Любовь моя – свобода

***

Ильин день в Болгарии праздновали с особым размахом. В Софии праздник начинался с полуночных гульбищ: таких, что, казалось, христианская основа праздника вот-вот пошатнется под натиском языческих суеверий. Маги смешивались с маглами. То и дело колдовали под носом последних. Но и попадались они так же довольно часто, как местному магическому министерству, так и волшебному Интерполу. Чарльз Артур Уизли никогда не отличался особой законопослушностью, однако даже он находил таких магов недалекими бездарями, так и не освоившими главный постулат существования магического сообщества в мире. Кто именно устроил бесконечный салютный залп под окнами домов бедняцкого магловского квартала, в котором вот уже две недели Чарли арендовал комнату в квартире старухи-болгарки, он смог определить, не вставая с постели. До него долетали безобидные «Акцио», «Люмос» и откровенно опасное «Артис Игнес», произнесенные явным акцентом романи. Квартал соседствовал с цыганским маго-гетто, и его обитатели особо не церемонились с вопросами поддержания Статута о Секретности. Чарли хотел выспаться. Ему вовсе не хотелось идти разбираться с цыганами или же присоединяться к празднеству, однако использовать заглушающие чары под носом старухи-маглы он также не собирался. Его комната была проходной, и то и дело госпожа Теодора, отличавшаяся в свои семьдесят семь отменным слухом и острым умом, проснувшись, проходила мимо, чтобы добраться до санузла. – Проклятые ромалэ! – кряхтела она себе под нос на болгарском. – Чтоб их Илия наказал! Чарли мог бы последовать примеру своего коллеги Шона Уотсона, в паре с которым он занимался переправкой детенышей хала – трехголовых драконов – в румынский заповедник, и снять жилье в более приличном районе болгарской столицы (компания покрывала расходы своих сотрудников в достаточной степени), однако он был из тех людей, что стремились познавать жизнь со всех ее сторон, не прибегая при этом к бессмысленным тратам. В свой двадцать один год Чарли Уизли успел побывать в большинстве европейских стран, практикуясь в магозоологии, и в частности – драконологии. Изучал магическую флору и фауну в нескольких странах американского континента, Австралии и Новой Зеландии, мимолетно побывал в индийском Пенджабе и на Шри-Ланке. Были и особенно серьезные ситуации: так, однажды, Чарли под прикрытием и оборотным вызволял работников заповедника из пхеньянской тюрьмы и чуть не лишился руки, когда попал в ловушку северокорейской радикальной магогруппировки, если бы не Аластор Грюм, возглавлявший группу мракоборцев, которых тогда отправили им на выручку, осознав всю критичность ситуации. Чарли владел несколькими языками, в том числе – магических существ, или, по крайней мере, мог вести примитивное на них общение. Этому навыку он не вел счета, считая его разумеющимся с его-то образом жизни. Изучал культуры магических и магловских общин европейских стран. Посвятил себя изучению, разведению и укрощению драконов – так он намеревался провести всю свою жизнь. В ночь с девятнадцатого на двадцатое июля, в самый разгар лета девяносто второго года, Чарли так и не смог уснуть. Он надел на себя штаны, засунул за пояс волшебную палочку и выскользнул в открытое окно. Рубашка, накинутая на плечи, почти свободно развевалась: он так и не застегнул верхние ее пуговицы, позволяя воздуху проникнуть, чтобы обласкать распаренное тело. Ночь была очень душной. Луна и звезды были сокрыты за густыми, мрачными тучами, что говорило о том, что, скорее всего, к утру разыграется ливень. «– В этот день так небесами уложено, – еще вечером просвещала его Теодора, замешивая тесто для баницы – болгарской праздничной выпечки. – От грехов людских дождь землю омывает. А заклятых грешников и вовсе градом покарает пророк». Чарли прошел к площади, делившей кварталы. Залпы и огнива салюта здесь, наконец, прекратились. Усилились звуки музыки и веселых цыганских напевов. Женщины в ярких одеждах, позвякивая монистами, весело закружились в быстром танце под хлопки собравшейся публики, постепенно ускоряя темп вслед музыке. Чарли остановился и невольно залюбовался смуглокожими красавицами, раздаривавшими особые улыбки каждому, кто просовывал им за пояс желтые купюры. Внезапно музыка прервалась. Прямо напротив него застыла