Глаза цвета лунного камня

«Война в сердце твоем»

Чонгука разрывает ярость, такая лютая, что жгучий жар, распаляющийся во внутренностях, наоборот, холодит их, покрывает толстым ледовым налетом, морозит и крошит легко поддающиеся расколам куски льда, в которые превратились все его мысли. Мозг отказывался нормально соображать, плавился и одновременно немел от озноба, глаза налились кровью и клыки зудели на столько, что он готов был вонзить их в первого попавшегося и дернуть со всей силы так, чтобы, оставив их в ненавистной плоти противника, вырвать с корнем, избавив и себя от мучений. Его главный враг, тот, кого он ненавидел больше всего на этом свете, тот, кто являлся к нему в худших кошмарах, угрожая отнять все, что Гук имел, стоял сейчас напротив, щетинился и скалил пасть, даже при дневном свете умудряясь сверкать нездоровым блеском гетерохромных глаз. Бурый волк, медленно перебирая лапами, шел на центр поляны, всем своим нутром источая величие и власть, пытался подавить окружающих тяжелым феромоном и несдержанно рычал, что, казалось, желтоватая пена постепенно скапливалась в уголках его острозубой пасти. Откуда-то доносился скулеж, — Чон не мог понять, с какой конкретно стороны, — откуда-то рык, запах страха и нежелания поддаваться заполонили пространство, а в воздухе повисло тяжелое напряжение, вызванное одним лишь феромоном Западного вожака. Но и Чонгук не так прост, его простой аурой не подавить, он не тростинка какая, чтобы его перегнули, разломали на двое и выбросили. Он сам себе пытается внушить, сам себе говорит, что ни капли не боится Мина, тот не оказывает на него никакого влияния и абсолютно никаких эмоций не вызывает, кроме гнева за посягательство на территорию, его территорию, на которой он теперь главный, он теперь вожак. За ним пошло целых две сильные армии, он сам лично вытренировал их, выдрессировал, чуть ли не щенками взяв под свое крыло командира, он вселил в них боевой дух и научил биться до последнего вздоха, и сейчас их судьбы в его руках. Выходя на центр поля, будущего места кровавой стычки, он спиной ощущает восхищенные взгляды своих волков, что смиренно ждут, когда уже дадут разрешение на схватку, фырчат и лапами месят сырую землю. Без приказа нельзя, иначе вероятность откинуть здесь лапы возрастает в разы. Вожаки же медлят, поравнявшись, тут же принимаются осторожно обходить друг друга, нарезая небольшой круг, хвосты высоко задирают, демонстрируя свою полную готовность к бою, пока уши, наоборот, к головам прижимают и скалятся, утробно рыча друг на друга. Принюхиваются. Терять солдат обоим сейчас невыгодно и опасно, пускать целые армии на расправу друг другу изначально было глупой затеей, жалким блефом и демонстрацией своих сил. Ни Чонгук, ни Юнги не могут рисковать солдатами на прихоть себе, братство слишком сильно в пределах одной стаи, оба будут стремиться сохранить как можно больше жизней, сейчас выходя на негласный равный поединок вожаков, который точно покажет сильнейшего. Одолевший врага в честной схватке выйдет из нее хозяином всего леса, и только от них сейчас зависит исход этой бойни. Война принесет слишком много разрушений и определенно затянется, если не перерезать ее на корню, прямо сейчас, именно этим способом.

***

— Что ты увидел, Чимин? — Тэхен хватает друга за грудки и от нервов трясет в воздухе, заглядывая в его опустевшие мерклые глаза словно обезумевший. — Не молчи же, что тебе показал твой дар?! Чимин только мелко мотает головой в стороны, продолжая безжизненно глядеть перед собой в никуда, и лишь губами дрожащими шевелит, от коих вся кровь отхлынула и те побледнели, напоминая собой полотно пергамента. Ким на его щеки ладоши кладет и на себя посмотреть заставляет, нетерпеливо ждет его ответа и сопит громко, паникуя с каждой секундой молчания все больше. Омега понимает, что, озвучив напугавшие даже его видения, только хуже сделает, поэтому, накрыв ладони Тэхена своими, натягивает на лицо вымученную улыбку и наконец заглядывает в его полные надежды и одновременно отчаяния селенитовые глаза. — Лунные камни наконец встретились, спустя долгие годы разлуки, но, вопреки положенному созиданию, понесут за собой разрушение, — шепотом выдыхает он и осторожно убирает со своих щек руки ничего не понявшего Тэхена, пытается вновь потянуть его обратно в дом. — Ложись, Тэхен-а, тебе нельзя волноваться, — упрямее тянет на себя за обе руки, когда тот не двигается. — Я увидел намерения Юнги и увидел будущее, что произойдет, если он не получит свое. Всяк соперник его будет повержен, пока душа не найдет покоя в чистой как вода душе. Он давно искал ее, — он сам на секунду задумывается о значении собственных слов и хмурится, кажется, догадываясь, о чем ему шепчет подсознание. — Я… я сам отправлюсь за Чонгуком, хорошо? Я знаю, что нужно Западу и поверь мне, смогу это дать. Ты только ложись обратно, прошу тебя. — И ты туда же?! — взрывается Тэхен и с силой выдергивает свои руки, взмахнув ими в воздухе, из-за чего свободная рубаха взметнулась и пепельные пряди на макушке подпрыгнули. — Что ты там знаешь, выкладывай! И мы идем вместе, раз ты тоже решил пойти на войну! Кима шатает, и, чтобы все же держать равновесие, он облокачивается о дверной косяк, прикладывая все силы, чтобы унять дрожь в ногах. Чимин на это лишь цокает и закатывает глаза, устав бороться с упрямством друга. — Тэхен, не дури. Куда ты в таком состоянии пойдешь? — Уж поверь, дальше твоего! Чимину уже изрядно успела надоесть неподатливость друга, что ударить его хотелось и, как минимум, вырубить. Он даже, несмотря на натянувшиеся словно тетива нервы, успел восхититься терпением Чонгука, что сутки напролет боролся с этим несносным характером и умудрился его обуздать. Тэхен, казалось, не слушал и не слышал ни одного его слова, до последнего стоя на своем, но и его, оставленного в одиночестве, повязанного в период течки истинным альфой, можно было понять. Омега сейчас сам не свой, за него в большей степени говорят инстинкты, гормоны бушуют и в целом движет слабая сущность, дремавшая долгие годы, желая найти покой, который видела теперь только в своей паре, за которую боялась и которую любила. Чимин уверен на все сто, что чувства, испытываемые Тэхеном к своему мужу, далеко не просты, это не обычная родственная забота или дружеская солидарность, и тем более не просто порывы инстинктов. Тэхен влюблен, влюблен настолько, что жить не может без своего альфы, но сам пока этого не осознал до конца, как и всей глупости своих порывов на поле боя. Чимин понимает, что натурально зол на друга, тянущего его время, но еще больше на себя, потому что никак не мог придумать, как же его оставить в доме. — Ты сейчас настолько слаб, что стоять не можешь, — сводит брови к переносице он, колючим взглядом вцепившись в почти согнувшегося пополам Кима, что умоляюще на него уставился в ответ, пока его волосы внезапно взметнулись из-за скользнувшего в дом потока ветра, а лицо осветил дневной свет. — Думаешь, кто-то потащит тебя на своем горбу на Запад? — Я, — донеслось со стороны крыльца, прежде чем Тэхен успел парировать, и оба омеги одновременно уставились на стоящего на входе, облокотившись о распахнутую дверь, Намджуна. — Сам ты все равно не доберешься, так что прыгай ко мне на спину. Чонгука нужно остановить.

***

Два волка сцепляются в схватке, с первого удара целясь друг другу в глотки, норовя разорвать. Чонгук чувствует, что по массе оказывается крупнее Западного, отмечает это свое преимущество в судорожно работающем мозгу, где вихрем проносятся миллион мыслей и одновременно ничего нет, пустота и противный оглушающий звон в ушах. Он не слышит рева Юнги, подвываний и рыка со стороны солдат, наблюдающих представление, шума леса и ветра тем более. Перед глазами лишь сияющие разным блеском по-лисьи прищуренные глаза и демоны, блуждающие на дне узких черных зрачков, в ушах помимо звона будто бы отдаленные вопли этих самых демонов, что поглотили немало сильных воинов, а в нос забивается до омерзения противный запах железа и табака. Волки ненавидят это сочетание, оно необоснованно пугает даже простым своим существованием, напоминая собой сильнейший яд, и Юнги этим пользуется, выпуская свой редчайший феромон, намереваясь будто бы задушить им противника. От удара тела о тело их раскидывает в разные стороны, но они моментально поднимаются и идут на новый круг, злобно щелкая пастями. Чонгук видит кровь на зубах Мина, горящую в тон его правому глазу, тому, что прорезает уродливый шрам на полморды, понимает, что принадлежит она ему, и всю свою силу в кулак собирает для новой атаки. Он ни за что не проиграет Юнги, не посмеет даже в мыслях допустить поражение, слишком многое поставлено на кон, чтобы просто так его терять. Он обязан отыграться, поэтому прыгает первым, вцепившись в чужую шею. Юнги, хоть и немногим, меньше него и старше, явно проворнее и хитрее, наученный игрой на выживание, за которой провел все минувшие годы, вскарабкиваясь на трон вожака. Как бы силен ни был Чонгук, его опыта и навыков не хватает, чтобы в честном бою одолеть бурого. Это не Намджун, на которого нужно идти на таран, и не свои солдаты, предугадать действия которых можно по тому, что тактики ведение боя у них одни и те же. Даже Хосок хен не смог устоять против этого монстра, поэтому Чон судорожно пытался воскресить в памяти лучшие приемы, точно способные одолеть врага. Юнги нападает в ответ, оттолкнувшись от земли, что рассыпается в стороны клочьями, но дотянуться до чонгуковой глотки не успевает: тот, в силу большей массы, отталкивает его в сторону плечом и, не теряя времени, прыгает на оказавшегося на земле волка, намереваясь прижать лапой. Мин уворачивается, рычит и, избежав исхода быть придушенным когтистой конечностью, выбирается из капкана чужих лап, извернувшись и поднявшись на свои. Он ударяет по земле снова, брызнув Гуку в глаза грязью, на секунду его ослепив, пользуется ею и снова прыгает, целясь в холку, но промазывает и оказывается вцепившимся в ухо черного волка. Чонгук взвывает и мотает головой, буквально оторвав от своего слабого места противника, скидывает его и все же наваливается сверху, когда тот оказывается лежащим на спине, принявшись когтями рвать уязвимое брюхо и грудину. Юнги ревет под ним, пытаясь выбраться, пастью щелкает, в попытках дорваться до маячащей перед глазами глотки, и лает по-собачьи, брыкаясь в стороны. Пока не замирает, заметив блестящее кольцо с селенитом, весящее на шнурке на шее альфы. Он нездорово скалится, позволив Чонгуку ударить себя по щеке лапой, кажется, поцарапав ее, и демонстративно откинул голову в сторону, подчиняясь инерции удара, будто бы оголяя перед врагом шею. На самом же деле показывая, что точно такое же кольцо висит и на нем, затерявшись среди густого темно-коричневого цвета. Кольцо Чон Хосока, завоеванное в схватке с ним. Намерившийся вцепиться в чужую глотку Чонгук так и замирает с распахнутой пастью, из которой капает слюна, окрашенная в темно-красный. Кровь, что до этого пульсировала в жилах, громко и больно стуча по вискам, вдруг вся отхлынула, опустошив голову из-за увиденного, глаза заволокла пелена, и в этом густом белом тумане травмированное сознание нарисовало образ брата. Чонгук замер, оглушенный собственным сердечным биением, сорвавшимся на стремительно набирающие скорость удары, и, широко распахнув горящие янтарным глаза, где судорожно то сжимаются, то разжимаются зрачки, уставился сначала на залитый кровью перстень, а затем на хищно скалящегося Юнги.

***

— Хосок умер не по вине Гука, далеко нет, — на ходу рассказывал Чимин, пока они бежали к главным воротам. Сидящий на спине Намджуна Тэхен внимательно его слушал, вцепившись в серую холку волка, и хмурил брови, напрягая все силы, чтобы оставаться в сознании. — Юнги намеревался развязать войну уже тогда, четыре года назад, и, именно благодаря Чонгуку, незапланированно ушедшему в Западный лес, ее удалось предотвратить. Ценой жизни Хосока. Если бы он не столкнулся с Минами, нас бы уже и не было, потому что в то время армия поселения была далека от сегодняшней, буквально слепленной Чонгуком, вожак Чон ею не занимался, как и укреплением отношений между волками. Все наладил Чонгук, оставшийся, фактически, главным, после смерти брата, и мы не можем потерять и его. Чимин, растянув указательными пальцами уголки рта, на бегу свистит дозорным, оставленным караулить главные ворота, на что те отзываются и разводят тяжелые ставни, открывая им дорогу в ставший практически черным, несмотря на светлое время суток, лес. Деревья беспокойно шелестели листьями, из-за дикого ветра, блуждающего меж ними, отовсюду доносились крики и хлопки крыльев птиц, а мелкая живность в панике трещала и стрекотала. Сама природа чувствовала неладное, волновалась и готовилась плакать, нагоняя свинцовые тучи на Запад. — Юнги знает, что Чонгук все еще чувствует вину за то, чего не делал, — продолжает Чимин, на ходу ослабляя оставшиеся завязки на рубахе, стягивает ее и скидывает ботинки. — И он гнусно воспользуется своим козырем. Черт, я должен был увидеть это раньше и предупредить Чонгука! Он рычит на самого себя и прыгает вперед, оборачиваясь в светло-коричневого волка, стараясь бежать достаточно быстро, чтобы поспевать за широкими прыжками Намджуна. Тэхен плотнее сжимает колени по бокам своего перевозчика и припадает к его спине грудью и щекой, чтобы не свалиться. Холодный ветер развивает его волосы и заставляет слезиться глаза, из-за чего омега жмурится, но упрямо сцепляет кулаки на удивительно приятном, но все равно отталкивающе для него пахнущем мехе. Он улавливает нотки дубового мха, скрестившегося с можжевельником, вспоминает о Джине и мысленно позволяет себе немного порадоваться, чтобы отвлечься от тревожных мыслей. Метка на шее нещадно жжется, а сердце готово разорваться от боли за своего альфу, потому что судьба так жестоко и несправедливо с ним обошлась, сделав его еще и виноватым во всей этой истории. Его злость берет на старого вожака, допустившего подобное, на его бездействие и на сам факт того, что в восемнадцать Чонгук уже руководил целой стаей, никому не показывая свои слабости и проблемы. Тэхен обещает себе, что, если они выживут, а выживут они обязательно, он обязательно изменит нынешнее положение и станет для нового вожака действительной опорой и поддержкой, разделяя с ним абсолютно все трудности. После того как выпорет его за то, что не прислушивается. Сердце, зажатое в тиски животного страха, судорожно трепыхалось в слабом теле, волк скулил и тявкал, не в силах даже уйти на покой, а все мысли путались, пока он буквально считал минуты до встречи с Чонгуком.

***

— Я так не могу, — Джин вскакивает из-за стола, тут же ударив по нему ладонями, и, игнорируя пришедшего на шум старика Мина, направляется к выходу. — Советник, я чую, что там творится что-то неладное, — указывает в сторону окна. — Мне нужно к Намджуну. Они прибыли под утро в Западное поселение, столкнувшись по пути с идущей армией волков. Джин уже тогда хотел повернуть обратно, потому что на душе было неспокойно, но старый волк не позволил и, вновь нарычав и пожурив его, увел к конечному пункту их путешествия. Так он и провел последние несколько часов будучи запертым в доме давшего слово сберечь его от любой напасти советника. — Куда же тебе на войну, личинка, — кряхтит тот, кутаясь в свое неизменное кимоно. — Омегам там не место. Твой женишок, будь он неладен, сам все решит и заберет тебя, когда положение утихомирится. Сиди здесь и жди. Старый волк снова кряхтит, направляясь к шкафчику с посудой в углу комнаты, выуживает оттуда две чарки и заливает в них из принесенного чайника какой-то отвар из трав и кореньев, противно пахнущий и дымящийся. — Советник Мин, у меня сердце не на месте, понимаете? — Джин демонстративно хватается за рубаху на груди и оттягивает, из-за чего полы коричневой жилетки, надетой поверх, красиво взмахиваются, пока страдальческое выражение искажает красивое лицо омеги. — Его ведь не обманешь. Оно чует беду, чует опасность. Прошу вас, позвольте мне уйти. — Я дал слово, Джин, — мотает головой Мин, усаживаясь за стол, напротив места, где только что сидел младший. — И я его не нарушу. Моя задача — оберегать и защищать тебя, пока твой альфа не пришел за тобой. Таков уговор. Или мне следует объяснить тебе, личинке, что значит сделка среди волков? Ким отрицательно мотает головой, сморщив губы, по большей степени, чтобы не улыбаться так некстати после небрежно кинутого «Твой альфа», морщится, приводя себя в чувство и снова мотает головой, теперь уже отказываясь от предложенного стариком пойла. Тот пожимает плечами и подвигает вторую чарку ближе к себе, тут же переливая из нее зеленоватую жидкость в свою, после того как в два глотка осушил ее. С Джином он не церемонился, не пытался казаться приторно вежливым и мягким, обнажая свою настоящую сущность. С омегой обращались как с товаром, оставленным на бережное хранение за высокую плату, на деле же отправленным на пыльную полку, слезть с которой он незаметно не мог. Но Сокджин не был бы собой, если бы беспрекословно слушался всего, что ему говорят. — Сколько он вам заплатил? — серьезно спрашивает он, сжав руки, вытянувшиеся по швам, в кулаки. — Я его пара и имею право обнулить сделку и вернуть оплату. — Поздно. Она уже вступила в силу, — советник деланно сюрпает, занятый разглядыванием травинок, попавших в чарку, и шумно глотает, высказывая свое равнодушие. — Денег я тебе не верну. — Гнусный старик, — себе под нос хрипит омега, скаля клычки, но все равно продолжает упрямо стоять на своем. — Тем не менее, я все еще могу аннулировать данное Вами слово. Вы все равно не сможете держать меня здесь, если Намджун погибнет. В образовавшейся тишине отчетливо слышится шум ветра, гуляющего в небе, завывание деревьев и хлопки крыльев улетающих прочь птиц, чьи опасливые крики разносятся по округе. Омега продолжает хмуриться, прожигая старика прищуром глубоких синих глаз, где на самом дне расширившихся зрачков разгораются огоньки бунтарства и недовольства. Волк в нем скулит и воет, никак не найдя себе места, шкребет когтями внутренности и буквально разрывается от переполнивших сердце переживаний. Так плохо и страшно ему давно не было, даже когда он кое-как вытащил раненного Намджуна с того света. Тогда он знал, что любыми способами спасет его, верил и молился, потому что видел перед собой, мог прикоснуться и помочь. А сейчас омега и понятия не имеет, где его любимый, что с ним происходит и как он себя чувствует. Точнее, то, что Намджуну плохо, он ощущал сполна, но положению это никак не способствовало, наоборот, только больше взвинчивало нервы. — А что, ты сможешь что-то сделать, если явишься к сражающимся альфам? — наконец подает голос Мин, удосужившись взглянуть на дошедшего до выхода парня. — Думаешь, он не погибнет, если ты будешь рядом? — Однажды я уже спас ему жизнь, — серьезно цедит омега, скидывая с плеч мешающую жилетку и развязывает манжеты. — Уж и в этот раз как-нибудь спонадоблюсь, раз сердце рвется к нему.

***

Юнги прекрасно знал о главной слабости своего противника. Братство среди волков сильно и непоколебимо, а если оно еще и кровное, то становится не только мощнейшим оружием, но и главной слабостью. Братья готовы жизнь отдать друг за друга, до последнего бороться и защищать, братья готовы на все, лишь бы сберечь родное. Именно благодаря этому Мин когда-то и смог победить сильнейшего волка Северного Леса, старшего сына вожака, благодаря угрозам и блефу, подловив его на слабости. Юнги помнит тот день во всех подробностях, будто не четыре года прошло, а всего сутки. Помнит, как дозорные доложили ему о рыскающем на их территории наследнике вожака, как собрал лучших солдат и помчался к нему за расправой. Юнги тогда только вступил на трон главы Запада, сам был молод и недостаточно опытен, но лисья хитрость и волчье бесстрашие уже тогда руководили его душой. Он давно мечтал о схватке с Чон Хосоком и, по правде говоря, даже был взволнован и полон решимости расквитаться с ним.

4 года назад

Завидев приближающуюся свору волков Хосок замирает и незамедлительно обращается в человека, высоко поднимая руки, механически сгибая и разгибая длинные худые пальцы. Он знал, что рано или поздно наткнется на хозяев чужой территории, нарушив испокон веков идущий запрет не выходить за пределы своих границ. Он бы и не вышел, если бы не взбунтовавший Чонгук, унесшийся прочь в сторону Запада. Альфа волновался за брата, винил себя, что не смог его остановить, злился на отца из-за его глупой затеи и серьезно нервничал, потому что никак не мог его найти уже второй час. — Я не планировал ничего делать! — громко произносит он замершим на пригорке напротив бурым волкам, даже помахав им рукой. — Просто потерял кое-что и пришел забрать. Как только найду, тут же покину ваши владения. Можете быть спокойны. Один из волков, стоящий во главе образовавшегося косяка, спрыгивает к нему и опасливо приближается, сверкая редкими в природе гетерохромными глазами, порыкивает утробно и скалит острозубую пасть. Хосок его не боится, наоборот, скалится в ответ, узнав в нем своего давнего соперника. Он хмурится, выпуская предупреждающий феромон, пытаясь перекрыть горечь чужого, и осторожно делает шаг назад, босыми ступнями ощущая холод и сырость земли. — Я же сказал, я всего лишь пришел, чтобы забрать свое, — его пожелтевшие глаза стреляют по сторонам, оглядывая приходящих волков, что поочередно спрыгивают с пригорка, сверкая рубинами в глазах, и, медленно перебирая лапами, окружают его. — Юнги, сейчас явно не время для схваток. Прекращай эти игры и позволь уйти с миром. Мин Юнги скалится и рычит враждебно, и другие волки, будто по цепочке, подхватывают его настрой, напрягают лапы и сходятся все ближе, готовясь нападать. Западный вожак смотрит прямиком в глаза человеку, его морда искажается, а в глазах пляшет нездоровый блеск. Хосок лишь фырчит на это, смахнув со лба длинную мешающую челку, голову в стороны наклоняет, разминая шею, и продолжает безрезультатно добиваться переговоров: — Толпой на одного? Серьезно? Ребята, по-моему, вы что-то попутали, — он откидывает голову назад, потому что челка все равно мешает, а руки так и подняты, не имея возможности ее убрать. Из-за последнего жеста шнурок с кольцом на шее, заботливо повязанный Чимином перед их выходом, взметается и селенит переливается в солнечном свете, заливающем полянку, привлекая внимание бурого волка. — Ну, не буду тянуть кота за яйца. Я потерял здесь братца. Не видели случаем? Малой такой, — показывает ладонью примерный уровень роста Чонгука, — на меня смахивает. Говорю же, как только отыщу, вернусь к себе. И мы будем на нашей земле, а вы, — он невольно поморщился, — на вашей. Хорошо? Ответом ему послужило кряхтение вожака, что, опустив голову, беззвучно смеется, вызывая удивление на лице Северного. Чон непонимающе устремляет взгляд на волка, на месте которого спустя минуту возникает сам Юнги, и делает шаг назад, насторожившись, потому что тот идет навстречу, так же смеясь, теперь уже более громко и отчетливо. Мин демонстративно закидывает голову назад, обнажая острые клыки, феромон свой источает сильнее, и щурит глаза, видимо, не привыкшие к яркому свету. — Сложно приходится, когда не можешь вернуть то, что принадлежит тебе, не так ли, Хосок? — едко выплевывает он, из-за чего альфу буквально перекашивает от моментального осознания того, что он имеет в виду. — Вместо пустого трепа, лучше скажи мне, как там поживает… Чимин? Кажется, так вы его окрестили, — Мин морщится, подходя вплотную. Он ниже на полголовы, из-за чего кольцо, висящее на шее Чона, оказывается как раз на уровне его глаз. — Слышал, ты оклеймил его, — поддевает шнурок, натягивая его на себя, но Хосок не дает, перехватив его ладонь, и скалится за откровенное посягательство. — Как-то неправильно получилось, знаешь ли. Они давно соперничали за этого омегу, многие их стычки происходили как раз-таки по этой причине, и практически из всех Хосок выходил победителем. Юнги чуть ли не с самого детства положил глаз на Чимина, никак не оставлял попыток обратить его внимание на себя или даже выкрасть, но тот лишь воротил нос и прятался за тем, кого любил всем сердцем, кого выбрал, сделав окончательным победителем в многолетней вражде, и кому покорно отдался. Чимин выбрал Хосока, и Юнги никак не мог с этим смириться. — Не смей приплетать сюда моего истинного, — низко цедит Чон, принимая суровый вид и неконтролируемо пуская в голос нотки рычания. — Твоего? — усмехается Западный и с силой дергает руку, вырывая из хватки, только чтобы схватить альфу в ответ за загривок и резко потянуть вниз, заставляя взгляды столкнуться на одном уровне. — Не думаешь ли ты, что совершил ошибку? Он мой, всегда был моим, — сверкает глазами, щелкая увеличившимися клыками. — И я верну его себе. Подчиню и его, и всю твою территорию. И так уж совпало, что главная проблема на пути к моей власти сама пришла ко мне в руки. Волки, что до этого стояли с открытыми пастями, капая слюной на землю, одновременно делают шаг внутрь, смыкая круг сильнее. Хосок отчетливо слышит, как кровь прибоями бурлит в его ушах, и сердце бешено стучит, чувствуя явную опасность — Ты сумасшедший, — хрипит он, пытаясь освободиться, но крепкая хватка не дает. — Немедленно прекрати этот цирк и отпусти нас. У тебя все равно не выйдет одолеть меня. В противном случае мощи твоих солдат не хватит, чтобы завоевать Север, — скалится, напирая в ответ, выпрямляется против боли и рычит. — Да и мой омега, как ты уже слышал, носит мою метку. Спешу сообщить, что в ближайшем будущем мы планируем свадьбу. Я бы и тебя пригласил, как того, кто всю жизнь пытается урвать чужой кусок, но увы, отбросам на Севере не место, — выплевывает весь яд с наслаждением и явным превосходством. — Так что будь добр, скажи, не видел ли ты моего брата? Мы как можно скорее уйдем с этой помойки. Хосок откровенно ненавидел этого волка, чуть ли не с младенчества прицепившегося к его Чимину. Он знал, что зависть и обида на судьбу за несправедливость движили им, пытался понять его намерения и планы, но простить или оправдать никак не мог, потому что Чимин из-за него жил в постоянном страхе, нападки на Северные территории становились учащающимся явлением, а опасность грядущей войны нависала все больше. Хосок честно мечтал о мире, но ситуация все обострялась и обострялась, а, учитывая сегодняшний конфликт, теперь достигла точки невозврата. — Как ты смеешь унижать меня подобным образом? — рычит Юнги, из-за чего оба его глаза наливаются кровью. — Думаешь, раз родился в семье вожака, то владеешь вседозволенностью? — Именно, — высокомерно перебивает, тоже скаля клыки. Равнять своего соперника с землей ему слишком нравилось, приносило удовольствие, хоть он и знал о последствиях, отказать себе в этой жестокой шалости не мог. Юнги замолкает на секунду, сжав челюсти так, что слышится скрежет зубов, чтобы в следующую так же надменно вскинуть голову и негромко прохрипеть, одними словами выбивая до этого нерушимо твердую почву из-под ног Чона: — Как бы тебе сообщить, что ваш вожак теперь имеет всего одного наследника? Ты ищешь своего братца? Что ж, я видел его. Жаль, что ты его увидеть больше не сможешь. Хосок будто всего воздуха разом лишается, заслышав его заявление, расширившиеся на миг глаза в неверии щурит и напрягается всем телом, моментально теряя терпение и выдержку. Какой-то частью сознания он понимает, что Юнги может откровенно блефовать, здравый смысл пытается привести своего хозяина в норму и потребовать доказательств, потому что верить просто на слова врагу нельзя, но сердце больно щемит и волк, привязанный к самому близкому человеку, вырывается наружу, даже сам не понимая как. — Что ты сказал? — Мои волки убили его, — выплевывает с наслаждением, видя, как ломает от этих слов Северного. Хосока ослепляет ярость, прежде чем вообще он успевает все обдумать, такая лютая, что он себя не контролирует и с рыком набрасывается на явно добивавшегося этого Юнги. Мин обращается вслед за ним, позволяя повалить себя на землю, рычит своим волкам, приказывая нападать, и откровенно довольствуется ситуацией, пока не чувствует острую боль, пронзившую правый глаз. Хосок в порыве злости с силой ударяя его по морде когтистой лапой, заставляя темную кровь брызнуть во все стороны, а глаз на время лишиться зрения. Он все рвался перегрызть глотку своему самому ненавистному сопернику, намереваясь завершить их вражду здесь и сейчас, но силы изначально оказались неравны. В тот день Вожак Чон и вправду лишился одного из наследников: старший погиб от лап Западных волков. От лап Мин Юнги.

***

В какой момент поляна, где состязались только два сильнейших волка, превратилась в кровавое побоище — никто не знал. Схватка началась спонтанно, волки одновременно ринулись друг на друга с противоположных сторон, когда вожаки замерли на мгновение, а потом западный начал побеждать, перехватив бразды правления в свои руки. Яростный рык и оглушительный рев доносились со всех сторон, запахи феромонов стремительно смешивались с запахом свежей крови и плоти, отовсюду доносились крики, визги и лай, превращая эту часть Леса в настоящий ад. Чонгук сквозь противный писк в ушах слышал все это, с ужасом осознавая, что заставлявшие застыть кровь кошмары, преследовавшие его на протяжении последний четырех лет, теперь становятся явью. Он искренне желает это прекратить и уберечь своих солдат от жестокой расправы, но не может, потому что все силы пускает на то, чтобы выстоять против будто бы почерпнувшего их откуда-то Юнги. Западный поднимается с земли и нападает с неизведанной доселе злобой и свирепостью, дерет и рвет чужую шкуру, кусает за морду и все целится в мощную шею, намереваясь растерзать глотку. Чонгук будто оказывается в том самом дне, будто заново его проживает. Перед глазами все те же картинки, в голове все тот же шум, а в сердце та же наводящая ужас тревога. Тогда, четыре года назад, он своими глазами увидел, как погибает его брат, примчавшись на крики и рев. Хосок заметил его, стоящего на пригорке, пока был прижат широкой лапой Юнги к земле, весь истерзанный и окровавленный, взвыл, приказывая бежать, и, собрав последние силы, попытался дать отпор противнику. Менее покалеченный Мин конечно же не дал себя одолеть, с превеликим удовольствием вонзая клыки в глотку проскулившего в предсмертной судороге альфы и лишая его жизни. Чонгук тогда замер, в миг лишившись всего, чем дорожил, лишившись брата, родного человека, лишившись здравого смысла и, кажется, рассудка. Он не помнит, что было потом, не помнит, как помчался вслед уходящим волкам, как в одиночку ввязался в смертельную потасовку с ними, как в порыве неконтролируемой ярости рвал и метал, также впиваясь в глотки бурым волкам. Хосок, тоже будучи одним, умудрился потрепать их хорошенько, так что добить гнусных шакалов молодому крепкому альфе не составило огромного труда. Очнулся Чонгук, лишь находясь посреди мертвых тел, отомстив за брата, не дорвавшись лишь до главного врага. Юнги тогда стоял позади всех, плотно сомкнув челюсти, будто держа в пасти что-то, и, как только Чон собрался напасть на него, скользнул в сторону своего поселения и пропал среди деревьев. Как бы Чонгук не хотел помчаться за ним, какие-то крупицы здравого смысла подсказывали ему, что на чужой территории он один не справится, если столкнется с подмогой, поэтому он стремительно понесся к на тот момент уже бездыханному брату. Что было дальше Гук не помнит абсолютно, кроме того, что оказался оглушенным собственным воем от вида мертвого брата и ослепленным горькими слезами, пока прижимал черного волка к своей груди, зарывшись лицом в окровавленную шею. Сейчас ему думается, что лучше бы он тогда все же расквитался с Юнги, раз и навсегда покончив с этой враждой, но эти мысли тут же сметаются внезапно возникшим в голове образом Тэхена. Если бы он тогда все же нагнал Мина, то определенно бы умер, никогда так и не встретившись со своим омегой, не заключив с ним брак и не присвоив бы себе. Он бы не познал бы того счастья, что обрел после болезненной потери, никогда бы не узнал, что значит любить кого-то всем сердцем и душой, так и не понял бы всей прелести отношений и самого значения слова «Семья». Мысли о своем омеге, что остался в его доме, наверняка давая сил и энергии их ребенку, придают сил и ему самому. Он напрягает лапы, чувствуя наконец опору под ногами, и дает терзающему его волку отпор, параллельно отмахиваясь от нападающих со спины Западных, что дерут его шкуру и пускают наружу кровь. Схватка между ними принимает ожесточенные обороты, став определенно схваткой насмерть.

***

— Джуни, прошу тебя, скорее, — сипит Тэхен, крепче цепляясь за жесткую шерсть на холке волка. — Прошу тебя… Его сознание плывет, пока метка нещадно жжется и болит. След зубов горит по всему своему очертанию, будто выжигаемый огнем, кровь приливает к тому месту, и голова кружится, пока волк внутри оглушительно воет, силясь вырваться наружу. Они бежали так быстро, как могли, в рекордно короткие сроки преодолев половину леса, но под конец Намджун начал выдыхаться, грузно дыша и временами спотыкаясь, но несмотря на это все равно продолжая выкладываться на полную. Тэхен только сейчас замечает огромное мокрое пятно на его шее, как раз там, где располагался уродливый шрам, видит, что и Чимин уже бежит из последних сил, пытается их подбодрить, но и сам еле держится в сознании. Одно его хоть немного успокаивает, но и вселяет только больше тревоги одновременно — они уже слышат звуки бойни, вой и крики, что означает, что они близко. Когда волчье лаянье и рев становятся настолько громкими, что казалось, что находятся они прямо за этими деревьями впереди, Тэхен не выдерживает и, собрав все остатки своих сил в кулак, отталкивает от спины Намджуна, подаваясь вперед, на ходу обращается и бежит волком на крики. В кровь приливает адреналин, в голову бьет осознание, что сейчас он увидит своего альфу, мысли путаются и перебиваются мольбами о том, чтобы увидеть его живым, успеть, спасти, и все это вкупе не дает ему останавливаться, притупляя жгучую боль во всем теле. Поле встречает его кровавой расправой, волки без разбору дерутся друг с другом, на живую отрывая куски плоти и ломая конечности. На окраинах стоят лучники, замурованные в доспехи, на расстоянии помогают своим, но и до них добирается враг и устраняет один за одним. Вой и стоны доносятся ото всюду, пока Тэхен бежит в самый эпицентр бойни, судорожно оглядываясь по сторонам. Солдат множество, все они ранены и озлоблены, а их феромоны пахнут страхом и гневом. Киму больно смотреть на все это, страшно и тревожно. Паника набегает такая, что он готов остановиться посреди этого смертного алтаря и завыть или разрыдаться от боли. И лишь соображения о том, что такими темпами он сам скорее помрет, заставляют его двигаться дальше. Пару раз на него пытаются напасть, но он уворачивается или его спину прикрывают Северные солдаты, узнав в нем пару своего вожака. Местами встречаются и восточные, он узнает их и даже кому-то помогает, рыком переводя внимание противников на себя, чем Серые волки пользуются и добивают их. Земля под ногами стремительно пропитывается кровью, что набегает лужами, от зрелища Тэхена воротит, натурально бросая в ужас, и он осознает, от чего его пытался оградить Чонгук все это время. Его пытались защитить и уберечь, и он только сейчас понимает, на сколько оправданы были страхи мужа. Он хочет найти его как можно скорее, забрать отсюда, прекратить эту бойню. Он столько всего хочет ему высказать, пожурить и поблагодарить, что сердце готово выпрыгнуть, на столько часто оно бьется. Ему жизненно необходимо увидеть сейчас Чонгука, потому что он буквально нутром ощущает, что нужен ему сейчас, на собственном теле будто чувствует боль альфы, задыхается от этого и скулит, мечась во все стороны, но никак не найдя его. Феромоны смешались настолько сильно, что, даже будучи меченным альфой, чей запах он должен теперь улавливать в десятки раз четче и ярче остальных, он не может сориентироваться и найти его. Метка жглась все сильнее, а сердце сжималось так, что готово было уже рухнуть вниз от собственной тяжести или взорваться от давления, разлетевшись на миллионы окровавленных кусочков. Тэхен внезапно осознает, что может не успеть, поэтому со всех ног бежит к месту наибольшего скопления волков, полагая, что самое сердце схватки как раз-таки там. Он понимает, что не ошибся, когда, с превеликим трудом пробирается через буквально стену из солдат, пару раз даже оказавшись оттолкнутым и поваленным оземь. Его задевают чьи-то когти, больно полоснув по боку, ударяют по морде и бесчисленное количество раз пытаются напасть сверху, но он игнорирует все это, петляя между волками, замерев лишь тогда, когда оказывается на середине поляны как раз в тот момент, когда бурый волк ловким движением скидывает с себя черного, что до этого плотно смыкал пасть на его загривке, из-за чего тот разрывается. Западный придавливает лапой Северного за шею к земле. Он утробно рычит и стремительно склоняется к потерявшему бдительность из-за удара Чону, впивается в его глотку и быстрым движением прокусывает ее, в считанные секунды лишая жизни.

***

В какой-то момент Чонгук стал осознавать, что силы стремительно начинают покидать его, тело не поддаваться, а сознание плыть. Он внезапно начал ощущать такой невозможный страх, какой не знал никогда, сердце стучало как ненормальное, болело и разрывалось от переживаний, глаза застилал туман, а из головы не выходил образ Тэхена. Тэхена, которому страшно. От этих мыслей место укуса на шее горело и болело, напоминая о себе поярче увечий от схватки с Мином. Чонгук никак не мог его одолеть, это злило и нервировало еще больше, пока тело прошибала студеная дрожь, от которой шерсть буквально вставала дыбом, пока уши закладывало от шума драки, доносящейся со всех сторон. Он долго не мог понять, в чем причина его состояния, потому что уже успел уверить себя в том, что обязательно выйдет победителем из поединка, отомстит за свою стаю и своих любимых, подчерпнув уверенность из мыслей о своем омеге, пока в какой-то момент не осознал, что чувствует и его самого. След от зубов Тэхена, красующийся на шее альфы, его сладкий феромон, проникший в саму кровь, его тревоги и страхи, все это образовало двустороннюю связь, метку. Чонгук и до этого слышал, что омеги метили свои пары аналогично им, но никогда и не задумывался, что подобное может произойти с ними. Хотя, именно чего-то подобного и следовало ожидать от его строптивого мужа. Отсюда и необъяснимая слабость в теле, отсюда и страхи перед опасностью. Чонгук оказался помеченным, присвоенным омегой, навсегда привязанным к нему. Эти мысли приносят больное удовольствие, из-за них хочется поскорее вернуться домой, прекратить этот кошмар наяву и оказаться в нежных объятиях мужа, успокаивать его и любить. Они и становятся причиной осечки и роковой ошибки Чонгука, оказавшегося поваленным на землю.

***

Тэхен вопит, не давая себе отчета в том, что делает, после того, как видит брызнувшую в стороны кровь, мчится со всех ног на врага, прыгает и отталкивает его от своего альфы, с рыком прикрывая его своей спиной. Он широко расставляет светло-серые лапы, голову низко к земле опускает в защитной позе и уши к ней прижимает, скаля острозубую пасть. Юнги на миг замирает, удивившись появлению самки на поле боя, и даже не успевает среагировать, когда Ким вновь прыгает на него и впивается в ухо, царапая когтями бока. Тэхен рычит оглушительно громко, так, как могут омеги, привлекая к себе внимание окружающих. Западные волки тут же подрываются к центру поляны, чтобы разорвать его, но Северные и Восточные преграждают им путь и втягивают в более ожесточенные схватки, пока сам Мин Юнги прыгает из стороны в сторону, лает и пытается отвязаться от дерзкого омеги. Получается это не сразу, Тэхен умудряется еще помучить истерзанного и раненного опасной схваткой волка, мстя ему за мужа, пока не оказывается отшвырнутым в его сторону. Юнги тяжело дышит через нос, из-за чего его ноздри, запачканные в собственной крови, вздуваются, а грудная клетка неестественно вздымается, расширяясь, пока он еле стоит на подрагивающих ногах, и, чтобы скрыть это, медленно идет ко вновь принявшему защитную позу омеге, намереваясь убить и его. Пока между ними с воплем не возникает третий волк, заставивший Западного замереть, широко распахнутыми глазами в неверии уставившись на чужака. Чимин бесстрашно встает между ним и Тэхеном, сверкая карими глазами, рычит тоже и поскуливает, параллельно пытаясь отдышаться. Время с этого момента для всех будто замирает. — Чонгук! — забыв обо всем, Тэхен обращается и со всех ног бежит к лежащему без движения альфе. — Чонгук, очнись! Он с лету падает на колени рядом с волком, кажется, разодрав их в кровь, голову его поднимает и судорожно прижимает ладонь прямиком ко рваной ране с сочащейся оттуда кровью, пока слезы неконтролируемо бегут по его побледневшим щекам. — Чонгук, Чонгук, прошу, открой глаза! Я пришел, пришел к тебе! — он истерично прижимается губами ко лбу волка, целует его в морду, в нос, за ухом, дрожащими руками придерживая голову. — Чонгук, я помогу тебе. Дыши только, хорошо? Омега судорожно оборачивается обратно в волка и остервенело принимается вылизывать рану на шее альфы. Он отмечает, что Юнги немного промазал и саму глотку задел не сильно, Чонгук все еще дышит, слабо и медленно, но все же подает признаки стремительно утекающей из него с кровью жизни. Тэхен действует больше инстинктивно, полностью доверяясь своему волку, вылизывая теплую плоть, обильно покрывая ее слюной. На затворках сознания мелькает мысль об их истинности, вспоминаются слова Чонгука о ней, сказки об особенной связи, заложенной самой природой, и зависимости партнеров друг от друга. В памяти воскресают какие-то умные факты о том, что антитела предназначенных идеально подходят друг другу, помогая справляться с заражением, болезнями и ранами, что особая связь крепка и нерушима, что истинность сильна в такой же мере, как и опасна, и что она на самом деле существует. Тэхен сейчас как никогда яро верит в нее, искренне надеясь, что сможет спасти свою пару. Слезы из его серых глаз текут даже в волчьем обличии, пока он, шумно дыша и жалобно скуля, вылизывает рану с рваными краями, в которые попала шерсть и грязь. Все, что творится вокруг, становится для него неважным, все отходит на второй план: и война, и бойня, и смерть. Он хочет лишь оградить от последней своего человека, своего волка, своего альфу, спасти его, помочь ему. Он только сейчас осознает, что боится его потерять, что привязался к Чонгуку так сильно не из-за течки или феромонов, что доверился не потому что признал его силу и власть, а потому что это Чонгук. Это Чонгук, который справился с его характером, Чонгук, который заботился о нем, Чонгук, который показал, что показаться слабым — не позорно и не опасно. Это альфа, который спас его, помчавшись за ним в незнакомый лес, альфа, который чуть не отдал жизнь ради него, хотя они были на тот момент все еще незнакомцами, который забрал его из того ада, что представлял собой его собственный дом, который предоставил ему пусть и не полную, но свободу, научил заботиться в ответ, научил не стесняться своих желаний и страхов. Он предоставил всего себя Тэхену, всю свою нежность и свою любовь. И этого Чонгука Тэхен не может потерять. Он не переживет, если такое случится. — Чонгук-а-а, ну просни-ись, — вновь обернувшись, воет он, зажмурив глаза, из которых ручьями текут слезы, опадая на незаживающую рану. — Ты не можешь вот так меня оставить. Не можешь просто взять и уйти, после того как привязал к себе! Мы же истинные, так почему эта чертова херня сейчас не работает?! — припадает к волку, зарываясь лицом в потускневший мех. — Чонгук, я не прощу тебя, если ты сейчас не очнешься, слышишь?! Болван, ты обещал мне светлое будущее, обещал вернуться! — утыкается носом в шею, из-за чего все слезы стекают прямо на рану, обдавая ее жгучей солью. — Обещал, что с тобой ничего не случится! Я же не смогу теперь без тебя! Кому я теперь буду принадлежать, если тебя не станет? — он захлебывается, пробиваясь на рыдания, воет и кричит, сжимая в кулаках черный мех. Кажется, будто бойня прекращается и все устремляют пораженные взгляды на центр, на две абсолютно разные пары, переживающие совместное горе. Тэхен ни на кого не обращает внимания, пытаясь дозваться своего альфы, плачет навзрыд, абсолютно не стесняясь этого, обнимает его и покрывает поцелуями, обмякая весь и оседая, теряя остатки сил. — Я не отпущу тебя, слышишь? — совсем тихо хрипит он, кусая свои губы. — Не смогу. Прости за все мои слова, что я высказал тебе в порыве злости. Я не думал, что терять кого-то так страшно. Я не думал, что привязаться можно так сильно, — всхлипывает. — Чертов Чон Чонгук, я ненавижу тебя! — снова всхлипывает, потираясь лбом о чужой загривок, совершенно не замечая, как тот начинает шевелиться, а дыхание под руками становится отчетливым. — Ненавижу, что люблю тебя! Безумно люблю… Юнги ошарашенно переводит взгляд с них на обернувшегося в человека Чимина, что выпрямляется, расправив плечи, стоя посреди залитой кровью поляны. Омега тяжело дышит, прожигая взглядом вожака Западных, пока смотрит, немного опустив голову, из-за чего светлые волосы, перепачканные во все той же крови, спадают ему на приобретшие пивной оттенок глаза, где, обогнув радужку, просиял магический блеск. — Давно не виделись, Юнги.