Глаза цвета лунного камня

«Сезон Дождей»

Тэхен осторожно переступает через порог своего нового жилища, скинув ботинки на входе. Дом у Чонгука небольшой, состоит из двух комнат, не считая небольшой кухни, кладовой и сеней. Окна одной спальни и кухни большие, выходят на солнечную сторону, потому сами помещения светлые, просторные, но пустые, необустроенные. Омега чувствует некий холод, исходящий даже от залитых светом комнат, что уже говорить о главной спальне, предназначенной для них двоих. Он входит в темную комнату, с любопытством ее разглядывая. Интересного, впрочем, там было мало: большая двухспальная кровать, поставленная почему-то у стены слева от входа, шкаф у противоположной, письменный стол и пара стульев под окном, что располагалось прямо по центру, напротив двери, и большой ковер, кажется из шкуры какого-то зверя. Медведя, с омежьим испугом и воинским восхищением подмечает Тэхен, босыми ногами утопая в шерсти. Неужели Чонгук сам его повалил? — Я знаю, что здесь пустовато, — альфа кашляет, потирая затылок. — Ты можешь изменить здесь все, что захочешь. Второй спальней я не пользуюсь, так что можешь преобразовать ее под что угодно, хоть под личную кладовку. Пока, — он кашляет в кулак, явно смущаясь и уводя взгляд, — пока нам некого туда заселить. — Даже могу там ночевать? — не сдержавшись, ехидничает омега с наигранным восторгом, увеличивая глаза. — Ночевать ты будешь в моей кровати, — сурово отвечает Гук, видимо не разделив чувства юмора Тэхена, хмурится даже на секунду, но больше ничего по этому поводу не говорит, решив продолжить экскурсию по своему жилищу. — Кухня самая обычная. Продуктов в доме, правда, нет. Я редко здесь ем, но в погребе достаточно овощей и мяса. Если что-то понадобится, говори, я все достану. Омега с любопытством проходит к небольшому квадратному столу, рассчитанному на четверых, проводит ладонью вдоль одного из ребер, подмечая про себя, что не мешало бы постелить сюда скатерть, чтобы дерево лишний раз не царапалось, и оглядывает кухню, всем своим видом говорящую, что хозяин ее был холост все это время. Дома у Тэхена всегда стоял вкусный запах, на кухне было намного душнее, чем в остальных комнатах, и царил легкий беспорядок, потому что папа всегда готовил для своей семьи и для других волков, по разным причинам не имеющие возможности кормиться самостоятельно: те, кто остался без родителей, в основном подрастающий молодняк, или наоборот, старики, доживающие свой век, входили в его список благотворительности иногда и те, кто все еще был холост. Омега вожака равносильно ему заботился о своей стае, прилагая все усилия. Тэхен никогда особо этим не интересовался, большую часть времени проводя с отцом в лесу или горах, заходя на кухню только в редких случаях, когда папа особенно настырно просил отца остаться с сыном и обучить его каким-никаким азам готовки. Видимо, он предчувствовал необходимость этих навыков в жизни омеги. Тэхен осторожно подходит к шкафчикам, принюхивается бесшумно, заглядывает внутрь, привстав на носочки. Как и говорил Чонгук, внутри пусто, стоят только почти полные склянки со специями и деревянная посуда, все будто новое, никогда никем нетронутое. Странное чувство овладевает омегой, до этого неизведанное, когда он видит среди пары кружек и тарелок глиняную фигурку двух зайцев, обожженную в печи и выкрашенную белой краской. Он осторожно берет ее в руки, гладит пальцами прижатые друг к другу мордочки, и рукавом протирает тонкий слой пыли на них, из-за чего бока начинают переливаться из-за попадающего через неплотно закрытые занавески света. — Это Чимин когда-то притащил. Сказал, что подарок, — неловко отзывается сзади Гук, отодвигая и усаживаясь на стул. Альфа вертит головой в стороны, будто сам впервые видит собственную кухню, трясет ногами, руки, сложенные в замок, уложив на коленки, явно нервничает. Он этот дом сам строил, старался, но, быть честным, не искренне, душу не вкладывал, возводя деревянные стены только для того, чтобы было где спать. Может поэтому внутри и было настолько пусто, что даже самому хозяину не хотелось там находиться. Сейчас он кается, что раньше не обустроил свое жилище, переживает, что омеге не понравится, судорожно думает, что можно сделать, чтобы хоть на первое время преобразить эти пустые комнаты. — Чимин значит, — выдает Тэхен, брезгливо ставя фигурку на место. — Красиво сделано. — Ага, — Чонгук улыбается тепло, вспоминая довольное лицо омежки, что притащил свою поделку, ожидая услышать похвалу. — Раньше он иногда здесь готовил, так что, если что-то понадобится, не стесняясь, спрашивай у него на случай, если меня рядом не будет. Про устройство поселения я сам расскажу, чуть позже выйдем и осмотришься. Жители тебя знают, но все же познакомимся сначала с самыми приближенными, а с остальными уже со временем. Чимин сведет тебя с другими омегами, если наскучит в моей компании, так что на этот счет не переживай. Он посмеивается, а омега в ответ лишь поджимает губы, продолжая осматриваться. Почему-то при упоминании Чимина странный ком чувств подкатил к горлу, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть. Он говорил, что знает Гука с пеленок, нянчил его, неудивительно, что Чонгук позволял ему, как своему старшему, пользоваться своими вещами. Тэхен ведь и сам иногда одалживал что-нибудь у Намджуна, так что внутри стаи это нормально. Но почему так неприятно становится, принимая тот факт, что другая омега была в этом доме? Да и в целом, неизвестно, кто кроме Чимина еще сюда захаживал, кого Чонгук сам приводил, кого впускал в свою спальню. Головой-то Ким понимает, что не имеет никаких прав возмущаться, его это не касается, тем более он сам был без пяти минут в отношениях с Намджуном, но внутренний волк почему-то негодует, порыкивает и даже скулит, все никак не найдя себе места. Он вообще сам не свой в последние дни, особенно после вязки. В нем будто всю жизнь дремлющая сторона пробудилась и теперь перетягивает на себя одеяло, пытаясь управлять сознанием. Тэхен замечает, что стал более нервным, появилась необъяснимая тревога и волнение, даже собственнические замашки, как бы омега ни старался это отрицать, запихнуть подальше в нутро и никому не показывать. Это проявилось сегодняшним утром, когда Гук, отойдя от него, долго разговаривал с омегами из своего поселения, улыбался им сдержанно и даже похлопал одного по плечу. Это Тэхену не понравилось, но виду он не подал, посчитав, что не будет опускаться до такого уровня, да и необходимости в этом нет. Но появилось еще кое-что, совсем не дающее вернуться в свое прежнее, нормальное так сказать, состояние — пахнуть он стал сильнее, собственный феромон стал насыщеннее, а гребаная мокрота в белье преследует его тело со вчерашнего вечера, если не с самой брачной ночи. Это раздражает, потому что слишком сильно бросается в глаза, и не только ему. Чонгук внезапно хватает проходящего мимо стола Тэхена за руку и тянет на себя, резко усадив на колени и заключив в объятия. Омега взвизгивает и хочет вырваться, но крепкие руки стальными тисками сомкнулись на животе, а горячие губы прижались к метке на шее. Альфа шумно вдыхает его запах, водит носом по коже, блаженно прикрывая глаза. Вслед за невинными чмоками следует мокрый язык, что широким мазком проводит по шраму, вновь покрыв своим запахом. Альфа зарывается носом в изгиб шеи, что прятался под воротом свободной рубахи, и урчит утробно, слегка покачиваясь на стуле. — Что ты делаешь? — Тэхен все еще не оставляет попыток вырваться, но строгий рык мигом его присмиряет, заставив успокоиться, и, — он никогда в этом даже себе не признается, — свести вместе ноги. — Прости, не удержался, — продолжает урчать Гук, руками блуждая по чужому животу, недовольный наличием не по размеру огромной одежды на нем. — Так вкусно пахнешь, что зубы чешутся. Так бы и покусал. Он трется моментально окрепшим членом о чужой зад, руками зарываясь под рубаху. Ему бы прямо сейчас разложить Тэхена на этом столе, засадить ему поглубже, чтобы еще раз услышать сладкие стоны, покусать бы еще кожу, потому что старые метки успели зажить, нужны новые. Его омега в его доме. Звучит просто прекрасно. Еще бы присвоить его на своей территории и будет божественно. Тэхена бы