Захваченная

— О нет, — Астрид присела и, икнув, прикрыла рот. Эрет вышагивал туда-сюда мимо очага, Бьорн мирно спал в колыбели. — О боги… — Ты её знаешь, милая. Могла она сбежать? Говори прямо. — Нет, её принудили, муж мой, — она протянула руки, и он взялся за них. — Точно, точно. Она так любит Иккинга. — Изъясняешься разными временами, но это и не важно. Выступают все имеющиеся воины. Потому спрошу тебя: хочешь ли ты полететь со мной осаждать это ужасное место? — Я… ребёнок, — пробормотала Астрид. — Наверное, я могу оставить Бьорна и Зефир с родителями… Да и сестра сейчас здесь. — Тебе решать, поднимать ли топор с щитом, милая. — Скажи, чего ждёшь от меня ты. Если можешь… — Я мог бы умолять тебя остаться. Чтобы ты ставила себя и детей на первое место и отложила оружие. На трясущихся ногах она встала и кивнула, но Эрет провис под силой её взгляда. — Ни один мужчина не может тебе повелевать, я знаю. Даже умолять, даже теперь. — Отсиживаться здесь было бы трусостью с моей стороны, Эрет. Она мой друг!.. — Как и он, — кивнул охотник. — Знаю. — Ничто ни в этом мире, ни в следующем не в силах меня у тебя отнять. Это ты тоже знаешь. Эрет приглашающе раскинул руки, и Астрид кинулась к нему, обхватив пояс. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Но я понятия не имел, во что ввязывался, когда женился на тебе. Она невесело рассмеялась в его меховой воротник. — Почищу твою броню, — выдохнул Эрет. — Громгильду надо подготовить для полёта подольше. Хорошо, что Зеф столько на ней летает. — Может, когда вернёмся, у неё уже будет свой дракон. — М-м, — он упёрся подбородком в светлую макушку. — Мы вернёмя раньше, чем произойдёт нечто подобное. Всё пройдёт быстро, Валка дала своё слово. — Хорошо, — Астрид отстранилась. — Мы вернём Иккингу Мериду, непременно. Эрет медленно и сознательно убрал с её лица выбившуюся прядь, и она вздохнула. Такой легкомысленный и дерзкий с другими и такой нежный с ней. Он обращался с ней так, словно в его руках она может сломаться. Воительница и не подозревала, как сильно ей хочется прогнуться, пока он не позволил положиться на свою силу. — Покуда ты будешь возвращаться ко мне, ничто другое не имеет значения. К Хель Данброх, Хэддоков и девчонку. — Эрет! — Я серьёзно. Ты одна важна для меня. Пусть весь остальной мир хоть сгорит вместе с мальчишкой и его трагедией, до тех пор пока ты будешь сидеть со мной у огня, качать нашего сына, петь колыбельные нашей дочери, защищать нас… Только это что-то значит. — Ты… смешон, — пролепетала Астрид, но он уже целовал её, не дослушав. — Пообещай только, что всегда будешь возвращаться домой ко мне. — Сделано.

***

— Мы не будем останавливаться, — сообщил Иккинг отцу. — Беззубик ему расслабиться не даст. — Понимаю, тебе нет покоя, сын, но, будь добр, не убей меня с моим драконом, — Стоик помотал рыжеватой головой. — Зверь… — Я хочу добраться до Олуха как можно скорее, надо упрочить планы. Конунг не мог не надеяться дать совет об осмотрительности, спокойствии — всём, что обязан развивать в себе лидер, но Иккинг был резок и горяч, как расплавленный металл, обжигая всё на своём пути. Почти всю ночь он просидел в предоставленной комнате над цифрами, выгодными сделками, тем, что нужно провинциям в сравнении с Олухом. Тяжкий был труд, но он заставил себя закончить всё в рекордные сроки, которые истощали даже самые отзывчивые делегации. Послы Короны и монархи Эренделла стояли на ступенях, готовые проститься. — Благодарю за гостеприимство, — Стоик низко поклонился, сохраняя дипломатичность с единственным переводчиком, на которого оба они могли сейчас рассчитывать. — Просим прощения за доставленные неудобства. — Нет, это мы просим прощения за то, что не смогли предотвратить такое несчастье за нашими стенами. Пожалуйста, извините нас, — Эльза оставалась холодной и неподвижной, как ледники. — Ваша помощь не будет забыта. Мы пошлём Жуткую Жуть, э-э… дракончика с донесениями о наших продвижениях в сторону Данброха. — Наши люди будут наготове и в вашем распоряжении. Что до нашего соглашения, вы поведёте нас в бой. — Своей жизнью клянусь, вы получите назад свои регалии и золото. Если их переплавили, мы предоставим их наибольшую стоимость из нажитого в Данброхе, — повторил Иккинг условие заключённой сделки. — Да сопутствует вам… удача, — несмело произнесла Анна с дрожащими руками. — И скорость на худой конец. — Спасибо, — вздохнул Стоик, видя, что сын уже в седле и угрюмо глядит из-за забрала шлема. За ними тихо, смирно лежала Соласта. Она ела, когда ей говорили, и держалась рядом с парой, но чуяла, что наездницы уже какое-то время нет, и выследить её не могла. Готовый к полёту Беззубик, постукивая по земле лапами, сделал круг и потёрся о её треугольную голову своей. Немного поворковав и пощёлкав, дракониха послушно встала и выпустила через нос пахнущий грозой столб дыма. — Не тревожься, девочка. Сначала вернём тебя деткам, а уж потом привезём домой и Мериду. Без всяких уговоров Фурии подскочили в воздух и поющими стрелами унеслись в небо. Стоик ещё раз помотал головой, и Громорог, маленько разбежавшись, расправил крылья, поймал ветер и умчался вслед, но более степенно. И минуты не прошло, как чёрная и белая дуги исчезли среди низко нависших тёмных облаков; виднелся лишь громоздкий Крушиголов. — Катастрофа, — Анна устало протёрла глаза. — Мы ничего бы не добились, если бы не ты. Мне стоило прислушаться, послать кого-то вдогонку… — Тише, сестра, — улыбнулась Эльза. — Я ошиблась, а ты была права. Да, я смогла вести переговоры, но именно ты создала столь прочные доверительные отношения. Ты открыла ворота и между столькими людьми выстроила мост. Кто знает, что бы вышло без этого? — Я… — на глаза королевы навернулись слёзы. — Думаешь, я правильно поступила? — Вне всяких сомнений, Анна. Очутившись в сестринских объятиях, Эльза замерла и сосредоточила весь свой холод глубоко внутри, чтобы не навредить. Анна всхлипнула и отпустила её, выдыхая пар. — Знаю, тебе надо уходить. — Да, Джек ждёт. — И куда ты? На Ахтохаллэн? — На какое-то время, возможно. Оказывается, Джек знает кого-то на полюсах, пригласил и меня познакомиться. — О, правда? Это… здорово! — Анна уже не сдерживала горького плача, и Эльза жестом велела зятю её «принять». — Сестра, умоляю, мне больно видеть тебя такой, — а так и было. — Я… могу попытаться остаться, если ты хочешь. — Нет! Ты должна увидеть мир и-и-и… — Анна, пожалуйста, дыши глубже, — произнёс Кристофф просьбу ей на ухо. — Ты должна идти, — она чуть подтолкнула старшую. — Там тебя ждёт целый свет. С десяток лет ты скрывалась, а теперь можешь парить над облаками верхом на ветре! И никаких драконов! — рассмеялась сквозь слёзы. Подошедшая Рапунцель подала ей приготовленную служанкой чашку чая. — Пожалуйста… не беспокойся обо мне, я не одна. Иди. Иди! Эльза, вздохнув, так и осталась стоять в своём сверкающем, как снег в ясный день, белом платье. Юджин прищурился и отвернулся от играющего на ледяной ткани солнечного света. — Запомни, Анна, — строго сказала принцесса. — Откликнусь я только на один зов — зов дома, нашего народа и тебя. Анна, икая и всхлипывая, зарылась розовым заплаканным лицом в тёмно-синий сюртук мужа и постаралась взять себя в руки. — Я люблю тебя, Анна. — И я тебя… — прошептала та в ответ, по-прежнему не глядя в глаза. — Увидимся всего через пару месяцев. А сейчас иди! — Мы оба тебя любим, — подхватил Кристофф. — А наша любовь не хрупкая. — Гейл. Вокруг поднялся ветер, заставив всех зажмуриться и прикрыть глаза руками. Когда они снова их открыли, всё затихло и Эльзы на месте не было. Королева посмотрела наверх и через силу приподняла уголки губ. «Скоро увидимся», — послышался шёпот ветра. Скоро.

***

Иккинг не утруждался хоть раз оглянуться на отца — тот и о себе, и о драконе и сам прекрасно позаботится. Он приземлился на берег Олуха посреди ночи, проверяя, зажжены ли все маяки, полыхают ли зияющие рты Хулиганов в знак готовящейся выступать деревни. — Иккинг! — донеслось с земли. Своим изучающий взором Валка только что дыру в доспехе не проделывала. — Как ты? — Нормально, — не снимая шлема, он зашагал в сторону Большого Зала. — Как идут приготовления? — Я останавливалась на каждом острове по пути, все готовы и направляются сюда, сын. — Мне понадобятся цифры, — Иккинг отослал драконью пару найти птенцов, подкрепиться и отдохнуть. — Отец в пути, но Тор знает, сколько времени пройдёт. Проклятые Громороги. — Сын, — тот взмахом руки потребовал у прислуживающей женщины эля, потому что эренделлское вино уже сидело в печёнках. — Сын! Успокойся и вздохни хоть на минуту, прошу тебя. — Каждым своим вздохом я буду подгонять себя вперёд, — развернув добытую из хранилища карту, Иккинг занялся пометками данных. Он стянул шлем и уставился на пергамент, чувствуя, что из носа на драконий манер вот-вот повалит дым. — Сынок, Иккинг, умоляю… — Ты либо помогаешь, либо мешаешь, мама, поэтому или остаёшься и даёшь то, о чём я просил, или убираешься и занимаешься другими приготовлениями. При взгляде на его недобрые налитые кровью глаза женщина вздохнула: — Да, сын. Скажи, что тебе нужно. — У меня здесь список всех наших союзников. С кем ты виделась и к кому мы должны отправить Жуть? — Я… Ну, со всеми, с кем сумела… Этого, конечно, будет?.. — Нет, мне нужны все. Я им отвертеться не позволю, они погрязнут в железе этого острова, объединённом королевстве, связях под нашим стягом, — юноша пододвинул список к ней. — Ступай… пожалуйста. — …Конечно. Валка выскочила наружу, и Иккинг сосредоточился на планировании. Хедер, несомненно, приведёт с собой самых неистовых Берсерков; Мала и Дагур прибудут из дальних далей Эраптадона наряду с Защитниками Крыла, обученных проскальзывать незаметно. Все друзья и соратники на Архипелаге ответят на зов, и посыплется градом его ярость, как воинство Хель. Нежданно чьи-то руки ударили по столу, и он с раздражённым рыком вскинул голову. Первая его любовь усмехнулась, изогнув бровь в ответ на взбешённое выражение лица. — Решил вести войну без меня? — Это не война, — вздохнул Иккинг. — Это осада. Мы прилетаем, показываем себя и улетаем со всем, что хотели. — Как скажешь. Но я здесь, Иккинг, я не позволю тебе делать всё самому. — Мне никто не нужен!.. — Ещё как нужен. Остынь, пока, как Ужасное Чудовище, не воспламенился. Он охотно бы втянул голову в плечи, да сдержался. — Астрид… Голубые глаза резали не хуже стекла. — Послушай. Не стану врать, я бросила тебя, когда была тебе нужна. Признаю. Я сбежала, нарушила наш обет и разбила твоё сердце одним махом. Мне никогда не принести достаточно извинений, не исправить этого. Но сейчас я могу быть рядом, могу поддержать тебя и помочь вернуть Мериду. — Пусть былое так им и останется, нет у меня времени бередить старые раны. У тебя младенец в колыбели, Астрид — малышу Бьорну ты нужна больше, чем когда-либо была нужна мне. Я не оторву тебя от него из-за этого — ни за какие нарушенные обеты на свете. — Иккинг… — Астрид смягчилась и обошла стол, чтобы приблизиться. Её волосы колыхались, словно пшеница. — Можно?.. — Я… Я не… — он вдруг засомневался, правильно ли это, уместно, когда жена вовсе не на этом острове. Она бесстрашно шагнула вперёд и обняла его. Её левая рука нырнула ему под локоть и легла на спину, а правая уложила его голову на плечо — как с ребёнком. Иккинг сглотнул слёзы и сжал её в ответ как можно аккуратнее, настороженный к прикосновению и одновременно утешенный его привычностью. — Всё будет хорошо, — поклялась ему на ухо. — Мы её вернём. — Астрид, — юноша высвободился и попятился назад, потирая ладонью в перчатке щетинистое лицо. — Я могу доверять тебе, верно? Во всём? — Я сохраню даже величайшие твои тайны, Иккинг. Ты знаешь, — она заняла его место за столом, в ожидании сложив руки в замок. — Мне… мне кажется… — И она предала тебя? — Что… Нет, об этом я и не думал! — Иккинг посмеялся над собой, оттянув волосы. — Нет, нет. Это я дров наломал. И каких. — Ладно, расскажи. — Мне кажется, она… носит ребёнка, — он поморщился. — Я… Я был неосторожен. Мы оба всегда так предусмотрительны на этот счёт, но… — Одной ночи хватит, — Астрид выдохом пошевелила свою чёлку. — Ты уверен? — Не уверен… И, честно сказать, не припоминаю, чтобы она после заваривала лунный чай. Хотя это для неё святое, и, скорее всего, она таки заварила. Может, у меня паранойя… — По поводу чая, Иккинг… Он, конечно, помогает, но если боги приложили руку, мы помешать не в силах. — Знаю, — он обхватил голову руками. — И как раз поэтому я… ну, знаешь, когда мы?.. — М-м, да, — кивнула Астрид. — Лучше всего применять несколько методов. Но боги всё равно требуют своего, Иккинг. Может, так суждено. — Что… — начал он, почесав лоб. — Как ты?.. Когда ты поняла?.. — О, с Зеф? — она задумчиво вздохнула. — С Зефиркой было сложнее, она первенец. Не помню, чтобы что-то заподозрила, пока кровотечения не остановились. После уже были все признаки налицо. А ты не знаешь, она?.. — Нет, нам ещё недели не хватало, чтобы… что-то заметить, — упёршись ногой в край стола, Иккинг скрестил руки на груди. — Что? Не смотри на меня так, я и твои отслеживал. — Ах да, я помню. Вечно не могла на тебя злиться, ты обходил все мои попытки тебя ударить. — Хвала богам за это. Ты один раз в меня топором запустила. — Точно! Ты поэтому подсчитывать начал? — Спасал свою шкуру, для чего же ещё?! Мрак Большого Зала развеивали их тихий смех, потрескивающий огонь и пройденные годы любви. Иккинг испустил вздох: — А что… Бьорн? Когда ты узнала? — Ик, все же разные… У сестры была целая книга жалоб, которых у меня не было ни разу. — Назови хоть какие-то, пожалуйста. Дай мне хоть понять!.. — Станешь играть в эти игры, — Астрид положила локти на стол, — и начнёшь вбивать себе в голову, что она умирает от выбранных тобой симптомов. Дело вот в чём — спина у неё могла болеть из-за длительного полёта; вялой она могла быть, потому что пара дней до лунного проклятия оставалась; эмоции могли нахлынуть, потому что на её долю выпало нечто чрезвычайно трудное! Единственный способ узнать — заметить отсутствие кровотечения, и это она тебе сейчас сказать не сможет. Так что не надумывай себе лишнего, не накручивай себя ещё больше! Иккинг прошёлся в противоположную от подруги сторону, и та последовала за удаляющейся спиной. — Как можно?.. Не думать об этом? Не интересоваться, возможно ли, что она?.. — Я знаю, я знаю, — устало согласилась она. — О таком трудновато не думать. Но Иккинг… взгляни на себя. — Ты указала на всего меня. — Иккинг, я знаю тебя с тех пор, как ты первые шаги за отцом делал и уже тогда разгромы устраивал. Я тебя знаю. И… это не сулит ничего хорошего ни деревне, ни тебе, ни Мериде. — Это? Что «это»? Что ты имеешь в виду?! — Мне все чувства тебе поминутно разжёвывать? — пропыхтела Астрид, скрестив руки на ноющей груди. — Ты идиот, с разбитым сердцем, болеющий от любви и разгневанный! Ты и видеть ясно не в состоянии!.. — На зрение не жалуюсь, благодарю! — Ты погубишь себя и увлечёшь за собой других, будешь закрывать глаза на все знаки!.. — Не буду я такого делать! — Ты так развалишься, Иккинг! — наконец она со скрипом поднялась, дико размахивая руками и по-драконьи заходив с ним по кругу. — Ты должен вспомнить, как управлять собой! — Я и так управляю! — рявкнул он. — Это я собираю всё воедино, даже когда боги всё на части рвут! Это я изменил наш мир и продолжу это делать! Отец, может, и наделён силой; может, он и молот, но я — наковальня! Я от пламени дракона! Я преображу этот мир по своему образу! — Но образ искажён! Ты ослеплён яростью и жаждой мести! — Вовсе нет! — Вовсе да! — Астрид сбила со стола кубок, попав Иккингу в колено, и тот чертыхнулся. — Ты небритый, немытый, не ел и не спал боги знают сколько! Я вижу, Хэддок, я тебя знаю! — И что, если так?! И что, если знаешь?! Да пусть знает хоть вся деревня! — он пнул опрокинутый сосуд, отправив его катиться по полу. — Мне плохо! Мне страшно! И да, Хель побери, я злюсь! — