Моё солнце

– Солнце светит в окна. Оно на нашей стороне. – Оно ни на чьей стороне – всегда противоположно. – Кто-то смотрит против, а можно навстречу. К солнцу. К солнцу. К солнцу. К солнцу.

Верование о Человеке Мира повествует о том, как он идёт по травяным полям, по тихим и бушующим морям, по воздуху над пропастью, по раскалённой лаве из вулканов и, конечно, по обыкновенным пыльным дорогам. Не понять, то управление стихиями или природным пространством в целом, но Человек огибает Мир за год. Нигде надолго не останавливаясь, ни с кем подолгу не заговаривая – ни в процветающих, ни в гниющих уголках. Он бесстрастен. В том числе в плачущих от бедствий странах; так, придя в одно из множеств, узнаёт о случившемся и направляется дале, перенеся детей от обломков разрушенного дома. Его шаги символизируют и сливаются с естественным беспрерывным ходом времени сквозь распри, конфликты, войны. Ход времени — в широком понимании, Мира — продолжается, невзирая ни на что. Поэтому и Человек, уподобившись Миру, не обращает внимания. Это смирение в силе, власть в безвластии, сосредоточенность в движении вперёд. Человек не участвует, не вмешивается, не разжигает. Он может подставить плечо, завести беседу,.. он живёт подобно всем, но не вместе со всеми. Это всемогущее созерцание. Таков каждый сюжет – описания виденного им Мира с тем, как Мир прокладывает ему путь. Это всемогущее бездействие. Однако Человек – мечта. Ведь все хотят Мир, который есть у него. Все хотят мира. Для общества Человек не несёт пользу, он для Мира, а людям Мир без людей не нужен, с людьми люди мира не достигают. Замкнутая циркуляция, в которой только Человек по-настоящему свободен. Столь же безучастным надлежало быть Тэхёну, не посмевшему праздно «прогуляться» мимо. Разве стал плохим? Даже если по итогу помочь не получилось, он же не молча смотрел. Человек Мира не помог, вовсе не попытавшись. В этом разница. Мир ошибся в Тэхёне – выбрал того, кто на месте не усидел. В этом сходство с Чонгуком, и тот не подходит на роль Человека, поэтому же Академия ошиблась в Чонгуке – лезет туда, откуда должен сидеть вдалеке. Ошибки повстречали друг друга. *** Они бросили чужую машину на черте нового города, и сейчас шаркают подошвой у сельской речки. Ома отстранён, хотя руку Тэхёна в карман их куртки греть утащил. Срочно нужен магазин с одеждой и какое-нибудь заведение позавтракать, вдруг ома голодный, а не грустный. Бередить без того растревоженное солнце Тэхён боится, пусть Чонгук спокойно усвоит откровения. Довольно скоро возникает мост – двухарочный, из камня, со крошенными декоративными шарами на перильных ограждениях, сурово потрёпанный и вряд ли ремонтированный, неизвестный публике, соответственно, название хранят жители, или же он безымянный. Зато идущий рядом с Чонгуком мужчина – больше нет. Ким Тэхён. Заело в мыслях, будто с трудом дорвавшись, случайно забудет, всё же переспрашивать – высшая глупость. А Чонгук не глупый, но тупой. Ещё он в раздрае и в неком недоверии, не-а, не к Тэхёну. И не зря. Мир не заставляет скучать. Тэхён подмечает шустрее, на опыте, пф! Они никак не дойдут до конца моста, зациклившись посередине арки. Происходит искажение пространства, в коем шагают-шагают-шагают, не смещаясь с точки. Эдакое проблематично не заметить, но Всё Сущее тоже «на опыте»: прокручивает боковые картинки и камень под берцами, гипнотизирует зрение каменными столбиками, поддерживает полное ощущение нормальности. Единственное выбивающееся – противоположный берег не приближается, это страннее шаг за шагом, а не моментально – и то потому, что Всё Сущее позволяет различить нестыковку. – Мы-ы, – тянет Чонгук, пока мозг сопротивляется признавать аномалию, – застряли? – Да, – Тэхён стопорит холостую ходьбу. Мир по периметру не то послушно, не то в провокации замирает, аки затеял догонялки – и его не поймали, теперь же невинно глядит, дабы за ним побежали. Мир вообще не поймать, гнаться бессмысленно. – Это оно? Восторг в интонации альфа предпочитает не уточнять. – Да. – … – «вау» очерчивается губами; Чонгук с жадностью прочёсывает Мир, не клюнув на догонялки, но впечатлившись. Между прочим, он впервые понимает ситуёвину в процессе! Наперекор вероятной отрицательной реакции, зажигается, осторожность загнана на периферию. Ома такой ома. Хоть кто-то доволен. Тэхёну бы столько интереса к Миру, уже от него устал. – Мы до сих пор ни с кем не пересеклись. На дороге, кроме нас, не проезжали машины, я подумал, из-за рани. На берегу пусто, – кивает за мост, где домики без людей. Допустимо списать на захолустье, да хоть какому старичку в пору копошиться на грядке. – Всё Сущее создало обособленный участок вокруг нас, пока спали. – Зачем? – променяв Мир, полностью внимает своему человеку. – Волна же. И снова? Суток не прошло. – Оно без установленных интервалов, непредсказуемое. Бывали периоды, когда оно не проявлялось по несколько лет. Бывали, когда очень часто. – … – хмурит брови под капюшоном — шапку пожертвовал Тэхёну — и выражает мимикой, мол, спасёмся? Ходьбы в избытке. Спасибо Миру за бесплатную вечную тренажёрную дорожку, они благодарны не от всего сердца. – Всегда есть выход, надо найти. Мост, скорее, край участка, куда мы упёрлись. Выход, – шарится глазами по окружающему и натыкается на единственное оптимальное, – здесь, – чуть перегибается к мутноватой воде. – Нельзя дойти, значит доплыть. Восторг Чонгука тушит река. На нём единственные трусы! – Прыгать туда? – Не тебе, маленький ома. Ты же не наказан, – улыбается ободрить и в порыве нежности целует в переносье, придвинув за затылок. – Перестань держать за руку, – вытаскивается из кармана. – Без меня Всё Сущее тебя пропустит. Трусам продлена сухая жизнь! Чонгук за них переживал, чем за себя. Время переживать за Тэхёна. – А вернуться обратно с моста и зайти в реку? – Река – край участка. С берега в неё не попасть, застряну, как мы тут с тобой. – ... – Тэхён разбирается, поэтому Чонгук не спорит, сканируя речку. – Там мелко? – Я спущусь по промежуточной опоре. После короткого обсуждения хорошо бы перевести дыхание, а в ноги Чонгуку водружают портфель и раздеваются. Даже не обвинить в публичном разврате, ибо обстоятельства обязывают. Альфа и сам воодушевлением не блещет, быстро отдавая плащи с шапкой, затем махом сдёргивая свитера с майкой и, представ топлес, подковыривая язычок ширинки. Перед Чонгуком так ещё не раздевались. Уверенно. Лицом к лицу. На улице. Все пункты прекрасно-ужасны. Ореховый не менее бесстыдно заостряется на давно виденном-неувиденном и путает нить взгляда по голым мышцам, прежде чем уводится. Никогда не было – и опять. Это не Чонгук смотрит – это торс не отворачивается! – Ты похож на деревенского сумасшедшего или с суицидальными наклонностями, – старается побороть неловкость, получая в кучу вещей джинсы. – … – Тэхён перекидывается через ограждение, шучивав: – Других комплиментов не удостоюсь? – Попа отпад. Я б шлёпнул. Это не Чонгук смотрит – это попа хвастается ему упругой статью! С ямочками. В чёрных трусах, не единственных – повод для чёрной зависти. – … – Тэхён давится смешком. Возможно, краснеет, не изо дня же в день избранник наблюдает за эксцентричным положением и оценивает пикантные места. – Вы романтичны, маленький ома. В груди трепещет. – Не в переде попы? – Переду попы холодно, – честно комментирует состояние. Рад бы посмущать маленького ому и припомнить разы, что ома уже изучил без одежды, если бы не адская морозилка не для паучьих навыков практически голышом. – Аккуратней. – Согреешь меня на том берегу. Драматичная сцена-прощание с гарантированным воссоединением. Мир аплодирует. Чон неуклюже несётся по мосту с рюкзаками и кипой одежды. Он пропускает мимо собственное беспрепятственное прохождение, спеша с земляной насыпи к воде. Вчерашнее свежо на подкорке, Чонгук лишь уснул от усталости под слёзы и поцелуи, а вот сегодня – его мужик с голозадостью против Мира. Их девиз: бред на завтрак, обед и ужин. Детям с внуками не рассказать – не поверят. Тэхёну холодно, и холод колкими укусами подстрекает шевелиться без промедлений, перекрывая страх, робость, боль в еле цепляющихся за каменные выступы пальцах. Тэхён горяч, но не для Мира. Особенно достигнув кромки и спрыгнув в воду с безопасного расстояния. Благо глубина ни туда ни сюда – по пояс, и он перебирает ногами в носках по глинистому дну, заторможенный обволакивающей толщей. Бодрит! Не жди Чонгук, Тэхён бы очень матерился и повизгивал, а так хранит честь на лице, коль уж не ниже. Искажение реальности позади, пока он отмачивается на позорную славу. От души спасибо, Мир. Тэхён тебе не забудет. И всё же приятно, когда на берегу ждут. Раньше никто, а теперь Чонгук тягает под мост. Тэхён рад, что не пришлось обоим. Выбирая дорожную волну и это, искупался бы повторно, ибо Чонгук в безопасности. – Помочь? – тот кидается тереть спину заранее вытащенным полотенцем. Альфа же наспех вытирает тело майкой и просит: – Найди, пожалуйста, трусы. Ах, трусы… И без предупреждения — или им была просьба — стягивает с себя мокрые, нагибаясь и ярче солнца засвечивая омеге в глаза всей голой жопой. От души спасибо, Тэхён. Чонгук твою не забудет. Отпад. А Тэхён дико продрог, не до благопристойности. Он уверен, Чонгук копается в портфеле. Ну, Чонгук с заминкой, в которую не ослеп, а прозрел с ночи зарёванными, опухшими, красными глазами. Запрошенные трусы достаёт под аффектом и из моральных приличий состраивает гримасу «я ничего не видел», потом деревянно передаёт джинсы со свитерами. С какой стадии отношений приемлемо показывать попы? Они не обсуждали. Чонгук прям отчётливо не увидел. Прям в красках. В деталях. Не страшно же? В смысле, неудобно перед Тэхёном, Чонгук не специально. Отпад. Ладно, попа – не пися, Чонгук же тоже в перспективе покажет. Обувшись, испачканными носками Тэхён безбожно мусорит, он слишком вымотался, и мелочно пакостит Миру, пускай Миру плевать. Вскарабкавшись на асфальтированную дорогу, парочка едва не сшибает инфраструктуру в поисках заведения, где погреться да поесть. Становится очевидно, что захолустье ухоженное: ровно высаженные кусты, огромные частные дома, отцветающие к зиме клумбы на тротуарах, фонари. И люди таки объявляются, чуточку, однако и не пустота, бывшая в «искусственном» участке. Тэхён не осведомлён, как оно это делает, но оно это делает: воспроизводит копию и помещает туда; или изолирует местность, дабы в неё интуитивно не заходили; или перекидывает в некую иную параллель. – Всё Сущее спрятало нас, – Чонгук делится соображением, отвлекаясь от не увиденного. Тэхён догадывается о конфузе. Жаль, настрой смущать пока не воскрес. Попозже. – Спрятало? – переспрашивает, словно они дразнятся. – Спрятало. – Спрятало, – озадаченно. – От кого? Квон Иджэ? – Наверное. И от преследования тех, с кем моя бабушка. Всё Сущее… не прячет? – Гипотетически. Я привык воспринимать за преграду как наказание. Включает ли помимо – не исключено. Спрятав, отгородив от любых людей, оно помогло? Перед этим встряхнув волной, чтобы не расслаблялись. Подтверждений добрых намерений не добыть, Всё Сущее лично мотивы не раскроет. Лучше толковать настороженно, а не с распростёртыми объятиями. То, что Тэхён пока не стареет, не равно, что он неубиваем и неуязвим, для целого Мира подавно. Про Чонгука и говорить нечего, он избранник Человека, поэтому Тэхён защищает от целого Мира. Доверять Миру глупо. Тем более до того его доверие не оправдав. – Тэхён, – запыхавшись, пробует имя, с непривычки странно-вкусное, надо смаковать, обсасывать слева направо и хрустеть не произносимой на бардоском последней буквой. Альфа прочнее перехватывает ладонью за ладонь, откликаясь, и Чонгук продолжает: – Ты Сущий, значит нового нет? – в голове напуталось, говорилось ли вчера в машине. – На небе не бывает двух солнц, – подмигивает. – А если новый и есть, оно не посвящает меня. – Если есть, он не вступится? – Он не обязательно рядом. Плюсом Сущий не вмешивается в человеческие