отыметь в мягкой кровати, всю ночь вертеть на своем члене во всех известных и неизвестных позах, чтобы у него на утро никаких сил не осталось и голос пропал от криков, его бы оттрахать на полу, в кресле в соседней спальне, на весу тоже было бы неплохо. Омега в его руках будто течный, мягкий и такой вкусный, что невозможно его не хотеть. — Чонгук, прекрати, — Тэхен брыкается, ногами пытается пинаться, явно убегая от настырных рук альфы, на что тот порыкивает, больно щипая за соски, из-за чего омега вскрикивает, совсем сильно подавшись вперед, наконец вырвавшись. — Придурок! Чонгук смеется только, больше наигранно, произнеся жалкое «прости» в свое оправдание, и следует за раздраженным Тэхеном на улицу, явно разочарованный и раздосадованный. Тот, красный как рак, кидает на него злобный зырк, но ничего не говорит, стараясь больше не попадать в эти руки. Оставшееся время они проводят за переносом сундуков и коробок с приданым Тэхена, что лежало в прикаченных к дому телегах еще с самой помолвки. Омега специально молчит, явно разозленный похабным поведением мужа, Чонгук тоже, обиженный из-за того, что его попытки сблизиться рубят сразу на корню. И оба молчат, что повторить ласки хочется сейчас в разы больше, чем расставлять вещички по полкам.

***

Намджуна бьет горячка, лихорадка скрутила конечности, пуская холодный пот струиться по блестящему телу. Он скулит во сне, никак не найдя выход из окутавшей его темноты, мечется по подушке, сжимая в побелевших пальцах простыни. Он сейчас будто вдоль пропасти идет, ступая по тонкой, словно острие ножа, грани между жизнью и смертью. Боль во всем теле мешает ему балансировать, и никак не приходящее в норму сознание не позволяет вырваться из этого кошмара. Альфа слышит завывание ветра, мерзнет, но упорно идет к концу, не желая сдаваться. Его будто невидимая сила поддерживает, слабо правда, еле осязаемо, но упасть в зловещую бездну, от которой смердит холодом и смертью, не позволяет, своими слабыми потоками не давая сбиться с пути. В какой-то момент становится страшно, что его последняя надежда на жизнь растворится в любой момент и он рухнет. Как бы ни кричали героические баллады о красивой смерти воина, как бы романтично ни звучало потерять жизнь во благо кому-то, какой бы бессмысленной она не казалась на всем своем протяжении, лишь столкнувшись с реальной угрозой, понимаешь, как страшно на самом деле помирать, по-животному страшно. — …Намджун, очнись, прошу тебя! — доносятся до него отдаленные крики. Кто-то трясет его тело, взволнованно пытается дозваться. Он судорожно оглядывается по сторонам, встречаясь лишь с густой темнотой и туманом, пытается понять, откуда идет голос, но не может. Силы стремительно уходят, он будто покачивается из стороны в сторону, сносимый суровым ветром, вот-вот норовя упасть, но невидимые путы становятся крепче, обвивают его тело и сильнее тянут вперед, откуда начинает литься мягкое свечение. Намджун понимает, что сейчас или никогда, задерживает дыхание и, собрав в кулак всю оставшуюся волю, бежит ему навстречу, спотыкается, но не падает, поддерживаемый таинственными силами. Его бьет дрожь, температура поднимается, но озноб никуда не уходит. У него голова кружится, тошнота к горлу подступает, но он упрямо идет вперед, рухает на колени, потому что ноги больше не держат, ползет, глаз не отрывая от становящегося все ближе света. В этой схватке он не проиграет, потому что жизнь на кон дважды не ставят, заставляет себя двигаться, потому что видеть свой такой жалкий конец не желает. Он почти у цели, кажется, что стоит только протянуть руку и можно достать до света, совсем чуть-чуть. В самый последний момент глаза предательски закрываются и тело ослабевает, окончательно рухнув. Альфа так и не успевает понять, сумел ли он добраться или нет. Намджун поднимает тяжелые веки, громко простонав. Первое, что он замечает — это мягкий желтый свет, заливший всю комнату, прогнав собой предрассветную темноту. Оборотень вдыхает шумно так нехватающий ему воздух, громко втягивая его открытым ртом, не в силах отдышаться, кашляет и пытается подняться, только тогда