотрит со всей честностью, не отворачивается. Признаёт грехи. – Ты понёс наказание, – фокусирует ореховый на шраме под синем, тональное средство истёрлось в невесёлой чехарде. – Больно было? – Сам виноват, – не оправдывается и не давит на жалость. – После того, как я лишился магии, освободилось, скажем, привилегированное место, и нашлись те, кто решили занять. – Тебя оно свергло, – опять оглядывает ничем не выделяющееся пространство. – Почему не свергнет их? – Ты уже в курсе о моём предположении: селениты вкупе с комбинациями – насильственная молитва, Сущее не способно противостоять. – Как комбинации и селениты так устроены? – Всё можно взять силой, и на всё сила есть, ничто не исключение. Я, ты, та вещь, магия, мир. Вопрос в том, будешь ли. – Буду ли я брать силой? – Да. Буду ли я. Будет ли кто-то. – Тебе оно и на насильственную молитву не отзывается? – Открывшись, Сущее установило связь, значит в той же мере, как на меня, на других оно не влияет. – А вдруг да? Но почему-то не делает этого. – Ещё предположение: Всё Сущее даёт мне шанс исправить и искупить вину. Если оно вмешается, вероятнее, всем не поздоровится, поэтому до поры позволяет обойтись без своего вмешательства. В древних летописях разнятся сведения об уходе магии: где-то в момент, где-то постепенно, где-то корчились в агонии, где-то совершенно нейтрально. Учёные спорят, единое не составить. Помимо, в тот век фиксируются массовые смерти, нельзя с пеной у рта внушать корреляцию с потерей магии, поскольку не отменяется обусловленность болезнями, голодом и войнами. Повлеки потеря магии смерти, те не вычленить из кучи. Тэхён не винит Сущее. Он не уверен в причастности. И в непричастности. Люди – часть Всего Сущего. Нет гарантии, что оно не сотрёт часть себя, сеющую проблемы, дабы уберечь остальную и дабы не погибнуть самому. – Зачем ему ты? Оно всемогуще. – Всегда присутствует посвящённый. Такого человека не может не быть. Связующее звено и помощник, когда, – заедает, выискивая слово, – перемкнёт. А перемыкает в любом живом, на то и живое. Сейчас я бесполезен? Без понятия, фигурируют ли другие Сущие по миру, но точно были до. Раз Всё Сущее меня не отпускает, я до сих пор являюсь Его Человеком. Оно никогда не спрашивало, хочу ли. Я бы предпочёл остаться… Своим. Через обоюдную заминку Чонгук изрекает насквозь печальное: – Нам не победить. Тэхёна изумляет, ибо не обвиняют, а сетуют о проигрыше в необозримом будущем. Чонгук и при объяснениях Чонгук. – Почему? – разглядывает поникший профиль. – Как победить Его? – затапливает морем безнадёги. – Никак. – Нам не надо Его, – подаётся и с позволения рыхлит черноту волос. – Наш враг – не оно. – Но и не союзник. – Но и не враг. Цель – не Всё Сущее, и не будет. – Но ведь проще нас всех уничтожить? Оно плохое? – Нет, маленький ома, – развеивает неверный вывод мягким тембром. – Мы же не уничтожены. Я, – потеребив кромку уха, Тэхён не испытывает степень дозволенности, отстраняя прикосновение. – Природа не плохая и не хорошая, она и губительная, и созидающая. Некорректно Всё Сущее обобщить, оно и стояче, и стихийно, у него природный характер. Безусловно, не стоит пренебрегать тем, что Всё Сущее могущественнее и непредсказуемее человека, даже Его Человека. – Ладно, – утрамбовывает для анализа. – Цель – маги, – скрещивает руки в хиленькой обороне. Он же вхож в звание. – Как они завладели магией? Я не совсем… – По моим записям. Выкрали и выучивались с десяток лет. – Для чего ты записывал? Тэхёна именно этот примитивный вопрос из череды заковыристых приводит в тупик, хотя логичен. – Было- была… древность. Ни высотных зданий, ни интернета, мало из того, что обыденность по текущим меркам. Я записывал комбинации и сведения о магии, когда учился им. То же самое, сфотографируй или напечатай в заметках ты сейчас. Тэхён невольный долгожитель, и в его время компьютеры с телефонами не изобрели, зато в обиход шла рисовая бумага для бедного люда и из древесины для богачей. Он закономерно пользовался доступным. – Кто создал девятую ступень? – Я. Проезжает