дела. – Разве происходящее у нас для него неактуально? Кучка магов нацелилась захватить мир, качая магию без согласия. Касается Всего Сущего. – Потому склоняюсь, что нового нет. Есть я. И, будь у меня магия, поддержал бы природную циркуляцию потоков, но я без магии. Из-за этого в том числе баланс потихоньку рушится. – Чё оно играет в обиженку? – возмущается, будто участь вызова на честный бой нависла над Миром. – Вернуло бы тебе магию. Чонгук прав. Но просто – у них, а не повсюду. – … – Тэхён щурится на грозно-подобравшуюся пыхтящую милоту под боком. – Цена моей ошибки. Только Тэхён, являясь Сущим, вмешивается в человеческие дела, ведь давно нарушил этот завет. Ему же исправлять последствия наказанным – Сущим без магии. Забить и пустить на самотёк не сработает, ибо бессмертен, грядущее не обойдёт, и Тэхён по-прежнему не тот, кто сидит; в сложившемся такой Человек вопреки заветам и нужен. – Ты дед, – омега не всерьёз подводит возраст своего альфы. – Я не дед, – категоричное. Все проходят стадию отрицания старости. Омега черкает пометку, что тема больная. В подвернувшееся кафе они врываются. Хоть Чонгук почти бежал за альфой от моста, степень обморожения квалифицирует в чрезвычайно высокую сейчас: Тэхён валится за стол и скукоживается на диванчике, сунув ладони меж бёдер. Речка холодная, конец ноября, на нём даже не куртка. Перед глазами попа в мурашках. Чонгук снимает куртку, накидывая на Тэхёна, и совсем не колеблется, когда жмёт за голову к своему животу; пролезает пальцами под шапку — от импульсов по загривку Тэхён непроизвольно льнёт сильнее, — волосы не мокрые, это радует, и упаковывает в капюшон, скрыв двухметровую продрогшую вплоть до попы шпалу. У шпал бывают попы? Тэхён доказал – да. Или доказал Чонгук. Шпала оборачивает ладони по пояснице. Персонал их не беспокоит. Читает немые кадры новостью о беременности. Ага, этого не хватает. Смешинка пережитого нападает на Чона, Ким перенимает с трясущегося под щекой живота, и они хихикают ни о чём и обо всём. – Давай я аннулирую твоё каканье в лесу, а ты – моё шествие с моста и сопутствующее. – … – прикусывает губы, взвешивая заманчивость предложения. Будет преступлением купиться и не стебать от заката до рассвета. Скрепя, Чонгук отвергает: – Нет. – Вот так вот? – с подозрительным неверием. – Чего же ты увидел, раз отказываешься забыть? Спереди или сзади? – с теплом проклёвывается кокетство. Тэхёна интригует, чего же именно засветил. И будоражит. И забавляет. И не смущает, смущаться-то поздно. Ему, конечно. Не Чонгуку. – Я ничего не видел, – напрягается, теряя дурашливость. – Маленький ома, совсем не умеешь врать при смущении. – Ничего не смущает. Ничего не видел. – Не сдаёшься, – выныривает, задирает плутоватый синий. – Спереди или сзади? – … – Чонгук сдёргивает капюшон. Поторопился греть, нахал не заслужил. – Сверху, – язвит и толкает язык в щёку. – Не снизу? – толкает зеркально. Официант, подзатыльник нахалу! Кто из них снизу. По крайней мере в данном, Чонгук отсюда и спасается: – Сверху. – Хорошо, – уступает, не переводя в грязь. – У тебя урчит, – скользит ладонью по талии на живот. Персонал определённо заблуждается. Чонгук ловит жирную смущинку от осознания, как трогают, аки не сам минуту до притиснул дышать себе в пупок. На фоне совместно хлебнувшего оба притёрлись друг к другу плотнее, нежели позволили бы другим в другом. Чонгук ринулся греть не задумываясь. А желание согреть – признак небезразличия, особенно с накануне вскрытой подноготной. – Желание накормить в списке искренних признаков заботы и любви. – Я всегда кормлю моего ому досыта. – Ничего не вижу, – кивает на не заставленный едою стол. Шах и мат. Тэхён сквозь смех указывает на меню. Этот омега не перестаёт сражать наповал. Но Тэхён – образцовый альфа, правда кормит до отвала. После керамической тарелки с кипящим ччиге, острых оладьев с листьями периллы, плошки с рисом, нескольких мини-закусок из редьки, цукини, бобов и тофу, куриной ножки в панировке и в завершение пирожных под графин чая Чонгук перерождается в счастливо-ленивый шар. Уже и отсутствие трусов не парит, но Тэхён – примерный альфа, не оставит пару без трусов, не он же те снял – тогда бессмысленно. В телефоне подыскивает квартал с магазинами, куда добираются еле переставляя ногами. Квартал испещрён люксовым сегментом. Из захолустья очутились в нежилом фешенебельном районе, повсюду бренды, в которых Тэхён не разбирается, не слушая отговоры и утверждая, что эти магазины – ближайшие, торговых центров не представится, проще закупиться здесь. Попутно проклёвывается несправедливость утраты. Чонгук ноет в надетую маску: – Почему я всегда без трусов? – Не прям уж без, – утешает. Ухмылка отбрасывает ложную тень потешения. Ему легко! Ему не понять! Лишится он трусов – Чонгук позлорадствует с его голозадости! Ой. В кафе прожевал голозадость. Снова вспоминает. Не злорадствует, наоборот. Ой, всё. Альфа открывает дверь, пропуская. – Уверен? – последняя попытка сэкономить их не общий бюджет. – Походишь без трусиков ещё денёк? – точно потешается, забивая возражения финальным аргументом. Чонгук ему даст, «без трусиков»! Без трусиков Чонгуку не нравится. Предложить нахалу походить с кулаком по роже в приличном обществе воздерживается. Так, оказываются в магазине, привлёкшем снаружи витринами с одеждой. Чонгук узнаёт логотип, подобное не посещав и не носив, пусть семья состоятельного достатка. Из исследовательского любопытства манит послоняться тут, а внутри печёт, что альфа может позволить себе — им — тут находиться, хотя по виду не скажешь. Благо ныне по голодранческому виду не судят. По запаху? Тэхён немытый с речки, вода была не из святого отфильтрованного источника, а важнее накупить своему омеге трусов. Приоритеты либо фундаментально заложены, либо в помине не вложить. Чонгук чувствует неуютность на обращение Тэхёна к консультанту, продаётся ли нижнее бельё. Хвала, вселенная – даже люкс зарабатывает на базовой потребности, то бишь на голозадости голодранца Чонгука. А Чонгуку голозадости выше крыши – собственной и чужой увековеченной перед глазами. – Вы себе или, – девушка на долю подвисает, – паре? – Мне, – отвечает Чонгук, перенимая внимание. – Хотите порадовать или базу? Чонгук сначала не понимает. Потом понимает. – Нет. Нет. Обычное. Базу, – маска удачно скрывает перекосившееся лицо. – Извините, – пугается, кланяясь. Надломить черту с клиентами чревато выговором от руководства. – Подумала, это ваш альфа. Извините. – Он мой, – от очередной порции смущения Чонгук проглатывает «альфа». – Но радовать не хочу. Неловкая пауза заполняет помещение, будто вытеснит всех на улицу. Тэхён еле не лопается смехом, Чонгук его великолепно порадовал. – Пройдёмте, – консультант накидывает дежурное дружелюбие, от греха решив не вдаваться в клиентский запрос. Представленные на стене модели балуют цветовой гаммой, и ряды с рисунками, которые Чонгук не возьмёт при Тэхёне, на кружевные с завязками для «порадовать» пуляет робко-короткий взгляд. Ворочает ценник. Сколько?! За эти деньги продают телефоны! За завтраком они поболтали об откровенном, в частности: Тэхён не бедствует, владеет землёй, часть сдаёт в аренду и часть реализует сам – отсюда деньги, и вовсе не берёт их у Чимина, как предполагал Чонгук. Да знай он об обеспеченности Тэхёна… Да больше бы дерьма в продуктовых грёб! Не то чтобы ущемлялся, но и не наглел. Море шоколадок упущено! Досадно. Ударенная щека ничто в сравнении. Шоколадки и трусы – квинтэссенция боли. Приоритеты. – Я, э, посоветуюсь со своим, – «альфой» стесняется сказать; «молодым человеком» не назвать, выяснилась спорная старость; а «человеком» прозвучит странно; на «парня» не похож, минимум на «мужчину». Под этим гнётом интонационно не заканчивает предложение, переметнувшись на следующее: – Всё-таки порадую, – «разорением» добавляет в мыслях и сверкает пятками к бродящему в стороне Тэхёну, за ладонь поволочив к выходу. Давится едва не вылетевшим изо рта именем, под камерами лучше воздержаться. – Валим, цены жесть. – Сколько? – Пятнадцать! За одни! – орёт шёпотом. Слишком дорого для трусов и для трусов, кои в удачливом потенциале просрёт. Не буквально. – Забей, – флегматично, не утянувшись к выходу, а притянув ому к себе. – Я могу потратить эти деньги, не волнуйся. Иди выбирай. О, какая красивая, – вдруг берёт вешалку с толстовкой. Ореховый расширяется до идеально-ровных бусин на аляпистое безобразие. – Шутишь? – или о готовности спустить состояние на трусы, или о кофте. – Выбрось, – отбирает, уместив обратно. – Дорого? – Ужасно. У Тэхёна беда со вкусом, Чонгук догадывается. В магазинные забеги чаро постоянно рвался к чему-нибудь отвратному, пока Чонгук не перенаправлял. Джинсы клёш… Как он собрался в штанинах-расфуфайках от розыска удирать – вопрос со звёздочкой, и он бы взял, не предложи Чонгук нормальные. Тэхён явно в курсе проблемы, потому не сопротивляется, лишь негодует, неужели действительно так плоха та или иная приглянувшаяся вещь? Потому же он преимущественно в майках со спортивными штанами – тут развитое к прекрасному не требуется. Потому же он в основном покупает сочетания с манекенов и рекламных кампаний, и Чонгуку в столице ориентировался по этим же образцам. Увы, премиум не гарантирует адекватность, толстовка сомнительна. По итогу Тэхён тратит на трусы неприличную сумму, не упоминая о смене верхнего гардероба обоим от шапок до ботинок, ведь в прошлой одежде вычислили. Тем не менее вечером в кресле ома… понурый. Понабрал трусов, десять штук – десять и было, он не раскатал губу; размера «м», накупленная Тэхёном «с»-ка Чонгука ниже пояса чуть-чуть душила. А Тэхён не моргнув потратил такие деньги не в качестве искупления вины или демонстрации – просто может, просто для Чонгука, просто для себя. Ома всё равно сидит без трусов. Стираются, падлы. Даже уцелевшие с прошлой партии. Трусы вроде есть и вроде нет. Обидно. – Как щека? Болит? – Спрашивал, – неубедительно отмахивается. – Раз сто. Как-как… Обидно. За трусами, к тому же отсутствующими, не спрятаться. Дело же далеко не в них. – У тебя на лбу написано, – заслонив обзор караулящему стиральную машину Чонгуку, прижимает к животу по примеру заботы утром. Получает варварский кусь. – Ащ, – морщится, восполняя безопасное расстояние. – Опасно, когда ты совсем без трусов, – потирает пресс. – Сам попробуй без. – Настаиваешь? – активирует весёлый тон и приспускает резинку под футболкой. – Не снимай, – прелестно скалится, невольно перенимая настроение, приправленное перчинкой, – я там уже всё видел. – Днём «ничего», а теперь «всё»? – Бесишь. Давай честный бой. Язык любви Чонгука. – Без трусов? Так мне снять? Прости, без трусов я тебя завалю. Похабщина подоспела! Это Чонгук без трусов за себя не отвечает! Выражение: «Держите его», – идеально описывает. Не держат, и он подрывается, аки повалтузит за шкирку, по факту же налегает руками на руки, сцепившиеся замками и задравшиеся на уровень плеч. Давит-давит-давит. Тэхён поддаётся – пятится, добровольно загоняемый в угол кровати и комода. Чонгук без преувеличения свиреп, пусть альфу завалить не удаётся – элементарная разница в габаритах. Тэхён наслаждается несуразицей, а не борется. Чонгук успевает и то, и то, пыхтя сквозь улыбку. В бою же всяко бывает? Без трусов Чонгук на честность не способен. Без трусов или ты, или тебя. Древняя мудрость. Упёршись ступнёй в комод, отталкивается от дополнительной точки и таки «усаживает» возлюбленного на кровать, затащившись на буксире – возвышаясь и с коленом меж бёдер альфы. Не ожидавший Тэхён по полной напрягает мышцы. А Чонгук секунду погодя обмякает, уже повиснув на руках, против которых надрывался. – Перерыв. Я аж вспотел. Отвлекающий ли манёвр, но работает. У Тэхёна в синем взгляде спектр – рассмеяться, обнять, затискать,.. Выбирает податься вверх к тяжело дышащему рту, перед этим чмокнув подбородок и задев вдохновляющую на поцелуи родинку. Обламывают категоричным: – Никаких поцелуев, – и, передохнув, пользуются испробованным методом. Пространства мало, и длины ноги хватает до бедной скрежещущей мебели. Опять не предугадав резкую смену, Тэхён упускает промежуток среагировать, падает спиной на кровать с прикованными у головы руками. Над ним ликующе вскрикивают. Большой и не страшный альфа завален! Следующий! Ух, держите Чонгука! Тэхён согласен проигрывать. Любовь же не в победе. Особенно когда ома улыбается непоцелованным ртом на половину лица, на другую половину – глазами. Ома смухлевал. Учитывая неравность исходных характеристик — и трусов, — почти честно завалил. – Щелбан проигравшему, – искрящимся слезает с альфы. – Мы на щелбан? – Читай приписки в договоре, – топорщит чёлку. Реально устал, пока шпалу в горизонталь гнул. – У нас договор? – С припиской о щелбанах за проигрыши. Твои. – … – до того не рыпавшийся Тэхён вскакивает да за мгновение валит… маленького нахала. – Я без трусов! Без трусов! – защитой от обрушившихся щекотных пощипываний, впрочем, эта деталь не защищает, и Чонгук капитулирует подобием белого флага: – Будем целоваться! Целоваться! Щекотка приостанавливается. Вовсе не из-за предложенного, Тэхён по совокупности ночей знает – Чонгук сейчас не поцелует. – Вечно хочешь что-то сделать с моим лицом. Разбить, плюнуть, щелбан по вымышленному договору. Поцеловать тоже, обнадёживает. Что же дальше? На риторику Чонгук быстр: – Сяду тебе на лицо. – … – Шутка, – Чонгук кашляет разбавить повисшую тишину и заодно пинает повисшего над ним альфу. А тот выпрямляется и громко трескается во всё горло, Чонгук подхватывает смех Тэхёна. Пошалить – константа, в категории юмора они совпадают, хоть иногда в шоке от отчебученного. Утром в заветных трусах внезапно некомфортно из-за дороговизны. Чонгук скромнее, однако не настолько, дабы снять, ведь Чонгук скромнее, чем щеголять голозадым. *** По прошествии дней очень похолодела улица и очень потеплел Чонгук. Тэхён свою историю прошлого сунул поглубже за пазуху, ибо трудно сопоставима с реализмом, скорее, резонирует с чокнутыми байками; он боялся, прошлое отдалит или безвозвратно разделит, словно на настоящее Тэхён не имеет права, куда уж на любовь. Произошло противоположное, и Ким в замешательстве. Настроившись на худшее, про лучшее не заикался. Ома, как всегда, превзошёл. Разногласия с бабушкой выбили из колеи. Чонгук никогда с ней не ссорился — препирался по пустякам — и подавно не отбивал щеками пощёчин. Трагедия не вселенского масштаба – его солнца. Тэхён выступил опорой, Чонгук доверчиво облокотился, не заперевшись один на один с болью. А прошлое… в прошлом. Утрамбовав бреши, оно не напугало, оно выровняло и направило без спотыканий. Тэхён наглядно убедился, когда Чонгук с наэлектризованной аурой прилип к нему: – А чего ты умеешь как Сущий? – Уже ничего. Не соврал. Поддерживать умения по складыванию столпов – мизер, и учил-то комбинации не для применения. Основное мастерство забрано тем, кем даровалось. Он человек не с заглавной буквы. Чонгук довольно промычал, плюща щёку об бицепс, будто «ничего» – это вау. Ему важнее, что когда-то Тэхён умел всё. Тэхён скосился на чернявую макушку, поражаясь и забавясь. Основательно же убедиться в сближении Чонгук побуждает сейчас, зовя целоваться. Ночью. – Давай, – заминается в речи, при том без колебаний тащит вышедшего из ванной альфу на кровать, – с языками? Они так не пробовали. Из нового: Тэхён иногда целует в шею, и Чонгук чувствительно-неконтролируемо подкидывает плечи, поперву непреднамеренно вдарив Тэхёну. А вот ома осмеливается на языковую практику, из чего удивляет именно предпочтённое для этого время. Ночью, да ещё в кровати, Чонгук не позволяет целовать себя в губы и сам не целует. Однажды Тэхён позарился и был мягко отвергнут. Припомнив давние слова о «ночью иначе», Тэхён принял без вопросов. Чонгук осторожничает с дозволенностью. Впредь в указанных условиях Тэхён к губам не лез — только смотрел, — доказывая надёжность. Очевидно, в нём сомневались? И продолжали устраивать проверки. Тэхён щёлкал ими вместо семечек. Тот, кто серьёзен, не возмущается – делает, и всё. Ах, проверки… О кое-какой Тэхён не догадался. Они ночевали в круглосуточной общественной бане, проморгав забронировать жильё и смертельно устав. Людей копошилось предостаточно: от проводящих там ночёвки подростков до перерабатывающих до сумерек взрослых. Чонгуку поплохело. Давление? Хоть не мылся, не парился, а температура в не купальных залах стандартная. Сказалась нагрузка за день? Чонгук попросил воды, её принесли через одиннадцать секунд. Да, засекал. Тэхён проверку прошёл. С какой-какой, а с питьевой водой в этой бане туго. Кафетерий на третьем этаже, кулеров нет. Где же раздобыть воду быстро? Человек умирает! Тэхён сообразил не лакать ладошками из купальни, он одолжил у завсегдатаев, берущих с собой бутылки. Так банально, но смекнул бы не каждый, побежав по этажам. Причём Тэхён принёс не использованную. И открутил крышку, не вручив откручивать немощному Чонгуку. Ладно, ома бессовестно притворился, и извиняться не намерен. Извините, если Чонгук соберётся рожать от этого мужчины, он должен быть убеждён, что Тэхён о нём с ребёнком позаботится, а не встанет столбом с беспомощным нытьём. Чонгук опустил весь поход, где Тэхён денно и нощно решает проблемы и заботится совершенно при разных обстоятельствах. Лишняя проверка не бывает лишней! Древняя мудрость. С водой состояние сразу похорошело. Потом они положили подушки на пол, большая ложка припёрла маленькую к стенке, и они проспали часов девять. Проверку надёжности в постели Тэхён, очевидно, тоже прошёл, коль в ночи непредвещающе заманивают целоваться. Или ночью не иначе? А в порядочности альфы ни сомнения. Просто прошлое, пролившись из мглы на солнце, испарилось меж ними. Чонгуку с Тэхёном стало спокойно без оговорок – он понимает с кем и почему, куда и зачем. Держать дистанцию по незнанию не нужно. Сущий уступил Тэхёну. А с Тэхёном — не с ограниченным образом главаря оппозиции — несуразится громче, целуется слаще, сплетается теснее. Чонгуку был интересен не Сущий – Тэхён. Сущий абстрактен и вторичен, вся личность Сущего – Тэхён, не наоборот. В водоворот поглотило и так, но выступило камушком, вращающимся и мешающим в ореховом, то пропадая, то раздражая. Теперь водоворот чист. Чонгук похоронил дотошного детектива, узнав, с кем предаёт страну. Рациональная часть кричит уносить ноги; бунтарско-неугомонная — перевешивает — кричит присасываться крепче. Сейчас и нацелен крепче. Уже наслаждается, уже вжимается спиной в бархатный подголовник кровати и уже раздвигает колени, подпуская неприлично ближе. Чонгук не признаёт, Тэхён, ведомый губами и напирающий на губы, тоже. Чонгук и дальше не утруждается, а Тэхён скрипит шестерёнками за двоих: поддевает за колено, отклоняется назад и перекидывает ногу на сторону к другой, убирая из позы открытость. И, являясь настоящим альфой, раздвигает свои колени перед омегой, руками упёршись по бокам от, не смея касаться. Чонгук в свой комфорт не вникает, как вникает Тэхён. Чонгук не собирается рожать от этого мужчины в будущем. Он готов прямо тут. Одиннадцать детей – столько же, сколько трусов Тэхён с него снимет. Засекайте. За одиннадцать секунд не справится, но если Тэхён будет подавать ему воды, то постарается. – Значит, целуемся? Губы трутся влажностью друг об друга. – Целуемся, – слепо прилипает пальцами к майке на заслонившем от мира торсе. – Научишь меня целоваться, маленький ома? Языком, – рассматривает ресницы на закрытых от дурмана глазах. – … – мажет улыбкой по серьёзности. Улыбка такая же влажная, и серьёзность. Опять Тэхён дразнит. Ома не трус: – Научу. Сам научится с ним – и научит его. Тэхён этим же руководствуется. Влюблённые бороздят водоворот, в кругосветное плавание не выбраться, тонуть. Они не на поверхности, но и не глубоко, там, где испробовано – и всё равно крутит-вертит, не отпускает и не надоедает, подмывая зачерпнуть ниже. Тэхён не гонится за глубиной, посудив, что в процессе их и так смоет. Нутром считывается ожидание Чонгука, он не рыпается обещано учить, ведь, совершая шаг навстречу, остальные возлагает на Тэхёна. Тэхён также ждёт от себя, не от омы, пусть за инициативность ома заслуживает комплиментов. И пока Тэхён по наитию посасывает губы Чонгука, к тому стучится мысль разжать зубы заранее. Не то чтобы сжаты, скорее, присомкнуты. Вдруг надо широко? Спрашивать поздно и прерываться, то бишь превращаться в самостоятельную единицу обратно, губы Чонгука бессловесно отказываются, во всю приклеиваясь к чужим. Руки тоже живут отдельной лучшей жизнью, наминая майку и сквозь – пресс. И то, что тело своевольничает, говорит само за себя: Чонгук совсем не волнуется, как перед не-хрен-каким поцелуем, он полностью в потоке и в предвкушении. Распробовал поцелуи, привык губами о губах, потому и язык Тэхёна не боится. Альфа накрывает щёку, и омега плавится на нежность. Уносит-закручивает глубже. Чонгук примыкает к ладони, вкладывая щёку сильнее. Это бесхитростное действие будто множит удобство с пространством, и язык ныряет меж… Чонгук теряется. Не разум, а внутренние импульсы сигнализируют, нравится ли. По-дурацки кажется, что съедят – странно, насколько Тэхён лезет на него ртом. Будучи ботаном, Чонгук лихо адаптируется и робко «ест» в ответ, всё же он в своём рту, ему легче, чем Тэхёну. О, Тэхён не расслаблен и не нервничает, правильнее, очень сосредоточен, хотя виртуозного не совершает, гладит-прокладывает незамысловатый, но важный путь. Они барахтаются… Совсем мимолётно. Тэхён обнаруживает, как напирает на Чонгука головой. С кем поведёшься. Впрочем, Чонгук перестал таранить, лишь изредка по привычке, Тэхён же перенимает опцию в переизбытке эмоций, оттого же прекратив поцелуй и не прекратив ласку – носом по призывно поднятой щеке, в сравнении со спрятанной в ладони. Жадно вдыхает запах с кожи и сажает поверхностный поцелуй, словно крохотный бумажный кораблик на воду. – На тройку по десятибалльной шкале? – ловя осоловелый ореховый потемневшим синим. – На одиннадцать, – причмокивает. Разжал зубы заранее или губы? Без губ никак. Или как? Он пропустил. Уж очень вскружило. Не расстраивается, повод повторить! – Одиннадцать? – изумляется. Тэхён и не надеялся сразу на одиннадцать. Сколько трусов и детей. – А что, хочешь больше? – больше детей не вынесет. Столько трусов не куплено. Чонгук и одиннадцать-то оклемается и перетасует от ноля до четырёх. Потом. – Двадцать. – … – Тэхён краснеет-полыхает. Похвала приятна, необъективная, зато искренняя. – Поцелованный маленький ома щедр. Балуй меня всегда? – попрошайничает. «И люби, даже если ничего не умею». – … – хихикает с кивком. Родинка склоняет к поцелую. Но синий переманивает блестящий блик. Свет ночью. – Твои глаза горят ярче солнца. – … – Чонгук смущается, а он и так неискушённо плывёт. Горит-плывёт-горит-плывёт… Не спасается, отдаётся. – А губы? – выпячивает бантиком. Интригует, разводят ли поцелуи цвет. – Губы? – синий опять устремляется вниз. – Будут. Тэхён развязывает розовый бантик языком. Юркнув, возвращается, и Чонгук мягчит губы под вдумчиво-медленными всасываниями с укусами, дабы горели ярче солнца. После Тэхён зализывает, оставляя мокроту, и проникает в не менее мокрый рот, смешивая их слюну. Не противно, по крайней мере с предварительным применением зубной пасты. Ох уж эти зубы… Чонгук не проследил. Они живут жизнь, притворяясь, что закрываться гостеприимно для конкретного языка разучились. Куда зубы – туда и Чонгук. К языку Тэхёна. Он перекатывает его своим, как леденец. Чего во рту довелось мусолить – то и умеет, и применяет. Увлечённый сверху, на прочее не разменивается, а уставшая нога ставится согнутой в колене. Изменение уловимо альфой, ибо непринуждённые поскрёбывания живота разносят баламутящие волны – и ома эту муку бессознательно сбил ногою, после возобновив, а то негоже альфе отдыхать от мурашек. Поцелуй венчает оглушающий вязкий звук. Тэхён засматривается