заметив серого волка, спрыгнувшего с кровати. Тот гавкает, поднимая на альфу блестящие безумием синие глаза, прижав к голове уши, передними лапами ему на грудь давит, тем самым пытаясь положить обратно, скулит и прыгает на месте. Намджун упрямо поднимается, свесив ноги с кровати, ловит чужие тонкие лапы, зажав беспокойного волка между ног и смотрит пристально в сияющие глаза, не замечая перепачканной морды. — Джин. Это был ты, — он крепко обнимает скулящего оборотня, зарываясь лицом в мягкий мех. Волк в его руках тявкает жалобно, скулит на ухо и лижет рану на шее. Ким шарахается от этого, но в следующую секунду замечает разбросанные по полу бинты и разорванную одежду, пропитанные кровью, ее же пятна на постели, и одеревенело морщится, наконец сполна ощутив пронизывающую тело раскаленным железом боль. Видимо он начал истекать кровью в бреду, теряя последние жизненные силы, а Джин, не зная, как еще ее остановить, обратился в панике в волка. Сейчас этот зверь со скулежом вылизывает начинающий расходиться шов, многократно проводя по нему языком. Намджун бы оттолкнул его, будь сейчас в состоянии трезво оценить обстановку, но от чужой слюны становится легче, рана будто затягивается сама собой, как неглубокий порез посредством волчьей регенерации и природной крепкости. Это пугает и настораживает, но альфа не в том положении, чтобы обдумывать данную ситуацию, он к волчьей морде только подстраивается, чтобы Сокджину было удобнее, морщится болезненно, давая себе помочь. В голове вспыхивает одна мысль, выбившись из беспорядочного вихря остальных, напоминая о том, что слюна истинных действует как противоядие абсолютно от всего, антитела, находящиеся в ней, встретившись с парными, начинают действовать усиленно, но Ким отмахивается от нее, так и не вспомнив до конца, что когда-то вычитал в какой-то книге. Когда ему становится легче, он сам отстраняется от волка, гладит его по голове, с благодарностью заглядывая во все еще мокрые глаза, и выдавливает из себя подобие улыбки, говоря тем самым, что он в порядке. Джин скулит в ответ, тявкает, потянувшись обратно, но крепкие руки его останавливают, вновь заключив шею в объятия. От волка пахнет дубовым мхом и землей, негустой феромон пробирается в легкие альфы, будто разрастаясь пушистым давящим облаком внутри, распирая стенки до максимума, четко оставаясь в памяти еще надолго. Намджун с испугом для себя замечает, что ему нравится, эта мысль будто молнией выстреливает, такая четкая и почти материальная, потому что все тело прошибает и возвращается обратно, будто поднимая все гормоны в голову, и он отстраняется, правда, все еще держа небольшую морду в своих больших ладонях. Сознание от резкой перемены начинает плыть, обеспокоенная морда перед глазами двоится, мутнеет и вовсе превращается в серое пятнышко, становящееся все дальше и дальше. — Спасибо тебе, — только и успевает прошептать альфа, прежде чем снова провалиться в сон, массивным грузом рухнув обратно в постель. Он явно болен, на голову болен. — Идиот, — кряхтит Сокджин, тут же обратившись в человека, ноги альфы задирая на кровать. — Такую рубашку из-за тебя порвал. Кто ее теперь штопать будет, серая ты морда? Он с негодованием собирает тряпки по комнате, ничуть не стесняясь собственной наготы, бурчит на Намджуна, из-за того, что напугал его до усрачки своими внезапными криками и метанием, что волк внутри неосознанно вырвался наружу и сам принял меры по спасению. Джин матерится, дуя свои без того пухлые губы, когда встряхивает в воздухе своей практически новой рубахой, которую разорвало по шву, накидывает на себя простынь и босыми пятками, шипя от холода, топает к шкафчику со склянками, куда положил накануне нитки. Красные щеки и колотящееся сердце он списывает на страх за сородича, а неконтролируемо выходящий феромон вовсе игнорирует, стараясь не вспоминать большие и горячие объятия Намджуна. Омега задерживает на секунду взгляд на золотом ожерелье, замотанном в платок, когда закрывает дверцы шкафчика, достав моток черных ниток, вздыхает и садится за стол, подомнув под себя простынь. Работы его ждало еще много.

***

— Тэхен-щи! Мой дорогой Тэхен-щи, ты уже здесь! Тэхен вздрагивает, сносимый волной яркой солнечной энергетики и сладким феромоном, на деле же заключенный в крепкие объятия довольного как поросенок омеги. Чимин улыбается, кажется, всем своим нутром, аж светится весь, льнет короткими ручками к длинному телу, сцепляя их на спине, сам пухлой щечкой о чужую грудь трется, точно ребенок маленький, завидевший любимую зверушку. От него пахнет мылом, с влажных русых волос стремительно следующими друг за другом каплями капает вода, а красные щеки не оставляли уже никакого сомнения: он только что вышел из бани. — Простудишься же, — с несвойственным себе беспокойством Тэхен обнимает маленькое тельце в ответ, сам оглядывая набежавшие на небо грозовые облака. Видимо уже через пару часов хлынет ливень. — Я так рад тебя видеть, — игнорирует его Чимин, еще туже смыкая объятия. — Чонгук-щи ведь не сделал тебе больно, так ведь? О, Господи, как же вкусно ты пахнешь! Я в жизни такого аромата не ощущал. А метка? Покажи свою метку! Он настырной змейкой вьется вокруг красного, как свекла, омеги, что с выпученными глазами на него таращится, не зная, как реагировать, прыгает даже на месте, издав громкий радостный визг, когда все-таки увидел глубокий шрам на загривке. Тэхен от столь эмоциональной реакции пугается, смотрит вопросительно на стоящего рядом с довольной ухмылкой Чонгука, пока цепкие ручки снова заключают его в свои тиски. Они с Чоном вышли осмотреть поселение после обеда, альфа даже успел все рассказать о его устройстве и показать наглядно, а заключительным этапом вывел своего мужа на центральную поляну, чтобы они смогли там отдохнуть от долгой прогулки и побыть вдвоем, но шедший с омовения Чимин нарушил их планы, довольной гусеницей сейчас свисая с Тэхена. — Чонгук-щи настоящий зверь, — лукаво тянет омежка, стреляя прищуренным взглядом в альфу. — Признавайся, это ты его укусил или твой волчок? Уж я тебе устрою нагоняй, если сделал нашему Тэхен-и больно. — Вашему? — с усмешкой переспрашивает Чон, сложив руки под грудью. — Когда он таковым успел стать? Вроде бы я его метил. Так о чем ты сейчас говоришь? — Хреново ты его пометил, вот о чем, — огрызается тот, высунув язык меж пухлых губок, которые тут же сворачивает в трубочку, изображая недовольно-обиженный тон. — Вонзил свои зубища, чуть шею не откусил. Тэхен-и вон какой худенький, а ты его еще и калечишь. Небось всю ночь драл без передыху. Я тебя знаю, морда ненасытная, не знаешь, когда нужно остановиться! Тэхену остается только с красными ушами и хмурым видом наблюдать за словесной перепалкой. Несмотря на то, что Чимин был ниже него почти на целую голову, по всем параметрам слабее и нежнее даже, у него получалось мастерски затыкать Чонгука, обрубая все его попытки возражать на корню. Это немного задевало и даже злило, потому что сам Тэхен, будучи в том же возрасте и даже в более привилегированном положении, подобным похвастаться не мог. Успокаивало только то, что знает Гука он в разы меньше, поэтому пока не имеет достаточного уважения в его глазах, но даже это самоутешение не перекрывало банального дискомфорта от столь легкого общения его альфы с другими омегами. Тэхен трясет головой, на миг выпав из реальности. Откуда вообще такие мысли? Пусть общается с кем хочет, ему-то что. Сейчас главное переждать эту неделю и отправиться в поход, а не играть в отношения, так чего он тут нюни развёл, как какая-то тряпка? Омега моргает пару раз, расфокусировано уставившись на собственные ноги в коричневых полусапогах, и выходит наконец из транса, в тот момент, когда Чимин тянет его в сторону деревни. — Я сам ему все расскажу и покажу. Ты ступай по своим делам, — отмахивается от альфы блондин и, крепче вцепившись обеими руками в руку Тэхена, тянет его на себя сильнее. — Не переживай, приведу твоего муженька в целости и сохранности. Пока! Чонгуку остается облапошенным оленем смотреть вслед удаляющейся паре. Насчет их безопасности он не сомневался — за великими стенами никогда не происходило ничего, способного навредить волкам, община жила в мире и согласии под чутким руководством вожака и зорким контролем Чонгука, как его правой руки и преемника. Альфу больше волновала ситуация с Тэхеном, что подозрительно молчал все время. Конечно, он еще не знал толком своего мужа, сталкивался лишь со строптивым характером и редким проявлением силы, так что не мог быть уверенным наверняка, но все же что-то внутри чуяло неладное с омегой и не давало из-за этого покоя. О том, что Тэхен банально несчастлив, как браком, так и переездом, думать не хотелось, все равно со временем оба они свыкнутся, поэтому альфа считает куда логичным подняться на пригорок в дом родителей, переговорить насчет пары вопросов, так и нерешенных в Восточном поселении. Что делать с Тэхеном он потом что-нибудь придумает, а пока пусть омега побудет в компании Чимина, точно сумеющего его развеселить. Видимо сам Тэхен так не думал, хмурой тучей следуя за искрящимся от счастья омежкой, что шел чуть ли не в припрыжку, громко смеясь от своих же шуточек. Он тащил Кима на окраину, где, по его словам, располагался древний, как это поселение, яблоневый сад, все нахваливая сахарные яблочки оттуда. Его восторга Ким не разделял, не понимая, откуда наливным яблокам взяться в конце июля, когда природа только-только подходила к пику проявления своих сил, взращивая появившиеся недавно плоды, чтобы к осени одарить оборотней богатым урожаем и с чистой совестью уйти на зимний покой. Трудиться сейчас начинает весь лесной мир, готовясь к суровому сезону, кто-то откладывает запасы, кто-то обустраивает жилища для спячки, кто-то во всю готовится к приплоду. Волки не исключение. Примерно через месяц, а то и раньше, самки начнут обильно течь, привлекая самцов для вязки, чтобы успешно понести и принести волчат на свет следующей весной, когда снова станет тепло и малышам ничего не будет угрожать. Природа давно все продумала, чтобы спасти как можно больше жизней, по отточенному циклу плавно перетекая из года в год на протяжении уже целых тысячелетий, ни в чем себе не изменяя. — Сейчас дождик пойдет и как польет наши поля, — щебечет Чимин. — Вот работы у нас будет, если урожай хорошим уродится. — И не говори, — вздыхает Тэхен, когда они покидают жилую часть поселения, приближаясь к окраине, отдаленной от него небольшими полями-грядками, где росли мелкие культуры. Картофельные и кукурузные поля располагались за пределами стен, альфы уходили на них по утрам и работали там до вечера, взращивая запасы для целого поселения. Там же росли и другие овощи, как мельком рассказал Чонгук, обещая попозже сводить и показать. Тэхену правда было интересно на все это посмотреть, потому что на Востоке в основном развивали садоводство и приспособленные к твердой почве культуры, так что большую часть овощей приходилось обменивать на руду, и то, наличие на столе банальных огурцов или салата считалось чуть ли ни верхом роскоши. Омеги подходят к правда большому саду, уже сейчас гнущемуся к земле от обилия плодов на ветвях. Тэхен с удивлением оглядывает несильно высокие, но зато разросшиеся яблони, даже приоткрыв рот немного. Это скопление деревьев он заметил еще давно, когда впервые пришел в поселение, все гадая, что же там может расти, никак не думая, что этот сад настолько красив. Они проходят за небольшую оградку, тянущуюся от самой великой стены, проходят по истоптанной, центральной дорожке вглубь, иногда наклоняя головы от тянущихся к ней ветвей, будто предлагающих свои уже довольно крупные плоды, и останавливаются на небольшом пяточке, расположенном почти в центре сада. — Смотри, какие крупные уже, — Чимин подбегает к ближайшему дереву и подпрыгивает, чтобы дотянуться до самой его нижней ветки, но с треском проваливает миссию ухватить хотя бы одно яблоко. Омеги в целом были маленькие, хрупкие и миловидные, рецессивные тем более. Тэхен всегда смотрел на них с белой завистью, потому что за счет их крошечности зачастую все им сходило с рук, они были лишены всякой ответственности, кроме как за волчат, полностью отдавая свою жизнь и безопасность в руки своих альф. Он, конечно, в силу характера, так сделать бы никогда не смог, да и «омежничать» даже не пытался, но все равно это казалось ему чем-то умилительным. Воспитанный как альфа Тэхен всегда стремился помогать слабым, вот и сейчас он следует за прыгающим на месте Чимином, тянет руку поверх его светлой головы и срывает сразу два яблочка, тут же отдав их омежке. — Спасибо, — улыбается тот широко, но принимает только одно, руку Тэхена немного оттолкнув, прижимая к нему. — Попробуй сам. Они еще немного кислые, но вкусные-е. Чимин с хрустом кусает, мычит от удовольствия, зажмурив глаза, чавкает громко, но чертовски мило. Тэхен, глядя на эту хрюшку, не может не умиляться, все плохие мысли почему-то мигом улетучиваются, и он тоже кусает, морщась от кисло-сладкого сока, разлившегося во рту. И в правду вкусно. Блондин, за пару укусов набив рот под завязку, из-за чего его щечки раздувает, как пельмешки, вопросительно кивает головой, что-то промычав, спрашивая тем самым мнения нового друга, а Тэхен в ответ лишь улыбается, опустив голову, не в силах больше противостоять чудовищному очарованию. Что-то в нем екает, разливает странное тепло по груди и заставляет кивнуть в ответ на вопрос, при этом заливая красным щеки. — Давай наберем немного! Домой заберем! — с радостным визгом Чимин начинает прыгать на месте, явно довольный чужой реакцией. — Потяни за эту ветку, — он коротеньким пальчиком тычет вверх, — пожалуйста, наберем немного в карманы, и пойдем дальше. Тэхен слушается, с опозданием вспомнив, что карманов в его штанах нет, но предусмотрительный Чимин задирает подол его безразмерной рубахи, подгибает к животу, делая тем самым подобие брюшной сумки, и складывает туда все яблоки, приговаривая, что так даже больше влезет. Он совсем как ребенок, щебечет какие-то очевидные вещи с неподдельным восторгом, много жестикулирует, пока рассказывает о местных жителях, смеется со своих же пародий на них, а Тэхену остается только молча слушать, не сумев больше сдерживать широкой улыбки. Чимин обладает каким-то природным магнетизмом, способным расположить к себе каждого, не удивительно, что Чонгук с такой глупой лыбой говорил о нем, спроси кто его самого об этой омежке, он не менее глупо улыбался бы, вспоминая круглые блестящие глазки и неумолкающий пухлый ротик. — Готово, — набив полный «карман» яблок, ставит руки в боки Чимин, с гордостью глядя на свою работу. — Сейчас как угостим всех, кого встретим. Ух! Тэхен смеется сдержанно на его веселый тон, сам подол рубахи крепче сжимает, чтобы не рассыпалось ничего, и бредет вразвалку за потопавшим дальше блондином. Омеги идут к выходу, уже другой тропинкой, чтобы побольше побродить по саду, разговаривают о погоде, о грядущем сезоне дождей и хорошем урожае. — Красиво, — выдает Тэхен на выдохе, все оглядываясь по сторонам. Его правда завораживала густая листва и краснеющие среди нее шарики, блестящие даже в рассеянном из-за совсем сгустившихся туч свете. — Весной здесь гулять — вообще сказка! — восторженно взвизгивает Чимин, кулачки прижимая к щекам. — Все цветет и пахнет, пчелки летают, романтика-а. Обязательно придите сюда с Чонгуком в мае. Целый год правда ждать придется, но, я тебе гарантирую, ты не пожалеешь. К тому времени уже скорее всего разродишься, так что бегать сюда будете отдыхать. Он смеется визгливо, пряча рот в ладошках, а Тэхен аж на месте как вкопанный останавливается, вновь чувствуя жар на лице. — Что ты несешь? — хмурится он. — А то и несу, — хитро улыбается Чимин, закусывая губы. — Я такие дела чувствую. Чонгук-щи крепкий малый, да и ты от него не отстаешь, оба доминантные. Твое предназначение принести на свет как минимум королевских волчат. — он вздыхает, мечтательно уставившись в темно-серое небо. — Не зря же вас судьба связала вместе. Чимин лепечет еще что-то про их пару, воркует, словно мать-наседка, довольный и вновь раздражающий. — Что за бред, — прерывает его сопливую речь Ким, не дав договорить до конца. — С чего ты вообще решил, что я беременен? Меня повязали, но это не значит, что я понес. Тем более война приближается, какие могут быть дети? Мы с Чонгуком — всего лишь две стороны договора, предназначенного для спасения наших стай, не более, и ничего между нами нет и быть не может. Его натурально злят глупые предрассудки в свою сторону. С чего вообще этот Чимин взял, что он обязательно родит от Чонгука? Они оба воины, заключившие обычную сделку, если опустить все подробности, неизвестно кто еще живым вернется с поля боя. Так к чему все эти бессмысленные воркования? — Не кипятись ты так, — обиженно бурчит омега, искренне не понимая, что сказал не так. — Я просто повторяю то, что всем омегам говорят после свадьбы. Это нормально, иметь детей, это говорит, что с твоим организмом все хорошо, ты не болен и полезен для общества. А то, что вас с Чонгуком воспитывали как преемников вожаков, не значит, что вы ни на что, кроме войны не способны. Вы такая же пара, как и абсолютно любые другие волки, вас связала сама природа, даже больше, сама судьба. И, если ты не понес в первую сцепку, то понесешь позже. Война — это не конец света, я сомневаюсь, что кто-то из вас поляжет там. Тем более, ты скоро потечешь. — О чем это ты? — недоверчиво косится на него Тэхен, сильнее хмуря брови. В нем гнев бурлит с каждой секундой все больше, а хорошее впечатление об этом омеге улетучивается на глазах, вновь оставляя необъяснимую неприязнь и презрение. — Ты потечешь, — спокойно повторяет Чимин, впервые став серьёзным, его лицо вытягивается, на месте пухлых щек проявляются острые скулы, а карие глаза принимают пивной оттенок, сверкнув обогнувшим радужку по кругу магическим блеском. — Через семь дней, когда с запада подуют первые ветра. Луна сама сообщит тебе. В этот момент гром раздается где-то над их головами и сверкает яркая молния, озарив поселение мимолетным холодным светом. Тэхен замирает, огромными глазами уставившись на опустившего голову омегу. Пронизывающий ветер мощным потоком скользит меж деревьев, сбивая их с ног, становится еще темнее и первые капли дождя падают на землю. Ким чувствует ударившуюся о щеку воду, стирает ее дрожащими пальцами, взгляда так и не отрывая от Чимина, что, казалось, вздохнул, понуро дернув плечами, и вновь поднял на него голову, принимая свой обычный вид. Он улыбается одними губами, глаза щурит и делает шаг в сторону Тэхена, хватая его за руку. — Пойдем обратно, Тэхен-и. Сегодня погулять уже не получится, — ласково тянет он, намереваясь уйти из сада, но Кима и с места сдвинуть не получается. — Ты видишь будущее... — полушепотом в явном потрясении хрипит он, неверяще уставившись на вновь вздохнувшего Чимина. — Нет, всего лишь балуюсь. Сказочки тебе рассказываю, а ты и веришь, — улыбается омега и поскорее утаскивает Тэхена из сада, не давая больше задавать никаких вопросов, всю дорогу до его дома неся какой-то бред про варенье из яблок и пирог, который можно испечь всего за полчаса, даже рецепт его по памяти нащебетал. Чонгук встречает их как раз на подходе к дому, улыбается, завидев омег, и, попрощавшись с тут же убежавшим Чимином, заводит мужа в дом, легонько похлопав по спине. Как только дверь за ними закрылась, начался ливень, открывший сезон дождей в этом году.