машина. Оба провожают в даль дороги, смотреть в машинные «спины» же не считается? Чонгук воспроизводит дорожную волну, с задержкой осознавая, почему до кристалла они ковыляют пешком. Да, транспортом безопаснее не злоупотреблять. – Сдались тебе комбинации, призывал же без них, – негодует, словно он-то образец усидчивости и нелюбознательности, ага. – Я интересовался всей подноготной. Комбинации, как формулы, куда подставить – и выйдет результат. В идеале – уметь без формул. Раньше умели. Магией демонстрировали мощь и воевали. Всему Сущему это не нравилось, и оно забрало магию у людей. – А животные? – едва не восклицает, получив разгадку на вопрос, который бессмертнее Сущего. – Животные не убивают магией, а даже если – чтобы прокормиться, они не устраивают массовые смерти и не возводят магию в ранг оружия. Они либо не применяют её, либо для преобразования материи. Гора, например. Она балуется превращением орлиных когтей в львиные лапы. Гора – грифон магического перечня. Это редкость. – … – издаёт поражённый звук. – Пару раз я заставал львиную гриву вместо орлиных перьев. Всё настолько на поверхности. Но люди и за круговерть эпох не разумеют. – Люди не усвоили… – Бардоский философ писал: «Сущность, достигнув своего предела, обязательно превращается в свою противоположность». Как думаешь, зачем идут в политику? – Власть, деньги. – Не на первых парах. Просто каждый верит, что именно он изменит мир к лучшему. А потом сталкиваются с реальностью, что ничего-то не изменить или недостаточно. Тогда достигается предел – и в перспективах лишь деньги и власть. Маги также верили или верят, по итогу движутся к противоположному. Я не оправдываю, сам не отличился. В конце концов свобода ставится выше справедливости, и Бардо свободно ценой справедливости. Угодна ли кому-то правда? Чонгук тяжело сглатывает, аки накопил во рту водохранилище. Мыслительный штурм грозит взорвать тело. Чересчур за сутки. – А Намджун? Мотает с темы на тему. Изрядно терпев неизвестность, важно прыгнуть по верхам, подробности допросит потом. – Отца Намджуна я знал вовсе до того, как удостоился внимания Всего Сущего. Хегвон – соседский мальчишка. Мы случайно пересеклись на БарДо, Хегвон был уже в преклонном возрасте, за пятьдесят, пятьдесят… семь? Или около. А Намджуну стукнул год. Он поздний ребёнок. Хегвон не ужился на БарДо, не забыл Гельмер, потому и любовь нашёл еле-еле. Когда его не стало, я помогал с Намджуном. Тэхёну потребовалось больше времени, чем Хегвону. Тэхёну потребовался Чонгук. – Возраст? Намджуна, – вместо лица пятно, психика затуманила те дни, но вроде выглядел молодо. – Тридцать семь. Перерос меня. – Охренеть. Поэтому он зовёт тебя чаро, – подытоживает. После колеблется: – А я точно могу тебя так называть? Тэхён буквально вырастил Намджуна. А «чаро» – обращение-таинство с Гельмера, кое Чонгук задевал окраиной любознательности, при всём желании не выгребав из закоулков памяти. «Чаро» – диковинная мёртвая культура. – Ты мой избранник. И ты тоже для меня чаро. Чонгук аж плечи расправляет, не то сутулиться в статусе избранника не подобает. Нынешние мужчины подобно не выражаются. Избранник… Чонгука эта мелочь необъяснимо трогает в разгар объяснений, и, невпопад смутившись, перескакивает на следующую вершину. – Ты всё помнишь? За столько лет. – Многое – нет, то, что помню, будто не моё, будто в прошлой жизни. Она поделилась. Эта – новая. Наверное, как начал растить Намджуна. – Разгребаешь последствия прошлой? – Все разгребают последствия предков, а я… Опять смыкают губы для передышки. Чонгука гложет тандем морально-физической усталости, он прикрывает слезящиеся резью глаза и во всполохах перед веками перебирает груду вопросов, энтузиазм задавать внезапно тухнет. Кроме… – Почему скрываешь имя? – Уже по глупости рассекретил уйму. Снова боюсь. Кроме главного. – Как тебя зовут? Историю поведал, имя в сравнении – маленькое. Но для маленького солнца – в самый раз. Нечестно умолчать именно его, даже предпочти Чонгук уйти. Пусть хотя бы уйдёт от того, у кого