черноокая молодая цыганка, вонзив свой взгляд куда-то ему под кожу. Девушка сделала два шага, сокращая дистанцию между ними. Заиграл грустный мотив. Женщины продолжили танец уже медленнее, а девушка напротив коснулась своей ладонью груди Чарли. Ее рука легко проникла под рубашку благодаря расстёгнутому верху и замерла прямо на том месте, где под кожей билось его сердце. – Для женщины одной лишь будет бие это cърце, – опалила она его своим дыханием. От молодой девушки пахло жжеными травами и горьким дымом так, что его голова едва не вскружилась. – Уж не про себя ли ты говоришь? – усмехнулся Чарли. – Ах, кабы так, кабы так, господине! – рассмеялась цыганка, однако вмиг посерьезнела и продолжила. – Приснится она тебе… Но ты остерегайся. Заклинаю тебя, остерегайся! Не принесет любовь эта щасья: ни тебе, ни ей… Никому добра не будет! Смърт вокруг этой любви. Молиться буду, чтобы не твоя она была. – Моя судьба – в моих руках, – ответил Чарли, особо не тронутый мистицизмом цыганки. – Вземи это, – после недолгого молчания проговорила цыганка. Она сняла со своего уха сережку с розовым камешком. – Подарок мой тебе, господине. Денег не надо. Поможет камень усмирить твой плам. И запомня, прощение – велика сила, дарованная любовью. Научись прощать, и сам научи этому ближнего. – Подарков мне от тебя не надо. – Чарли просунул в ладонь девушки купюру. – Любовь моя – свобода, ромни. Только свобода. Покупаю у тебя украшение. Он спрятал серьгу в карман. А сам развернулся и направился прочь. – Держись от нее, господине, подальше. Остави ее. И смърт тогда отступит. Она и вправду приснилась. В летнем сарафане, обсыпанном цветами, с книгой в руке, под старым дубом, одиноко раскинувшим свои когтистые ветви на поле, неподалеку от Норы. Его любимое место с самого детства. Волнистые непослушные волосы, собранные в высокую прическу, выбивались так, что Чарли хотелось убрать локоны за ухо. Коснуться нежной кожи лица и шеи, оставить дорожку поцелуев… Ее взгляд был печален. Она вытянула раскрытую ладонь, и Чарли приметил на ней украшение цыганки. Камушек родонита, так удивительно гармонировавший с ее обликом… Чарли перевел взгляд на лицо девушки и внезапно осознал, что не видит его. Не знает его. Туманная дымка вдруг заговорила голосом цыганской девушки: – Держись подальше от меня, любимый… Заклинаю, оставь меня! И Чарли проснулся. Он не придал никакого значения словам ромни, тому сну, камню. На долгое время забыл обо всем этом. Пока однажды, в один из дней, которые он проводил с семьей в Египте, ему на глаза вдруг не попала колдография, выпавшая из походного рюкзака его младшего брата. – Эта девочка рядом с тобой и, кажется, Поттером… – Это Гермиона – наша подруга. Без нее мы с Гарри вылетели бы из Хогвартса еще на первом курсе, ну или умерли – в лучшем случае, – беззаботно хмыкнул Рон, завязывая шнурки на своих кедах. Им предстоял поход к пирамидам, и его тринадцатилетний брат был настолько взбудоражен, что вовсе не придал никакого значения странному вниманию Чарли к его школьной подруге. Зато это заметила проницательная малышка Джин. Между ним и сестрой была разница в почти десять лет, но она была его маленькой копией в женском обличии и будто бы видела его насквозь. – Что с тобой? – тихо поинтересовалась девочка, приметив пристальное разглядывание Чарли колдографии. – Ничего… Просто показалось, что она мне знакома. Не просто знакома. Это было неправильно, иррационально и чертовски странно. Девочке на колдографии было столько же, сколько было Джинни, да и сейчас она была немногим старше, но Чарли Уизли точно знал теперь, кому будет принадлежать облик девушки шестнадцати-семнадцати лет с того самого сна, с того самого пророчества цыганки из софийского гетто. Он никогда не верил в предсказания и сны. Только в магию и реальность. Образ жизни позволял прекрасно справляться с юношеским инфантилизмом. Чарли и думать не думал о какой-либо романтичной привязанности к туманному образу. Он влюблялся в жизнь и был ею любим. Женщины и девицы в разных странах, с которыми ему доводилось сталкиваться, хотели его, и Чарли беззастенчиво их любовью пользовался. С Эмилией было по-другому. Она была столь нежной и доброй, что Чарли не посмел ее испортить. Он даже думал, что встретил человека, с которым смог бы связать