на Чонгука, тот перед ним практически с раздвинутыми ногами. Снова. Чонгук замечает и взгляд, и собственную позу и ни черта не меняет. – Мне восемнадцать. Мы можем… Про совершеннолетие обмолвился в машине, почти уснув, убаюканный от слёз. Сказал, что не мечтал отпраздновать и что посчастливится отпраздновать так – с любимым вне дома. То был день, когда поволок Тэхёна в отельный магазинчик обжираться мороженым в лютую холодрынь ночью. Ах, ночью… Этой Тэхён осведомлён о возрасте и ни черта не меняет. От прыткого омеги не очередной шаг, а удочка в будущее? Или прыжок с места в карьер. – Мы можем что? – Ты понял, – неспециально-судьбоносно спадает ладонью под пупок. Тут у Тэхёна приступ паники. Не от обсуждаемой темы, тронута вовсе не она – от прокатившихся разрядов тока. Вода – проводник, бьёт повсюду. Благо Тэхён не теряет рассудок. – Заняться сексом? – … – «угу»-кает. Откуда одиннадцать детей вылупятся. – Чонгук, хоть восемнадцать, хоть двадцать четыре, хоть тридцать, для секса нам рано. – Звать замуж не рано, а секс рано? – Да. Глядят-выжидают, кто расколется. У Чонгука надуваются щёки, и он мухлюет – пробирается пальцем в пупок, и Тэхён у-хахаха-хахаха-хахаха-хахаха-хатывается. Хулиган. От вопиющей подлости Тэхёну не стерпеть расстояние, наклоняется и смеётся в заалевшие ленточки губ – самоотверженно раскрасил; перебивает настойчивым соприкосновением и намеревается между. Еле глотающий гогот ома наконец пресекает свободу зубов из воспрянувшего любопытства. Тэхён утоляет – размашисто проводит по несерьёзно выстроенному препятствию языком, неизбежно задевая развязанный бантик, и любые ха-ха перечёркиваются, а, когда берёт за подбородок и направляет до комфортного угла, опасный ток прошибает и ому. Доигрался. В пупок, как в розетки, пихать запрещено. Древняя мудрость. Чонгук протяжно мычит, ему вопросительно отзываются, однако мычание – не намёк прерваться, поэтому крадётся за ускользающим от него языком и настигает во рту Тэхёна, замирая и выскальзывая обратно, словно слишком много хапнул залпом и надо срочно подсобраться, прежде чем соваться основательно. – Ты меня слюнявишь, – утирает ямку с родинкой. – И ты меня. – Нормально? Слюнявить. – Наверное, – Тэхён не позволяет придать ответу должное значение, Чонгук и не вдаётся в подробности, встречая дыхание дыханием. И, раз в пупок нельзя, амбассадор пихать нос – пихает в щёку, попутно сталкивает чужой язык. Чонгук не закончил, то есть не приступил, а влекуще, потому пихается Тэхёну в рот. Влажно, гладко, жарко. Вроде похоже и вроде иначе. Чонгук исследует: трёт язык об язык, щекочет серёдку нёба и дёсны, «царапается» по зубам, разве что в горло пихнуть стесняется. Альфа наивно решил, ома не готов или боится, а ома-хулиган копил мощь – и теперь облизывает наивного альфу. Водоворот бушует и пенится. Влюблённые долго-предолго целуются – мелко и часто, длинно и тщательно. В какой-то момент глубина затмевает, притупляет, мутит, диктуя погрузиться во внутреннее, нежели внешнее, и руководствоваться бессознательным оттуда. Тэхён по-прежнему почти не трогает ничем, кроме рта. Чонгук по-прежнему трогает, где заблагорассудится. Этим дополняют, и этого достаточно, особенно когда Тэхён, бесчисленно очертив уникальную форму бантика — воссоздавать и тосковать одинокими ночами, — всасывает язык, а Чонгук исступленно скребёт от груди к лобку, тормознувшись резинкой штанов, его же потугами сдвинувшейся откровеннее исходного. Чересчур. Короткие замыкания перетекают к беспрерывному. Сразу на одиннадцать… Губы покалывают, разрумянившиеся, припухшие, избалованные. Они оба таковыми никогда не ощущали. Словно бы пора проветриться или зачерпнуть ещё. Цепляются носами – оно ничтожно и ни капельки не отрезвляюще, пока губы размывают друг друга, и граница тоже исчезает. Чонгук аж не бороздит пресс, и отсутствие там рук отчётливее присутствия, Тэхён кое-как отстраняется от своего омеги, дабы увидеть натягивающим «не раз очаруй меня» между ног, на область паха. Тэхёну бы на себе не помешает подтянуть, а то ома переусердствовал. Не только глаза с губами загорелись – везде. На порхания по лицу Чонгук довольно жмурится и ищет перехватить, но Тэхён увиливает, продолжая оставлять успокаивающие тёплые бабочки, постепенно упархивающие и возобновляемые следующими. Бабочки – аккуратные трепетные точки; Чонгук запрокидывает макушку по спинке кровати и смиряясь восстанавливает укаченное равновесие. Сглатывают и сглатывают послевкусие проведённой ближе обычного ночи. Убывают минуты… Чонгук бросает подол кофты, а Тэхён разминается и похрустывает суставами, они прощаются с понравившимся положением. – Зови всегда целоваться вместо боя? – … – ухмыляется, в несогласии тормоша головой. Щедрость иссякла. Солнце горит… Горит-горит-горит ярко. Солнце плывёт… Плывёт-плывёт-плывёт дальше. В их паре рассветный луч – Тэхён, Чонгук же – спящий в тени одеяла гриб. Нынешним утром гриб пробуждается раньше и, отлежавшись, приваливается к бицепсу, лохматя об него шляпку. Тэхён в основном спит на спине, впрочем, Чонгук застаёт редко, бодрствует Тэхён полноценнее отдыха, корни из нескладного прошлого. Пытливый ум подкидывает образы альфы, этими мускулами дробящего камень… Чонгук стыдится воображаемой глупости, раскрашенными губами переключаясь на то, благодаря чему утро начинается не с кофе, а с того, что Тэхёна многократно зовут. Сквозь сон отзывается, но зов не унимается. С маленьким омой не заскучать. Иногда Тэхёну Мир мешал спать, а вот Чонгук. Чонгук настырнее Мира. – Тэхёнг, – с жутким акцентом. – Тэхёнг, – обладатель имени произносит верно даже заспанно-хриплым голосом. – Тэхён, – «н» слышится, «г» пропадает. Чонгук умещается в «прорезь» груди и бицепса и внимает с крайне бодрым ореховым, пока синий сопротивляется тяжести. – Тэхёнг. – Тэхён-г, – изюминка отваливается и вымученно присоединяется с заеданием. – Тэхёнг, – жмёт пальцами на веки, с осторожностью к шраму. – Тэхённн. – Тэхёнг. – Тэхёнг, – слишком звонко. За десятки лет своё имя столько вслух не ворошил, сколько за утро. Прекрасное. Из-за прекрасного Чонгука. – «Г» не чёткая, похожа на гортанное мычание, в котором угадывается. – … – складывает на подступе базу, вылетает опять криво-косо: – Тэхённн-г, – и он утешается в бицепсе. – А в «Гельмере»? – Звонкая. – Почему? – Ну там… – в совершенстве не владеет родным языком, да и носителю бывает сложно объяснить, ибо разговаривает на автопилоте. – От буквы перед «г» зависит. Чонгук не брал факультативы с иностранными языками, он же невыездной за границу. Выходит, для него и родной к своему – сложный. И всего Сущего скрупулёзно разбирал на составляющие – грамматику, времена, предлоги, падежи. А к этому мужчине прилагается язык… О, Чонгук ночью убедился. Грибные часы незапланированно нарушены. На Чонгука нападает дрёма, он бухтит на резво вскочившего альфу, отобравшего бицепс. Беспредел! А Чонгуку уютно было в обнимку. С целым альфой лучше, конечно. Дёргает в возмущении, собираясь загрибниться обратно. – Приготовлю завтрак в постель, – Тэхён развеивает дрёму желанием сделать утро прекраснее. На него стреляют взглядом, чему беспечно милуется: – Разведка одним глазом? – Мы же не занимались сексом. Приплыли. Голая попа повлияла? – Причём тут секс? – приподнимается на локоть и заправляет чёрную чёлку с двух пристально буравящих глаз. – В фильмах завтрак в постель… после постели. – Меньше смотри фильмы, маленький ома. Когда успевал в Академии? – По ночам, – хмыкает. – И в фильмах завтрак именно после секса, – повторят вывод, то бишь развивает. – Нам рано. – Не хочешь секс со мной? Приплыли. Тэхён постигает суть, да суть не постигает Тэхёна. – Не сегодня. Не завтра. Не через неделю. А заняться завтраком в постель я хочу сейчас, – пикает ому по кнопочному носу. – Если я хочу сейчас? Секс с тобой. Приплыли. Чонгук не сбавляет обороты, утыкая палец в грудь перед ним и заманчиво окуная под одеяло. До пупка, не ниже. Так ненатурально, Тэхён едва скрывает кривую ухмылку. Не потому, что из Чонгука искуситель хромает – нарисовал линию он без огрехов; потому, что врёт. Ночью приключилось неподдельно – вплоть до лобка. – Притворяешься, а не хочешь секс. Твои проверки? – Вдруг затащишь меня в постель? Тэхён миллионыжды выполнил. Ведь где Чонгук? Делят оную до эры поцелуев. Справился на старте. – Уже. Для завтрака, – подмигивает. Не обижают вопросы омы, они не свидетельствуют мысли – они о предлоге выяснить об интимном аспекте. И проще подступиться, провоцируя и «обвиняя» Тэхёна. Чонгук логичен, он в отношениях со взрослым мужчиной и, вероятно, не знает, как обозначить дистанцию, пусть ту пересёк ночью и пусть ту до поры не пересекает Тэхён. – Для другого после свадьбы? – В моём прошлом не зазорно было после. С тобой, в настоящем, я не за прошлое. Тебе важно после – значит и мне, это не проблема. Чонгук, не переживай, если переживаешь. Действительно захочешь – скажи, и обсудим, ладно? Мы не в той стадии, тащить быстрее ни тебя, ни себя не буду, не так воспитан. Двигаемся по течению. Чонгук на грани заплакать, какого замечательного мужика целует. Проникнувшись, шепчет истинную причину: – Я просто вспомнил, что лизать надо. Приплыли. Тэхён вообще не попал. – … – изламывает брови, мол, чё? – Да Чимин! – выпаливает. – Говорил, я лизать буду! Дурак! А я не поверил! Дурак! И! – указывает на себя с альфой. – Ржёшь? – бычится, и альфа валится на подушку, не унимаясь. – Я ему такой: «Не буду я лизать». Сглазил! Ореховый очень в синий вглазился. – … – Тэхёну плохо, как хорошо. Хватает на: – Не лижи. Не заставляю. – Точно не сейчас. В перспективе! – … – крякает в наволочку. Тэхён исключительно с Чонгуком громкий. – Доржёшься, и я тебе не лизну. – … – едва не орёт. Откашливается. – Я про ваши беседы о лизании не в курсе. Когда успели? Ночью? Чимин всё успевает, – промаргивает выступившие слёзы. – В курсе. При тебе, ну? – Не. – «Подлизать», ну? – … А-а. – Ну! Чимин прав! Козёл! Сам бы пробовал, а не на меня каркал! – Ну… У Чимина ребёнок. Думаю, он пробовал. – Фу, не будем об этом думать! Ома мило-недовольный из-за ерунды. У Тэхёна противоречивый порыв сгрести и безобидно подначивать или сгрести и съесть. Выбирает последнее. – В общем, тебя расстроила правота Чимина? Давай тогда я подлижу. Не дожидаясь, с завидным для Чонгука азартом размашисто ведёт языком по молочной щеке, задев уголок губ и добравшись до яблочка, кусочком коего полакомиться бы, но Чонгуку перебор утренних потрясений. – Ты чё-о? – прячет щёку. Не брезгливо, по инерции. – Следую совету Чимина вместо тебя. «Подлижи и…» Что там? – Подчесать. – Зачем помнишь? – Да блин, случайно, – оправдывается. – Воспринимаешь совет ответственно? – Пф-ф, – отнекивается. Подстава! Чонгук и бесится. При смущении никудышный лгун. Безопаснее не порождать бурю, не то явится раздраконенный гриб, сгребёт и съест Тэхёна. – Раз мы не хотим секс, то завтрак? Гриб в том и пожар – раздраконен. – Раз не хотим секс, то бой! Защищайся! Ах, бой… Чонгук забирается на Тэхёна, будто каждый день тренируется, и изображает удары кулаками по лицу. А зарекался сесть… Физически он рядом, чем когда-либо, однако восседает на торсе из уверенности, что их положение в пространстве, как и ночью, не сместится. Чудесно совпадать с партнёром, открываются горизонты, для воинственного омы – эксклюзивные бои. Тэхён активно участвует, имитируя отдачу от зверских побоев, прямо-таки не опознать в них грибное. Когда над грудью заносят вонзить невидимый кинжал, перехватывает запястья не допустить. Влюблённые тужатся, кривятся, кряхтят… Тэхён уступает в постельной ролевой вне секса – и кинжал погружается миллиметр за миллиметром под драматичную тишину, перемешанную с яростным дыханием. В атмосферу вклиниваются ха-ха. – Из фильмов. А ты, «не смотри…» – цитирует, с лёту переметнувшись на недостоверность: – Не смотри, ты труп. – Труп, который любит смотреть на тебя. – Любит меня? Не расслышал. На высоте уши закладывает.

– … ты не целился, а в сердце у тебя получилось. Без ножа.

Чонгук целился. Попал в сердцевину. Сколько не-ножей и не-кинжалов необходимо в бам-бам для любви? Одиннадцать? Тэхёну хватает пары, дабы влюблённость расцвела в более прекрасное под стать избраннику. – Закладывает. Я поэтому всегда прислушиваюсь к моему маленькому оме, – тянет за ладонь, маня лечь на себя. – Верно услышал, – шепчет в лохматую чёрную шляпку. – … – ома зарывается в область плеча и подушки. Он не рассчитывал, в превалирующей мере шутил, и серьёзность признаний Тэхёна поражает. Тудух-тудух захлёстывает приливом тепла, и ома блаженно нежится. – Кое-кто обязался завтрак в постель. – Ты его убил. – Воскреснет. Тоже из фильмов. – Повинуюсь, маленький ома. Может, попытаемся в баскетбол? – поселяет идею вместо боя. – Ты кольцо, я мяч забрасываю. – Чего я кольцо? – Я. Ты мяч, – расстаётся с прыгучестью и обнимает. – Маленький ома в кольце. Чонгук грибнится на нём, удобнее растопыривая бёдра и сопя в шею. У Тэхёна руки не разгибаются из кольца прервать драгоценное счастье. Завтрак откладывается, а ведь с него сыр-бор. *** Выйдя в узкий коридор, на Чонгука одевают подобранную шапку, она брендированная, бежевая, пушистая завитками, ушанка. Сплетают узлом длинно свисающие завязки под подбородком — Чонгуку не по нраву, — да отвлекаются поправить маску, а, метнув взгляд во взгляд, стягивают с носа. Чонгук в шапке запредельно мил. Красив. Целователен. Ещё чуть стягивают – оголяя верхнюю губу, и конкретно в этой ситуации видится очень интимно. Наверное, из-за того, что Чонгук обильно упакован до перчаток, и из вороха одежды незащищённо выделялись только глаза. Теперь нос и губа. Стягивают ещё – оголяя нижнюю. В глазах разрешение прикоснуться ко всему «раздетому». Маска полностью под подбородком, где должна была завязаться шапка, а Тэхён заслоняет и мягко укрывает оголённое. Чонгук держится за кажущиеся шире в куртке предплечья, перебирается за шею, льнёт в прорезь расстёгнутой молнии вплотную, становится на носки с чужих стоп для высоты. – Ой как тесно… – мимоходом симулирует случайность. Губам теснее прочего. Губы зажаты, мнутся и расходятся, впуская друг в друга. Тэхён опоясывает талию под задравшейся курткой. Или же задрал он. Прямо-таки не протолкнуться. Через них, вокруг предостаточно пространства. Но их теснота нежна. – Моё солнце целует твоё. – Солнцелуй, – Чонгук вновь приникает подарить и принять взаимно. Счастлив вопреки туманности грядущего. Они в Сонане – городе вулкана. Чонгук отправился за Тэхёном, и вот заключительный аккорд похода. Не без проигрышей и не без побед. Не без любви. Солнце Чонгука готовится, когда будет в одиночку – а к нему прибегут снова. Ах, вулкан… Десятки тысяч лет назад кусок земли откололся от материка, и люди, запертые на острове, потихоньку зародили собственную государственность. Ягу оказался с ними, и его мнение пришлось учитывать – люди стали поклоняться горе, дабы она оберегала, а не извергала беды. Название было на устах из старой земли, сделавшейся иноземьем — в ту эпоху не Гельмер, — люди сохранили с ударением на первом слоге, хотя в современности признаны оба произношения. Со временем Ягу обзавёлся богами. Возникло убеждение, дескать, именно боги пожелали уединиться от громадности прошлой суши. Оттуда же, с древности, повелось: любые горы – священны. На них не ступают, дабы не тревожить спускающихся с небес. Какие-то посещать категорически воспрещено, это не под официальным указом, жители сами воздерживаются. На тех, на какие ходят, обязательно чтут всемогущих обитателей. Потому база Сущего в горах. Гневать высшие силы остерегается даже суеверное правительство. Возможно, маги-бардосцы приняли за бога Сущего, невзирая на то, что он Человек, а ворваться в дом бога – сгинуть. На Ягу несколько туристических троп сквозь лес и поросшие травой некрутые утёсы, они сходятся в апогее – плоском кратере, где таится озеро, переливающееся отражённым светом. По верованию, боги раскинули его, аки простыню, потушить бушующий в недрах пожар, и, если озеро когда-нибудь иссохнет, грянет извержение закатом божьей милости. Гора сама по себе равнодушным не оставит, уж с богами подавно. Декабрь сыпет снегом, живописное водное полотно подмерзает. Приезжие мельчают, зима отпугивает не хуже богов. Сущий и ома за неделю пребывания в Сонане взбирались на вершину пять раз с разной протяжённостью троп. Все восхождения безрезультативные и завораживающие, от таких природных зрелищ преступно устать. Тропы исхожены, а Сущий и ома упорно направляются заново. Тэхён часто опоясывает Чонгука. В куртках вылитые слипшиеся пельмени, а не сюсюкающиеся влюблённые. На эдакий комментарий Чонгук веселится с преображения – от гриба до пельменя. Учитывая багаж пройденного, энтузиазм омы безграничен, ему и на шестое восхождение мотаться по сувенирным ларькам и палаткам с горячими пирожками не надоедает, также он с мишурной экспертностью разглядывает лыжные палки и фотографирует виды по углам. У подножия горы всё, чтобы закупиться-наесться и не идти наверх. Тэхён перестраховывается не потерять шустрого ому среди туристов. За тем глаз да глаз. Тэхён не ворчит, посмотрел же – и глаза не отводит, значит для других бесполезны. Кое-что Тэхён не предвидел… Пирожок вызывает конфуз. Просрать дорогие трусы до сих пор нельзя, одолеваемый комплексом Чонгук сообщает о деликатном, и они торопятся в кафе, посещаемое в предыдущие восхождения. Сейчас же они врываются – ураганно и разбавляя умиротворённую атмосферу аскетичного дизайна. Туалет на пару персон, предположительно, на случай неотложных переговоров. Чонгук ноет, что с кем-то под боком не справится и, мол, постараюсь быстрее. Тэхён воспринимает долгом стеречь. Только этим не занимался. Человек Мира охраняет общественный туалет, пока его омега не справит нужду. Чонгук предпочёл бы пустоту за дверью, но иначе к нему вломятся, вернее, в соседнюю кабинку. Стоящий Тэхён – меньшее из зол. Минут восемь гордого одиночества, потом из-за столика взмывает нуждающийся, не рискнувший шмыгнуть мимо бугая, загородившего дверь. – Занято? – Да. В копилку минуты три. – Может, постучать? – Там мой омега. Ему нездоровится, – заминается, – всякие беременные штучки. Наконец Чонгук беременный от Тэхёна. Первым, для одиннадцатого рановато. Беременность объяснять излишне, она увесистее комплекса. За ещё минут пять образуется мини-очередь. Особо смелый — или отчаявшийся — порывается тяпнуть за ручку, Тэхён перехватывает. – Не стоит. С кем не бывает, – с фанерной улыбкой. Впрямь не поспорить, каждому знакомо не понаслышке. Какие все нынче нетерпеливые. За то, чтобы его омега спокойно покакал, Тэхёну не доводилось драться. Правда, от шума Чонгук не преисполнится спокойствием. Скандалить у пристанища богов, к тому же рядом с храмом, мало кто мечтает в послужной список, поэтому удаётся обойтись без. Сломанным телефоном передаются шепотки о токсикозе. Когда Чонгук выходит, невозмутимо минует очередь. В туалетном процессе нервничает настолько, что после постигает дзен, пусть до кратера поезд столпится. Главное, он справился. Некоторые косятся куда-то в область живота, и Чонгук приглаживает свитер да всовывает руки в расправленную Тэхёном куртку. Тот не роняет ни слова. Так по-своему преодолев пирожковое наваждение, через террасу и сад с камнями прогуливаются до территории храма, где кланяются, зажигают свечи, обращая взор богов на себя, и пишут на деревянных табличках о дозволении взойти на Ягу с личными пожеланиями. Чонгук в шестой раз просит отвести к солнцу. Он подразумевает безоблачный рассвет за мрачными днями. Тэхён просит освободить его. Боги уговорят Мир? Тропа взбирается каменными ступенями по лесу, ступени не везде, сменяются естественным ландшафтом. К середине деревья редеют и выпускают на склоны, усеянные снегом. Маршрут делится на части – среди чащи и среди ветров. Сущий и ома медлительны и внимательны, оглядывая безлиственные ветви с зелёными прорезями ёлок. Ах, лес… Во многих поблуждали, этот не отличается, а горный шарм наделяет величественностью. Сущий и ома не знают, что ищут, и будто топчутся, конечная локация буквально под ногами, но не цель. Как выглядит кристалл Академии? Куда запихнут на спящем вулкане? Проблемы решаются при поступлении. Они тут – ясности нет, было недальновидно бороздить половину острова без плана на финиш, но и загадывать наперёд не имело толка. Тупик. В целую гору. В которую упираются – и не обойти, и не уйти. Время-то не резиновое. Их уже нашли – найдут опять, особенно не сдвигающихся с места, особенно в тайнике магов. Надо уничтожить кристалл энергичнее, чем придут за ним или за ними. Тэхён не уточняет, не перепутал ли Чонгук расположение. Об этом стоило заботиться раньше, оба не уверены, поэтому не вешают подозрений. Ковыляли сюда наобум и закономерно застряли. Вечность тут колупаться. У Тэхёна вечность есть, а у вечности Тэхёна нет, ибо открещивается с ней быть. Не храни Ягу магический секрет, Тэхён не жалеет, ведь в пути сорвал упрямый сладкий гриб. Мимо кучкуются туристы, поднимаются и спускаются. Чем выше – тем безлюднее, не все доходят до озера, сдаются. – Что советуют фильмы? – Тэхён кладёт ладонь на круглую макушку. Нравится шапка, аж примерял в номере. Очень нравится Чонгук. Чонгук в приоритете, шапка без него не считается любимым грибом. Хочется всего потрогать, помять. – Сунуть руку в дыру и молиться. – Богам? – Чудовищу. Чтобы не сожрало по локоть. – Заманчиво. Мы ищем дыру? – Тэхён пока сугубо Чонгуку к загривку подсовывает, к настоящей чёрной шляпке. – В теории, – ёжится от поскрёбываний. – Если я останусь без руки, ты сядешь мне на лицо и позволишь подлизать? – … – цокает, пихает альфу. Тэхён взял в оборот дразнить этой фигнёй! – Как отсутствие руки связано с перечисленным? – История умалчивает. – Ты умалчивай о подлизе при богах. – Боги в курсе, откуда берутся дети. – Не от подлиза. – Давай о- – Тэхён. Ты нарываешься. По имени. Горячо. Выразительно. Заманчиво. – На поцелуй? – На бой. – Кроватный? – Горный! Чонгук лупит в спину, а Тэхён удирает по хрустящему снегу. Романтика. – Воздержись от боя при богах, – состраивает осуждение. Никогда кристалл не откопают. Влюблённые – плохие кандидаты для спасения мира, чересчур увлечены обоюдным, а не глобальным. У них дурашливо, потому что солидный избыток в вулкан. – Тэхён, – догоняет потешно ударить, угождая в нешуточные объятия. – Ома в кольце, – качает их неваляшкой. – Бой недопустим. – По какому правилу? – Международному, – со мнимой строгостью. – По правилу, я должен забить, а не быть в кольце. Лишь бы забить не Тэхёна. Фух, неужто маленький ома отвлекается от боя? Чонгук чуть возвращается по проторенной полосе между столбами с красной верёвкой, предотвращающей шанс заблудиться. Затем, припустив, подпрыгивает и забрасывает невидимый мяч в кольцо из рук. – Рассвет! – Вверх, не вниз. – Душнила, – незлобиво; выпружинивает, забрасывая снизу наверх. Завязки шапки причудливо подскакивают. – Рассвет! – тяжело пыхтит в маску. Умаялся на горе выкрутасничать. Легче кольцом быть. – Мы так долго шли, и теперь изображаем баскетбол. – К солнцу неблизко. Я бы и сюда не дошёл без тебя, – пристраивается. Альфа в действии… Чонгук бы соблазнился, да настроение задорное. – Дошёл бы. – С моим омой иначе. – Конечно, развлекаю. – Я создаю атмосферу, твоя прямолинейность всё губит. – Забавно, как пытаешься. Никакого застенчивого поцелуя. Альфа сгребает и зарывается под вороты куртки и свитера, маска мешает, но умудряется скатать в гармошку и куснуть шею, отчего ома весь скукоживается в камень твёрже горы, дышит громко. Шея чувствительная… Тэхён пользуется без поблажек – чмокает, раздражая и будоража. Где-то здесь такая же завлекательная родинка, и он мажет губами туда-обратно в её поиске, а не кристалла. Со стороны померещится, что медведь воркует с грибом. Тэхён выпускает, не то в его руках грохнутся в обморок. Забавно смущать ому. Чонгук семенит вперёд пингвиньим шагом из-за сковавших импульсов. Довольный альфа проводит пальцами по губам. Жарко, вулкан пробуждается? Ступает, дальше не смущая ни ому, ни себя. Чонгук же реагирует на пятно у столбика – это обряженная чешуёй ящерица увильнула в чащу, не прокладывая следов на льдистой корке крошечным весом. Чонгук и так в нестабильно-заласканном состоянии, страх к животным в стакан не помещается, полон, а не пуст. Вообще, ящерицы в спячке, мелькающие тут – опоздавшие экземпляры в связи с ящерными безотлагательными делами. – Селенит в жерле вулкана, – оборачивается на отставшего альфу, высказывая безумную мысль. – В озере или около. Никто в жерло не попрётся – отличная прятка, – говорит, а глаза говорят о губах, которые нахально исследовали кожу. – Маска, – подсказывает надеть, и Тэхён исполняет. Конспирацию соблюдают. – Не-а, у жерла все туристы. – Отлично, прикрытие для селенита. Никто не догадается, а если – при беспрерывном потоке туристов не забрать. Тэхён задирает подбородок к Чонгуку, покорившему земляной бугор. Глубоко в закромах Тэхён хочет любить без отягощения и предаваться этому, без всяких «но». Но нет привилегии, приходится лепить пластилин мозгов в кучу. – Как же забрать самим магам? – Ночью, – обхватывает чужие щёки. Русые брови густы под оливковым ободком шапки; Чонгук рисует по ним пальцами, и синий на мгновения прикрывается. – А экстренно? И ночи ждать нельзя. А перед туристами с камерами точно не умыкнуть. Это место с перманентным доступом. Это не жерло, – обвивает под ягодицами и постепенно «роняет» съезжающего по нему Чонгука. – Абсолютно любая иная часть горы. Чонгук не помнит настенное Щипчансэн. Будь какая-то подсказка, о ней ни понятия. Им тешиться угадайкой. – Это что-то, доступное магам круглый год. Значит, не земля – запорошит снегом. Значит, не снег – растает. Значит, не листья – опадут и сгниют. – Деревья? – Вряд ли рядом с туристами. Значит, туристические маршруты отсекаем. – Тогда зачем мы опять на тропе? – Приглашаешь в горные дебри? – Свидания не наш конёк, – перекидывает ногу через оградительную верёвку. Пренебречь установленным порядком всегда готов. – Кстати, потом вместо баскетбола я объезжу тебя, как кирина. У Тэхёна ёкает пульс. Он не уточняет, Чонгук наверняка о зверском бое, в коем и лежачий без пощады: повалит, оседлает и добьёт коленями. С кирином описано не поступал, с Тэхёном способен. Очаровательный ома, и небезразличие выражает уникально, успевай обороняться. Тэхён очень заинтригован. Ома подставляет локоть, альфа цепляется своим и тоже нарушает маршрут. С Чонгуком хоть куда. К солнцу. С остановкой за кристаллом. Селенит влечёт магию, однако не выуживает её из недр для применения, это задача комбинации призыва, а формирование в конкретное – последующих комбинаций. Без комбинаций обошлось бы, отзывайся Всё Сущее добровольно. И без селенита обошлось бы, распределяйся магия повсеместно, а не потоками. Селенит без комбинации сохраняет исконную функцию, комбинация без селенита совсем не работает, ибо теряется воздействие как насильственной молитвы. Вместе заставляют Всё Сущее, или же притворяется. Решать задачу всё равно положено по этим данным, других оно не предоставило. Чонгук сортирует в уме, пока они бороздят скромную кромку снега на лесной полянке. Вернее, Тэхён долбит попавшийся булыжник, подозревая в сговоре с магами, а Чонгук не препятствует, сканируя пространство. Им бы каждое дерево простучать и в каждом кусте порыться, за год осилят. – О, – беззвучное, на выдохе. Чонгук нашёл, но не то. Просчитался, но где. Обознался, но с чем. Он удачно повернулся – Тэхён перед ним наклоняется. Дежавю. Чонгук уже видел. Голышом. В одежде гораздо приличнее, не страшно, очень… Не отшатывается. Хмыкает. И в воздухе очерчивает попу своего альфы. О какая. Отпад. Шлёпнуть охота. Аж плохеет – и не проверкой для альфы, тут для Чонгука, похоже, он проваливает, безотрывно пялясь на чужой зад. Не то чтобы Тэхён не наклонялся перед ним, однако впервые Чонгук заинтересован. Сзади распространяется на спереди? У Чонгука ненаучное любопытство. – Ты чего? Тэхён слишком резко выпрямляется и оказывается лицом взамен попы, а Чонгук слишком резко петляет траекторией и скашивается себе под ноги, буквально застанный за неприличным. Руки не опускает, держится до последнего. Маски в глуши сняты, эмоции за тканью не скрыть. – Прикидываю размер. Селенита, – переборов оцепенение, окунает ореховый в синий. После попы глаза даются с трудом. – Примерно… – то увеличивает, то сужает расстояние между ладонями. – Примерно, – раздвигает пальцы заверить, что селенит не стандартный, внушительнее подкожных и тем более обрабатываемых на украшения. Слышит громкий прыск. – А? – Я ожидал большего, – отходит, напуская занятой вид, не то засмеётся в голос. Тэхён хмурится в затылок, не в попу. Смутные сомнения, селенит ли они обсуждали. Вряд ли маленький ома принялся бы… Милый ома. Зацеловавший Тэхёна с языком. Лупасящий с поводом и без, зато неизменно по любви. Воинственный. Неугомонный. Подслушивающий. Безобидный? Невинный? В Тэхёне поздно шебуршится усвоенный совместный быт. Милый ома бы как миленький! Мерил задницу! И перед?! Ох уж эти современные омеги, чуть что – сразу в пупок, на лобок и ниже. Вот в эпоху Тэхёна… Тем не менее Тэхён живёт в настоящем и принимает его устои, иначе жизнь в нём напрасна. Вдохновлённый увиденным Чонгук задумывается, замаскирован ли селенит под обычный камень? Махонький нереально, булыжник бы куда ни шло. По глупости так и не понял размер. Селенита. – Селенит из гипса. Не изумруд, не алмаз, не золото. Почему с ним запара? Тэхёна не удивляет переворот стрелок. – Я называю это обманчивой доступностью. Правда со звёздочкой, если просочится – её не применят. – В чём звёздочка? – Не все селениты одобряемы магией. Песок, глина, сера, гематит окрашивают селенит и значительно перебивают притяжение магии, чистый редок – именно он в приоритете. Белый тоже без примесей, увы, магия примагничивается на него слабее. Правительство импортировало чистый, на БарДо мало. – А мой? – через слои одежды не нащупать. Чонгуку было десять, операция не отпечаталась внятно, да и длилась отточенных опытом врача минут пять, в больнице для магов, с местным наркозом, в коридоре громоздилась семья. Медсестра показала селенит в обволакивающей «плёнке». Эти минералы хрупки, царапаются и размываются водой; для стерильности, дополнительной прочности и во избежание распада в теле помещаются в специальные оболочки. – Белый или прозрачный. – … – кивает под посетивший вопрос: – В зарождениях же копится магия, там не дисбаланс? – Природные залежи формировались тысячелетия, Всё Сущее превосходно учло их при распределении потоков, да и оно могло развиваться вместе с планетой или развивать сами залежи, – поддевает нос омы. – В общем, про разницу селенитов маги смекнули спустя время, поэтому горы вблизи Академии и не только перерыты, отсюда же заброшенные шахты, чёрт ногу сломит. В них разумнее не лезть, происходят обвалы. На добыче селенитов погибло много людей. На БарДо чтят богов, даже те, кто вознамерились господствовать, смерти в шахтах воспринимали божьей карой за вторжение в дом. Добыв сколько-то, воздерживаются снова. Магия не спасёт при обвале. В Гельмере была схожая вера, но пустой желудок вынуждает гневать кого-угодно. И Тэхён ворошил дома богов, дабы прокормиться, позже – обеспечить селенитами оппозицию. По сей день иногда грязнет в шахтах, без селенитов прибавление магов в рядах сопротивления невозможно, а доставать из-за границы рискованно. Страшно ли гневать богов, когда повязан Всем Сущим? Оно бережёт Своего Человека или позволит умереть погребённым горой? – Ты веришь в богов? – изо рта вырывается пар. Чонгук остывает без ходьбы, хотя ею измотан. – Имея заварушку с Миром, не исключаю кого-то или что-то ещё. Всё Сущее не наделяло меня такими сведениями. Если боги есть, надеюсь, ко мне, к тебе, ко всем нам они благосклонны. – А верил до становления Сущим? – примыкает к Тэхёну греться, уткнув нос в щёку. Клевать высоченного альфу сложно, подбородок проваливается под линию челюсти, и Чонгук, проехавшись носом с губами, отстраняется. Ну прямо не этот карабкающийся ввысь омега пялился ниже пояса, впрочем, для омы Тэхёну не жалко никакую область. – Волновала еда. Я не не верил, просто было некогда. А ты? – Верю. Мы с тобой будто нарываемся здесь на богов, – таящей дьявольщину интонацией. Безбашенный. Страшно ли гневать богов, когда обнимаемый Сущим? – Каким образом маги выявили селенит, сильнее притягивающий магию? – Тестили. Как ты меня проверками. Смеются. Чонгук – бракованный для Академии селенит. От бракованных избавляются. – Чтобы найти камень – стань магом, – ступив за Тэхёна, разминает тому плечи, настраивая на произнесённую чушь. – Уже Сущий. – Надо магом. – Ты у нас маг, – парирует Тэхён. – Я не выпустился из Академии, формально не маг. – Хитрый. – Ладно. Чтобы найти камень – стань камнем. – Стань вулканом и обнаружь камень, да? – В точку. – В камень. Полно методов, а мы прохлаждаемся. – Обращайся. Про себя Тэхён сетует о потоках, плёво бы отследили, но потоки недосягаемы. Без ориентиров плутать. Ходьба неумолимо истощает: то пот ручьём, то морозная тряска. Кипа одежды досаждает грузом. На сегодня сдаться – дорогу с горы также предстоит найти, сплошное издевательство. Для Чонгука в квадрате. Он напарывается на ящерицу, сиганувшую из ветвей куста и пронёсшуюся едва не под ним, отчего путается в собственных ногах и почти наворачивается, восклицая пропитанное несправедливостью: – Почему всегда я?! Для пущей печали не хватает сошедшей лавины. Ягу – щитовой вулкан, то бишь кратер плоский, в отличие от конусного, склоны же пологие, с тонким снежным покровом, лавина пока не угрожает – это не огорчает, очень мотивирует. Не Чонгука. Противные ящерицы, сокрушается он. Жирные, шустрые, комичные. Переростки, как Тэхён; нормальный размер в две ладони с хвостом, а эти аж по локоть – отгрызут вместо чудовища. Подъедают подношения в храме, а Чонгуку шугаться и страдать! Он убегает к Тэхёну от взаимно убежавшей ящерицы. Тэхён не подтрунивает на сценку. Боязнь животных уморительна со стороны, но животных проще любить, особенно тех, которые боятся людей больше, чем люди их. Тащить Чонгука к ящерицам – помощь непрошеная и принудительная. Или… Ящерицы ползут к Чонгуку, тащить ни к чему. Тэхён рыщет глазами по перемежаемой со снегом землёй, где Чонгук героически сражался за место под солнцем – ящерицы нет. Срывается туда, игнорируя протесты под ухом. Чонгук плетётся поближе к попе, готовый пожертвовать Тэхёном, швырнув на маломальское шевеление. Жестокая участь не претворяется – ящерица не мельтешит из кустов. И след простыл. Тэхён осматривается, догадывается. Одна и та же ящерица? Всегда была. Серая с щепоткой коричневого. Неброская, бледная. Данный вид обладает магией, хаотично меняя ею окрас чешуек, потому же цвет ящериц не совпадает, они переливаются радугой, являясь визитной карточкой БарДо. В период спячки им не положено тут разгуливать и столь много, а Чонгук орал много. За все посещения горы ящерицы действительно «нападали» сугубо на него, Тэхён их только наблюдал издалека. Простреливает произнесённой чушью: «Чтобы найти камень – стань магом». Маг Чонгук. А Тэхён? Сущий на пенсии, без селенита под шрамом, зато кое с чем под курткой. – Это не ящерица. Она ненастоящая. Бесследная не из-за крошечного веса. – … – Чонгук в миг затихает. – Это имитационная комбинация. Иллюзия. Кристалл Академии – не предмет, а существо, подражающее жизни. Животные строго охраняются и неприкосновенны. Тэхён пробовал обратиться к этому же, наслав на Чонгука грифона, разве что не фальшивого. – Доказательства, – изрекает, аки предъявит презумпцию невиновности для рептилии. – Она стремится к тебе. При условии – я не рядом. – Кинжалы, – считывает не мешкая. – Ты отпугиваешь. – Верно, маленький ома. Так бы она болталась около тебя. – Почему? – В ящерице две комбинации, – не продолжает, уступая обожающему участвовать Чонгуку. – Первая – имитационная. Облик ящерицы. – И в облике скрывает то, зачем мы здесь. Вторая – вспомогательная, заставляет её, ящерицу, искать магов, то есть она стремится найтись. – Она определяет магов? – По своему подобию. – Селенит и магия, которую он аккумулирует у меня? – Верно. В академской верхушке молодцы, максимально упростили себе задачу, чтобы без проблем найти, вернее, она найдёт, а к прочим не подойдёт, подойдут они – то не заподозрят. Гениально, – воздаёт с просвечивающим презрением. – Запрятанный селенит обеспечивает магией, из этой магии комбинация питает сама себя. Эдакий двигатель, не вечный – долгосрочный. Но, – щурится на стволы деревьев. – Но? – в рот заглядывает за каждым словом, поспевая за чужим потоком мыслей, коль магии не дано. Комбинации Завесы вот обновляют регулярно, ведь туда не заложены селениты, к тому же Завеса – помпезная стена, полосующая остров; её поддержание трудоёмкое. – Но почему ящерица? Зимой. – … – заведённо подпрыгивает, мычит, желая ответить без ответа. Соображает на ходу: – Сезон прошёл… Не обязательно ящерица? – Умница, – гладит макушку в бежевой шапке. – Вероятно, они воспроизводят комбинации и адаптируют имитацию в зависимости от времени года. С осени не сменили ящерицу на какое-нибудь характерное для зимы животное. Озабочены поисками маленького омы, а он тут как тут. Чонгуку даже не стыдно перед магами. – Мы её словим? – Ну, гоняться… Жестокая участь, обогнув Тэхёна, накинулась на Чонгука, или он навлёк на себя. Чонгук – приманка! Гоняться – лажовая идея, красноречиво оповестил Тэхён. А приманка из Чонгука – хорошая! Спасибо, не для чудовища. От гриба до пельменя к приманке. Эволюция Чонгука как человека. Весь напыжился, и стоит. Буравит взглядом. Везёт же служить магом. – Не дуйся, – примирительно просят в метрах пяти от смурного омеги. Орехово-синяя парочка слоняется на том же участке. Обзор не перекрыт растительностью, на лесной залысине четырёхлапую иллюзию удобно уничтожить. Чонгук бы так не реагировал, если бы в него не собирались метнуть, будто в яблочко. На это и врождённая инициативность горько скулит. – Не попади в меня. Я не развеюсь с магией – всего-то сдохну. Важное не задеть – не сдохнет. Чонгук бы заверил, что потом заденет Тэхёну яйца, поэтому Тэхён предпочитает удел заботливого альфы с яйцами: – В моего ому не буду, не бойся. В тебя я не целюсь. Стой ровно и не дёргайся. Чонгук бы так не реагировал, если бы не шарахался от животных. На факт подделки процент нервозности убавился — настоящее не согласился бы выманивать, — однако поверхностный обманчивый облик внушает, и в нём бушует истеричка, веля уворачиваться – не от кинжала, а от ящерицы. – Тэхён, – слезливо, – ты уверен? Стопроцентно не ящерица? Чонгук бы так не реагировал, если бы сам был уверен. Вдруг они по ошибке убьют жизнь. – Уверен, – внушает бархатным спокойствием. Прокручивает кинжал на манер карандаша, привыкая к тонкой рукояти. В походе эпизодично доставал кинжалы: переложить из портфеля в портфель, побаловаться Чонгуку или надеть жилет, куда крепятся, под куртку. В походе не упражнялся, да не зря же посвятил тренировкам годы. Он не промахнётся. Он не кретин с имитацией яиц рисковать жизнями. Имитационные комбинации – бесплотная магия; они практически неизвестны. Созданные иллюзии несовершенны и зачастую просвечивают, заподозрит тот, кто разбирается, не обыватели. С ящерицей распознаванию мешает перемещение, нивелирующее дефекты. Благо Тэхён, пусть не маг, очень опытен и осведомлён, пусть не в поцелуях. Благо на последние ома не жалуется и активно учит Тэхёна. Атакующие и защитные комбинации – бесплотная магия, неоднократно наложенная друг на друга, отчего в итоге насыщается и приобретает плотность. Сравнимо с бумагой: листок пропускает свет и рвётся, стопка листов – нет. В основе одинаковые частицы магии, а комбинации придают им формы и задачи. – Тэхён! Комбинацию криком не испугать. Тэхён тоже не вздрагивает, заметив серое петляние по белому покрывалу, где не натоптали. Восхвалять ли Всё Сущее или генетику – зрение отличное, он неотрывно смотрит и не спешит. Чонгук вкапывается, внутренне сражаясь с истеричкой за тело. Выигрывает. – Тэхён, – настороженное. «Чудовище» настигает приманку и струится мимо. Ощущение, что они обознались, что в ящерице – не свыше ящерицы, что она заберётся по горке наслоения и пропадёт в окружающем… Внезапно воротившись, пробегает у ног Чонгука. Она не останавливается. Не уходит. Не издаёт звуков. Не шевелит головой, хвостом. Не оставляет следов. – Тэхён, – восполняет воронку безымянных лет. Тэхёну нравится, в этот раз слышит в своём имени уверенность, кою Чонгук приобрёл. Убедившись в статичном положении того, Тэхён сосредотачивается на движении и метает в квадрат, куда ящерица прибегает, когда остриё достигает. Со звоном кинжал отскакивает, пронзив иллюзию, а не спрятанное в ней. Лживый облик развеивается, роняя предмет – кристалл Академии. Его-то орлиному зрению не видно. Насквозь прозрачный, все грани, все углы. Идеально «стеклянный» булыжник. Подобный и в косячной имитации не углядеть. Чонгук поднимает будто огромный и толстый кусок эпоксидной смолы, через него отчётливы руки в перчатках. – Низкая твёрдость, – говорит подошедший с подобранным клинком Тэхён и трогает крошащуюся вмятину с расходящимися трещинами, заслуга кинжала. Застывают над селенитом, над подземным сокровищем, волею людей заимевшим на поверхности губительную ценность. Это то, почему они на горе. Это то, почему расшатывается равновесие, словно маленький камень кренит ко дну вселенной гигантский мир. – И что нам с ним? Попротыкать кинжалом? Я могу, – молниеносно вызывается. – Ясно, зачем ты тренировался на мне, – голос пестрит смешинками. – Он расколется и продолжит тут лежать. – Как же уничтожить? – суетливо. Дорвался, называется. – Селенит притягивает магию. – … – кивает, уставившись на оный. – И? – И? – Объясни, – мило сердится в милой шапке, побудив альфу ущипнуть милую щёку. – Селенит притягивает магию, от этого она для селенита безопасна? Дерзай. Чонгук провожает отходящий затылок. Альфа бесцеремонно взваливает «грязную» работу? О, Чонгук хочет главную роль, и он получает, воспринимая едва не подарком за адский путь. Любит быть в эпицентре. Чонгук поможет восстановить равновесие не посредственно, а финальным ударом. Аккуратно кладёт махину, аки не сотрёт в пустоту. Мандраж вдоль позвоночника. Неужели сделает? Против Академии, против государственной магической прослойки, против правительства. Против не свыкнуться, против страшно. Но у главного героя роль именно об этом. Пальцы дрожат. Давно не призывал магию, сейчас – чтобы в будущем обернулось против него же. Тэхён не подначивает. Откажись Чонгук, не обвинит, не накричит, не разочаруется, не потребует, не влепит пощёчину. Мысль окатывает Чонгука теплом и убеждает, что его выбор правилен. – Как бы ты уничтожил без меня? – магия кружит до локтей, точь-в-точь жрущее чудовище. – Попротыкал кинжалом, – отшучивается. – Попросил Чимина прислать мага из подполья. – Посылкой? – Голубем. Чонгук хихикает с занесёнными над селенитом ладонями. Да, он сделает против всего, к чему привержен. Восполнит же новым? Здесь не потому, что Тэхён не справится. Потому, что навстречу к миру, а не против мира. К миру. К миру. К миру. Затягивается свежим воздухом для храбрости. Селениты непрочные, сгодится примитивная комбинация. Чонгук действует вовсе без – направляет магию в землю, и она же «прихватывает» с собою кристалл, раздавливая за мгновения, стену чужого дома Чонгук стирал в порошок потливее и затратнее. Селениты влекут уничтожающее их за секунды. Типичная история. Без применения атакующей комбинации земной покров не пострадал, не застать вмешательства. И камня. Так люди с противоположными помыслами влияют на будущее планеты. Без следов. – Лучший, – констатирует-хвалит сокративший дистанцию Тэхён и терпко целует меж бровей. Чонгук подставляется, тужась расслабиться наперекор противоречию. Успех в промысле за селенитом. Не верится. Добирались из столицы муторнее, нежели искали тут. Западная доля острова боле не умирает от недостатка. Без селенита качаемая Завесой магия перестала распространяться на восток и хлынула вспять или в море. Сколько ни займи восстановление, оно незримо началось. Им тоже пора домой. Где дом? Стоят. – И… всё? – озвучивает витающее Чонгук, устало прильнув на Тэхёна. – Странно. Тот селенит – булыжник, да в контексте дисбаланса не впечатляет. У Тэхёна аналогичные опасения. – Побудешь неотразимой приманкой ещё? – … – Чонгук польщён до закатывания глаз. Побудет, не уйдут же, в трусах просрав на финише. – Ты образцово метнул кинжал, – восхищается, занимая прежнюю позицию. Апогей достижений – привлекать магические штуки, вот ради чего прослыл ботаном. – Тренировался. Намджун целился в меня комбинациями, я отражал. Чревато разбрасываться, я буквально лишаюсь оружия, мы отрабатывали на крайний случай. Поучу тебя как-нибудь, – обыденно добавляет, уже и не обращают внимания. Тэхён талмуд обучения Чонгуку и задолжал, и завещал, аж страшно. Он невредимым из этого боя не выйдет ни с оружием, ни без. – Призови, пожалуйста. Если что-то есть, на магию клюнет. Что-то есть. Клюёт. Не скопом, а постепенно. Три, одиннадцать — не детей, —двадцать,.. Тэхён крупно ошибся, всегда были разные ящерицы, сероватые и превышающие размеры настоящих особей из-за громоздких селенитов. Они кишат: не имея телесности, перемешиваются в хаотичное море, стукаются кристаллами. В этих комбинациях без мага руководит магия – её частицы удерживают спрятанное и огибают препятствия по типу деревьев, однако при скоплении и несовершенные они превратились в месиво. Чонгук в центре. Ему дурнеет от инородного зрелища скрещивающихся лап, морд, хвостов повсюду, и Тэхён настойчиво напоминает об иллюзорности. Теперь сумасшествие похоже на правду. Такое сборище, не образованное здесь природно, а помещённое искусственно, перенасыщает восток с запада и в придачу с моря. Чонгук же пока не выписал себе удел главного героя? Он согласен на второстепенную роль. В смысле, поздно? – Где они раньше..? – мямлит «тусовались». – Перебирали маленькими лапками к моему маленькому оме. Мы впервые задерживаемся на месте. – Они по всей горе? – Да, и подобны, думаю, они отвлекаются друг на друга, но твоё владение магией – мощнейший сигнал. Не приманка – маяк! Не позорно будет одиннадцати детям пересказывать историю приключений с отцом. Упс, Чонгук не пересчитал количество на адекватное, а зажатому неадекватнейшим количеством ящериц Чонгуку некогда заниматься детьми. Кошмар! Непутёвый родитель! – Не покидают гору… – вопрос или утверждение, а лицо озадаченное, впрочем, в его положении спокойствие чуждо, даже Тэхёна неприятно перетряхивает. – Комбинации ограничены территорией возникновения, – разжёвывает азы. – Условно, ты не сложишь в километрах от себя, только где непосредственно находишься. С этими комбинациями то же – здесь созданы, они не уйдут. Откуда магию взяли, туда она тяготеет. Ну, плюс-минус, точка и радиус от. Кажется, Чонгук не слушает, ибо опущенный подбородок от мракобесия не задирает, хотя с жалостью произносит: – Они бегают по Ягу, потому что хотят уйти обратно. – По сути. Не они – магия, её взяли силой. Не принимай к сердцу, много тех, кто столкнулся с тем же и кому можно выразить сочувствие. Магия лишняя, ей не больно. Об искусственных животных без толку плакать, им безразлично смешение в кашу. Быстрее Сущий и маг третьей ступени примутся – быстрее безобразие исчезнет, и запертое снаружи просочится в земную твердь. Развеивать чужие комбинации хлопотно, у Чонгука недостаёт навыков; проще контратаковать, однако Чонгуку не улизнуть из середины, а у Тэхёна по-прежнему достаёт яиц и мозгов не рисковать любимым омой. Чрезмерный оранжево-алый свет обратит на священную гору взгляды. Умнее не привлекать никого, кроме ящериц, и не остаётся ничего, кроме изматывающей тактики. Тэхён вытаскивает кинжалы до единого. Ящерицы, слившись визуально, представляют обособленные комбинации, поэтому не попавшие под клинки ускользают волной. Парадокс: от способного освободить магия отталкивается. Некоторые врезаются кристаллами Чонгуку в ботинки, он съёживается-терпит. Когда Тэхён забирает кинжалы, засеивают пространство. И трогается карусель. Тэхён метает, подходит, отходит, метает, подходит, отходит, метает, подходит, отходит,.. Замкнутая кольцевая. Он не останавливает, наоборот, разгоняет, расправляясь на предельной скорости, ящерицы назло будто не сокращаются, наудачу и не размножаются. Чонгук перманентно обуздывает поток магии, отчаявшись убавляя до минимального. На холод совсем не сетует, адски припекает, до скатывающихся капель в подмышках, по груди, спине и в межжопье, в чём он и под пытками не признается, для детей подробности урежет. Он жадно бдит за Тэхёном, не ежедневно демонстрируют виртуозное мастерство с кинжалами, но фокус постепенно размывает усталость. Гора напичкана. После сорок восьмой Чонгук сбивается, их больше полтинника. Ящерная темница. Последняя уничтожается на износе. Участок завален прозрачными булыжниками – расколотыми и неповреждёнными, не втиснуться. Чонгук в центре. Тэхён нанёс тучи ударов, финальный снова не за ним. Уже не предаваясь нравственному выбору, Чонгук расправляется махом, пустив клубящуюся магию по периметру от себя. Причудливая пушистая шапка не сочетается с бешеным ритмом дыхания, словно изгонял полчища демонов, а не ящерок. Чонгук, как они – безобидный в плюшевой шапке, а баланс при необходимости пошатает. Тэхён вновь подходит – к Чонгуку, и это радует. Обменявшись удовлетворёнными отблесками улыбок, валятся на задницы. Минутка на слабость. Без Чонгука, в одиночку, Тэхён прибыл бы напрасно. Стечением переменных они вместе – впрямь судьбоносно. Возможно, боги таки благосклонны. Им ещё назад. Ах, назад… *** Отшлифовав победу гамбургерами с картошкой и восстановившись с горного промысла, нерасторопно отправляются в столицу, аки отматывают ленту городов навыворот. И морально настраиваются к третьему похищению. Оно догоняет в преддверии января, отпраздновать Щинджон бок о бок не суждено. Подозревали, что бабушка не подарит покоя. Чонгук не винит. Если бы его ребёнок — из потенциальных одиннадцати — свалил из братско-сестринского рассадника к мутному типу, Чонгук бы слетел с катушек и родню на уши поднял, включая бабушку. Правильнее посмотреть на Академию без разбившихся розовых очков. Зато солнечные целы. А влюблённые для Тэхёна. Тэхён тоже понимает, в скатившуюся к обсуждению несуразицу искореняя тревогу: – Ты же придёшь? – Позовёшь – прибегу. – Не позову? – Прибегу. Просто жди. – Далеко… – Неважно. Я за тобой. Промелькнувший упавшей звездой ночной разговор исцеляет душу. При знакомстве Чонгук чурался этого мужчины, теперь переплетает с ним руки. С какого-то момента они не против, а навстречу. Кристалл и Академия – не конечные станции. С Тэхёном не расстанутся, у них общий путь, он к чему-нибудь – да приведёт. Сквозь мрачные дни к солнцу. Поэтому пойманными на улице не удивляются. Пора на чуть-чуть попрощаться. Некие внутренние нити от вынужденной разлуки горестно обрываются, и всё же Сущий с омой врасплох не застигнуты. У Чонгука во взгляде «люблю тебя, сбереги мои трусы». Рюкзаки в отеле, ведь шли из продуктового. Последняя проверка. Провали Тэхён, Чонгук не расстроится, и без трусов согласен быть с ним. Любовь причина. Она же велит ломануться к избраннику: вытянувшись с носок, отодвигает маски и целует в щёку. Пусть потом схлопочет пощёчину, хотя усвоил прошлую – не проникся любовью, и Тэхён наказал не подставляться, а блокировать или бить на опережение. Бабушка мерит их прощание не злостью, чем-то другим. Когда многомесячная пропажа возвращается к ней, не изрекает ни слова, касаясь длинной завязки шапки, которую, как и одежду до пят, внук купил не за кровные. Тэхён сжимает кулаки в бессилии, пакет царапает колено. Не хоти ома, Тэхён бы не расцепил ладони. Вправе лишь поддержать и позаботиться даже там, где запрещено. Он мягко зовёт предостеречь напоследок: – Чонгук.

– .., Чонгук?

– Очень умные мальчики.

– … с очень умными мальчиками,..

– Что делают?

– Знаешь, что делают…

Знает.

– Убивают. Я говорил. Запомни это.

Помнит. – … – кивает. – Прилежно учатся, – с напускным задором, встрявшим поперёк горла. – … – кивает. – У тебя экзамены. Подготовься, – устремляет синий на Квон Иджэ. – Не подкинете и меня до столицы? Буду признателен, – улыбается, смалчивает «почти же родня». Тэхён ещё об одиннадцати не в курсе. Конечно, ему отказывают. В отличие от внука, Квон Иджэ Человека Мира боится. Тот давно не обладает магией – недостоверно и не равняется нулю. Вдруг управляет более древним – Миром? Среди высшей касты бродит слух: земля утащила в ущелье магов из розыска, проверявших наводку о нахождении Сущего в горах. Нет подтверждений. И выживших. Погребённые трупы, где обвал не произошёл бы никак. Или то кара богов. Он и есть бог? Не посмеет драться — и возраст подводит — или вступать в открытый конфликт. Уповает забрать внука. Имела наглость взять Сущего с ними – вылилось в побег. Кто именно выломал стены? Она лично не застала, Чонхён лишь лепечет про «бум». Принято ставить акцент на Человеке, а не на Мире. И пока все, включая Квон Иджэ, сконцентрированы на Человеке, Мир в любой час может тряхнуть запертых в себе людей, и тогда никакой человек не помеха. Удаляясь с бабушкой, Чонгук непрестанно оборачивается, Тэхён же смотрит в спину. Впереди дом. Очень умный мальчик нарушил Договор о Неразглашении и Договор о Нераспространении, по-хорошему грозит отчисление с воспитательными практиками. Нарушил-то не абы с кем, очень умный мальчик пособничал нелегальной оппозиции и спелся с главарём. Это государственная измена, по закону трибунал. Не по закону и по-плохому – смерть, дабы не предавать огласке и уладить инцидент тихо. Ах, милый дом… Чонгук милому дому уже не мил.