имя. Синий по красной соединительной ниточке вплетается в ореховый. – Ким Тэхён. Не громко и не тихо. Размеренно. Мягко. Признанием. Знакомясь. – Как? – Чонгук услышал. Хочет услышать ещё. – Тэхён, – массивнее, выразительнее. – Кимг Тэхёнг. Гельмерская манера украшает. Не пропала ни за прошлую жизнь, ни за новую. Гельмер умер, продолжаясь в Тэхёне. К некоторым словам, преимущественно к именам собственным, если заканчиваются на сонорный звук, принято добавлять не звонкую, а гортанную «г». Изюминка языка. Ещё, в Гельмере ударение в основном спереди или в середине, на БарДо – преобладающе в хвосте. Чонгук, не замечая, часто путал и ставил ударение в «чаро» на последний слог. – Тэхён, – пробует, сопоставляет с мужчиной рядом, примеряет на него. Зарастает пустота, через неё постоянно дул сквозняк. Так не хватало имени. Не Сущий, не какой-то человек и не Человек Мира, а Тэхён. И длинный путь Чонгук преодолевает с Тэхёном. И альфа его – Тэхён. И от Чонхёна и бабушки удрал с Тэхёном. И целуется Чонгук с Тэхёном. Всё с Тэхёном. Со своим человеком, а не Мира. Дайте лишь отдохнуть чуть-чуть. Вывалившись на улицу и сложившись на корточки у распахнутой двери, обхватывает голову и сидит. Тэхён дёргается за ним. Позвать по известному с первых взглядов имени. Позвать обратно в машину. И позвать к себе, не заслуживая. Предупредить, что простудится без куртки. Глушит порывы, вновь черёд помолчать, предоставив пространство, а не загоняя в удобные рамки. Бытует, мол, изольёшь душу – полегчает. Какая чепуха, Тэхён весь на иглоукалывании, и то не расслабляет, сковывает и пронзает-пронзает-пронзает. Он гипнотизирует омегу в натянувшейся кофте, где по груди «не раз очаруй меня». Выполнил, но не правильно. Тэхёна не бросают позади, он смотрит в спину иначе. Не легче. Не смеет жаловаться, хуже явно не ему. Чонгук возвращается спустя несколько минут и просит переночевать здесь, не доверяя дорогу или дороге после появления Всего Сущего. Ночь в машине сожрёт бак. Тэхён проверяет в багажнике наличие канистры с бензином — Чимин надоумил подпольщика — и раскладывает сиденья, прикидывая вздремнуть до четырёх-пяти утра и увезти их, пока Чонгук будет спать. Пихнув рюкзак, Тэхён накрывает свернувшегося на расстеленной куртке Чонгука шерстяным плащом. А Чонгук прячется в оттопыренности воротника. Предаётся грусти. Роняет слёзы ни о чём и — о трусах — обо всём. Клянчил же объяснения, ждал. Возомнил, что возликует? Он плачет, мусоля заветно-узнанное. Сущий – гельмерец. Не бардосец. Чонгук куда-куда – в Гельмер нос не пихал, всерьёз не размышлял о заморских странах, в собственной-то турист. Солнце семь лет помещалось в стенах Академии, он не воспринимал нормально жизнь за её пределами, тем более с подписанным Договором о Невыезде за границу и с подпунктом на запад. Научные открытия, конфликты, концерты,.. Прочёл и забыл. Это там, было и будет. Кто бы ни окунался в прошлое и ни грезил о будущем, всё равно живёт в ограниченном настоящем, и, когда возникнет проблема, не ринется за решением в давно минувшее или далеко не случившееся. Чонгука Гельмер не мог тронуть никак. Гельмер – не на его веку. Гельмер – трагедия не БарДо. Гельмера в принципе нет. Чонгук – маг, не археолог, и разгадки искал возле, а не где-то там. Он адекватный, дабы поведанное никогда не состыковать. Даже не чморит себя за пропущенные подсказки! Раскусить их космически нереализуемо, сломаются зубы! Конечно, о чём-то догадывался, но вилами по воде. Исповедь Тэхёна абсурдностью раскладывает бардак чётко по полочкам. Чонгуку дурно. Самолично сходив из гор сюда, не поверить не получается. Подумаешь, Человек Мира. Повод отсосаться или присосаться активнее? Поспать бы. – Чонгук, – окликают; молчание изводит. Тэхён робко пристраивается за омегой, на всхлип каменея. Не зря не выключил «потолочную» лампочку. – А ты вообще на что рассчитывал? – вымученно. – Что я вдруг тоже стану бессмертным? Тэхён сокрушается, нарекаясь пропащим подонком. Недостоин счастья? Пара плачет из-за него, где в этом смысл любить и быть любимым? Впрочем, мир не чёрно-белый, а Тэхён не злодей и не герой, просто Тэхён, который просто пытается жить в настоящем. – Что я стану смертным, – касается бугорка плеча туда-сюда. – … – Исправив. Чувствую, так будет, оно отпустит, – рискует приобнять, затем и обнять вплотную, ведь не отталкивают. – Значит, надо уложиться- У нас разница… семь? Шесть? – Чтобы ты не перерос меня? – Ну, – всхлипывает, – на пять лет ещё приемлемо. Потом слишком. – Не стерпишь, будь я сильно младше? – улыбается скромно, приободрить. – Хуйли ржёшь? – лягает локтем. Белобрысый уродец. Чонгук чудом закупоривает обзывательство не прозвучать расистом. – Я тут о нас переживаю. – Мы управимся, – привстав, из-за плеча омеги примирительно чмокает куда-то в бровь и утирает плащом влагу с орехового. – И предложение надо. Свадьбу, – Чонгука на фоне стресса уносит едва не детей рожать. – Сколько дел-сколько дел, – шебуршит в куртку, отвлекаясь от тягостного. Предпочтя правду, времени отдохнуть не остаётся. То правительство подорвать, то баланс восстановить, то свадьбу сыграть,.. Как успеть-то? – Всё успеем, – Тэхён чмокает в уголок глаза. – Не плачь, – нежно стискивает к груди, прячет от тревожного. Чонгук снова верит, не упуская насупленно поторопить: – Зови быстрее замуж. – Ты же говорил, красный флаг. – Зови. – Маленький ома, вы согласитесь выйти за меня? – льнёт виском к виску, притирается, контролируя тяжесть не раздавить. – Соглашусь. Но приличное предложение тоже организуй, а не когда я в говно и мы почти сдохли в левой тачке. – Организую. Вот вроде и замужество наныл. Сокджину отказывал денно и нощно. А Сущему согласие с имени. Тэхён – тот человек, с которым лёд Чонгука не наслаивается айсбергом, а тает в водоворот. Наверное, для каждого в мире такой человек. И для одного маленького омы Мир… сберёг. Тэхён родной – и без, и с именем. Чонгук кутается в его руки, узнав историю. А другой человек, родной по рождению, Чонгука не принял. Тэхён в прошлой жизни боялся непринятия от родителей, поэтому сбежал. Бабушка маскировала магическую, но грязь. Боялась, внук не примет её? За счёт затеяла обеспечить престиж и защиту семьи. Поспособствовала, чтобы он участвовал, пополнил элитарную прослойку общества. Почему не рассказал дедушка? Не предупредил. Не вытащил. Не пожелал брать ответственность, рушить солнце. Эту ответственность вместо самых родных взял самый чужой – Сущий. И он рядом. И отторжение, злобу, обиду встречает собою только он. И он же тянется к щеке – поблагодарить поцелуем за вызволение и выслушанные откровения. Присмиревший Чонгук резко противится, уворачиваясь в куртку, хотя некуда, и прикрывая щёку ладонью; сбивается с дыхания и без разгона плачет в голос. Тэхёна окатывает ужас. Чонгук же подобно не реагировал… Аккуратно-настойчиво уводит за запястье, на коже ни красноты, ни припухлости, ни синяка. Размыкает губы спросить, ударился ли при экстренном торможении. Не спрашивает. Чонгук сам не ударялся. Тэхён вглядывается и будто видит. Интуитивно, чутьём, тарабанящим тревогу. И звереет. Не на Чонгука. Конечно, не на него. – Она тебя ударила? – с клокочущей яростью, скалящейся на того, кто вообразил уместным. Плевать – семья, не семья. Ударить солнце – недопустимо. Ответа не следует, Чонгук икает, хнычет и вдребезги ревёт. Из чего понятно всё. Щека не болит, но болит. Ему плохо. Солнце блёклое, серое, не уверенно висящее, а болтающееся соплёй, как из носа. Просовывая руку под голову и второй опоясывая поверх, его жмут крепко-накрепко, надеясь задавить горести. Беспрерывно целуют у виска и между шепчут: – Прости. Прости. Прости,.. Убаюкивают. Тэхён всегда извиняется. За что сейчас? Вместо бабушки? За то, что не защитил? За километры молчания о прошлом? Вместе? Как бы ни было, это опять делает только он. Тот, кто был самым далёким и стал самым близким вопреки. Только он. Свой. Человек Чонгука – Тэхён. Мир пусть пододвинется. Действительно не того выбрал, ошибся, ведь того же выбрал Чонгук, а Чонгук не уступит, даже Миру. Отдохнёт лишь чуть-чуть.