свою жизнь. Они были удивительно похожи: оба любили животных, увлекались путешествиями, находили множество общих тем для разговоров. Чарли намеревался устроить ее в их заповедник. Однако… однако все было пустым обманом. Он осознал это в тот самый рождественский Сочельник. В их первую встречу камень на его ухе запылал так, что Чарли едва не сорвал сережку вместе с мочкой. Он держался, как и всегда, с той лишь разницей, что сердце колотило грудину как венгерская драконница, бившаяся о клетку загона, стоило молодой ведьме раскрыть окно комнаты его сестры. Она была более женственной, чем на той фотографии Рона, где ему довелось увидеть ее в первый раз в реальности, но более юной, чем тот туманный образ с его сна. С острых плеч вот-вот грозилось соскользнуть голубое расстегнутое платье. Чарли остался в тот вечер в Хогвартсе, последовал совету младшей сестры, но не затем, чтобы провести его с Эмилией. Стоял в далекой нише, скрытый в ее тени – старался понять, что это вдруг с ним произошло? Он не верил во всю эту чепуху с предсказаниями, любовью с первого взгляда и до гробовой доски. Однако в тот вечер оторвать взгляд от молодой ведьмы, что совсем недавно перестала быть ребенком, было слишком сложно. Эта девушка, скорее всего, и поцелуев не знала, но губы ее в магическом освещении Большого зала блестели так призывно, что Чарли хотелось оторвать руки этого заносчивого болгарского ловца от ее талии и заявить о своих правах на них долгим, страстным поцелуем. Грейнджер не отличалась чем-то особенным. Была совершенно обычной. Однако всякий раз, когда ее взгляд азартно блестел, волосы колыхались подобно завиткам драконьего пламени, Чарли Уизли точно знал, как выглядела бы свобода, придай ей Мерлин человеческое обличье. «Любовь моя – свобода…» Он сам себя обрек и проклял. И вовсе не цыганка. «Чарли сомкнул пальцы девушки, пряча в ее ладони серьгу, как в том самом сне четырехлетней давности. – Можешь презирать меня за эти слова, но я не жалею о своем решении ни на йоту». Это было чистой правдой. Смерть Сириуса была результатом его выбора. «Смърт вокруг этой любви… Остави ее. И смърт тогда отступит». Сам себя обрек собственным безрассудством. Она ведь узнала его тогда на вокзале Кингс-Кросс? Поймала его взгляд. Да разве Чарли прятался? Чарли задыхался все время и не жил до того, пока не узнал, какими сладкими были ее губы. Какими нежными были ее пальчики и какая страсть была сокрыта в темно-карих глазах… Он знал, что привязал ее к себе. Стремился лживо избегать, но не прекращал испытывать судьбу. Гермиона была молодой и невинной. Ему ничего не стоило обольстить девушку. Но как же восхитительно она сражалась сама с собой при этом! Грейнджер не была пустышкой. В ней были разум, мудрость, сила и отвага. Все вкупе восхищало его. Чувства к нему не сломали ее – они сделали девушку еще более желанной. – Нам нужно домой, – прошептал он ей в волосы. – Не хочу. Я боюсь, что ты исчезнешь, если я разомкну руки. Чарли рассмеялся. Они грелись в объятиях друг друга еще пару минут, а затем девушка отпрянула от него и дернулась к своей метле, будто внезапно смутившись его присутствием рядом. Чарли не дал ей так просто убежать. Его губы вновь охватили ее дыхание в плен. Он выцеловывал сладость ее рта, вырывая из него надрывные вздохи. Наслаждался тем, как она млела, когда его руки сжимали ее талию, блуждали по спине, касались шеи… – Грейнджер… – почти прорычал. Он переставал себя контролировать. Поцелуи дошли до шеи, той самой ложбинки у ключицы... И в тот момент, когда Гермиона особенно трепетно выдохнула, Чарли остановился. Нельзя сходить с ума в ночном лесу, не будучи до конца уверенным, что они в безопасности. Как долго бы он этого ни ждал, как медленно бы он от этого ни бежал. Гермиона буквально ринулась от него к метле и взлетела в воздух, как бывалый игрок в квиддич. Чарли летел следом и улыбался как влюбленный юнец, восхищаясь таким очаровательным сочетанием смелости и робости. В двадцать семь лет испытывать подобную смесь страсти и нежности к молодой девушке, которую он желал дольше, чем она о том догадывалась, наверное, преступление. Что-то было не так. Его взволнованная сестра очень быстро выскочила из дома им навстречу и заключила обоих в объятия. Глаза Джинни застилали слезы. – Что-то с Гарри?! – взволнованно воскликнула Грейнджер, отчего все внутри Чарли похолодело. Джинни отрицательно помотала головой. – Джордж… он… Чарли сорвался с места, но, войдя в дом, замер. В гостиной у софы, на которой лежал его брат, хлопотала, причитая, мама. Гермиона, вошедшая следом, коротко обняла Гарри Поттера и замерла позади него. Кажется, она пыталась взять его за руку, но Чарли лишь отмахнулся. Он приблизился к брату и склонился над ним, пока мама размешивала белесую субстанцию в ступке. Левая сторона его лица была густо обмазана кровью. На месте уха зияла открытая, сочащаяся рана. Картина была удручающей, но Джордж был в сознании. Его взгляд был помутневшим, но на губах противоречиво застыла улыбка. Противоречиво и так естественно. Его вечно улыбающийся брат. Улыбка стала будто бы шире, стоило ему распознать перед собой Чарли, а затем взгляд брата скользнул куда-то ему за спину. Он усиленно пытался его сфокусировать на ком-то позади, но, так и не справившись, вернулся к Чарли. – Ну и каковы на вкус ее губы? – произнес он так, что услышал его вопрос только старший брат. Чарли оторопел, но быстро взял себя в руки. – Ты бредишь, братец… – Уже очень давно, – будто бы весело подмигнул ему Джордж, а затем резко схватил его за ворот футболки, заставив Чарли склониться над ним очень низко. Со стороны могло показаться, что это всего лишь проявление братской поддержки и внимания, однако... – Оставь ее. Оставь… Разве ты не видишь – она другая? «Оставь ее», – слова, которые он слышал от цыганки, от образа во сне, а теперь от своего брата. Джордж говорил о Гермионе? Его младший брат был влюблен в девушку, которую он полюбил еще до знакомства с ней? – Она другая, – согласился Чарли, когда, наконец, собрался после внезапного потрясения. Он разомкнул пальцы брата со своей футболки, высвобождаясь. – Именно поэтому она и нужна мне. В глазах Джорджа полыхнула злость. Чарли совершенно точно это распознал, но он был потрясен не этим, а своей собственной реакцией. Он был зол на брата, который едва не погиб сегодня, по причине его посягательства на Гермиону. Нет, нет. Все это чертов бред. – Джордж! Фред, влетевший в комнату, оттолкнул Чарли от своего близнеца. Мама, наконец, расправилась с дрожью в руках и размешала мазь. Она склонилась над сыном, пытаясь избавить того от внимания Фреда. Чарли отвернулся. В комнате, кажется, были уже все участники операции по вызволению Поттера из Литтл-Уингинга. Гермиона нервно сжимала пальцы и сочувствующе взирала на него. Она сделала шаг навстречу, но тут же внимание Чарли привлекла новая фигура в двери. Билл. Следом показалась заплаканная Флёр. – Грозный Глаз мертв, – как гром прогремели слова старшего брата. – Наземникус испугался пожирателей и трансгрессировал. Я пытался его прикрыть, но… Но это должен был делать Чарли. Высокий торшер полетел на пол и разбился. Джинни вскрикнула. Чарли как сквозь дымку услышал голос отца. – Пожалуйста, сын… Он вышел на улицу и сразу же трансгрессировал. За пределы защитного поля внутри него самого он бы не попал, поэтому первое, что пришло на ум, – треклятый дуб. Кровь стекала с локтя по его руке. Чарли вытащил осколок стекла, чуть зашипев, и упал на колени. Этот старик был для него другом. Был его учителем. Был тем, кто верил в него. Кто спасал его не единожды. Отец зачинал конфликты из-за Грюма, полагая, что Чарли – невинный мальчишка, что слепо следовал указкам старого мракоборца. Однако это было далеко не так. Грюм, напротив, был тем, кто мог усмирить слишком безрассудные порывы Чарли, лучше какого-то магического камушка шарлатанки. И вот в единственный раз, когда от него требовалось, Чарльз Артур Уизли подвел Аластора Грюма. «–У меня нет ни малейших оснований доверять мошеннику Флетчеру. Позволь, я возьму его на себя, а ты заберешь к себе Грейнджер. – Ну-ну, Уизли, – Грюм похлопал Чарли по плечу. – Я хоть и менее резвый, чем ты, – годы берут свое – но разве похож я на совсем беспомощного? – Тогда мы полетим сразу за тобой. Будем подстраховывать друг друга. – На том и сойдемся». Не сошлись. Он потерял Грюма из виду в тот момент, когда увлекся защитой Грейнджер от того пожирателя, что немногим позднее слетел с метлы. Все его внимание было на ней. Все его мысли были вокруг нее. И после, на земле, он даже не вспомнил о Грюме. «Не принесет любовь эта щасья: ни тебе, ни ей… Никому добра не будет… Смърт вокруг этой любви». Поднялся ветер. А затем небеса разверзлись дождем. Все вокруг оплакивало павшего воина. Душа Чарли Уизли болела. Он поднял лицо кверху и подставил его под резкие дождевые хлысты, прикрыв глаза. Внезапно его обняли. Тонкие руки обхватили его за шею. Девушка опустилась рядом на колени и прильнула к нему всем телом. Чарли задрожал и обхватил ее в свои руки. Он плакал, а Гермиона впитывала каждую его эмоцию и еще крепче жалась, будто бы хотела разделить с ним боль его утраты. Стихия утихомирилась так же внезапно, как началась, но яркие всполохи то и дело рассекали небо. Девушка отпрянула, а после в ужасе воскликнула: – Твоя рука! Гермиона сняла с себя кофту и не без усилия оторвала кусок ткани с рукава. Чарли бездумно следил за тем, как девушка быстро перевязывала его локоть. – Трансгрессируй нас. Моя палочка осталась в доме. И сумочка… там есть бадьян. И мазь миссис Уизли поможет… «Смърт… – не унималась проклятая цыганка. – Ако в следующий раз ее коснется?» Чарли вспомнил ее безрассудный поступок в воздухе. Он однажды обещал, что никогда не позволит ей упасть. Но сегодня девушка так легко выскользнула с его рук. Едва не исчезла, не успел он ничего осознать, уж тем более предпринять. – Уходи, Грейнджер… – Чарли, не упрямься… – Я сказал, проваливай! Девушка вздрогнула, будто бы от пощечины, но даже не собиралась уходить. – Не хочешь спросить из-за кого погиб Грюм? Ты ведь такая любопытная и сердобольная… – Наземникус… он оставил его. – Наземникус? – со злой иронией в голосе переспросил Чарли. – От этой вшивой пешки мало что вообще значило. Я должен был защищать Грюма и прикрывать его, а вместо этого оставил. Как и Сириуса, помнишь? В глазах девушки промелькнула горечь. – Я виноват в смерти Грюма. И знаешь, черт побери, я и здесь не жалею! Я готов идти по костям людей, что доверились мне, если этот путь ведет к тебе, Грейнджер. – Чарли, пожалуйста… – Проклятая цыганка предупреждала меня! Но я не послушал. Я захотел тебя и готов отдать высокую цену. Ну же, Гермиона, если ты не слышишь голос разума, повинуйся сердцу… Иди ко мне! Чарли вскочил на ноги и, схватив девушку за руку, поднял ее в один рывок с земли, прижимая к себе. Она плакала. Маленькая мокрая птичка, непонимающая, в какую ловушку она попала со своей нежной, детской любовью. Чарли вжался в ее губы, но неожиданно получил болезненный отпор. Гермиона укусила его – да так сильно, что во рту появился привкус железа. Резкий толчок в грудь, а в следующую секунду щеку его обожгла пощечина. Молния блеснула на небе в тот самый момент, когда ему в грудь полетел маленький серебряный полукруг. – Родонит называют камнем прощения, Чарли Уизли, – сквозь слезы прокричала Гермиона. – Я себя сегодня простила. Никто не смеет обвинять! Даже ты со своим горем! Если какая-то цыганка определила что-то в твоей судьбе и ты слепо этому поверил, то тебя мне искренне жаль. А вот я сама определяю свою судьбу. Возвращаю тебе твой подарок, потому что больше не нуждаюсь в нем. И что бы я к тебе ни испытывала, никогда… никогда не позволю унижать себя! Гермиона убежала по направлению к Норе. Чарли добился своего. Как жестоко! Как больно… Сердце изнывало от потери друга, от нанесенной обиде любимой, которую он еще и привязать к своей жизни не успел. Ну уж нет! То, что это был далеко не конец в последнем случае, подтверждения не требовало. Отказываться от Гермионы, отдавать ее улыбки ухаживаниям брата он не собирался. Ему просто требовалось время договориться со своей совестью, говорившей в голове на ломаном болгарском молодой романи. Чарли нащупал на земле утонувший в грязи камушек в серебряной оправе. Ему показалось, что дендриты, пронизывающие минерал, ожили и задвигались, подобно тонким змейкам, стоило его пальцам коснуться камня. Чарли проигнорировал пустое наваждение и, спрятав украшение в карман, направился следом. Что бы ни произошло – у него были обязанности перед семьей. Извращенная совесть воистину несправедливо распределяла братский долг, но – живи, как можешь, раз нельзя как хочется. Чарльз Артур Уизли – шафер своего старшего брата на свадьбе, отмены которой он сам не допустит, пусть хоть Волан-де-Морт заявится завтра у алтаря.

***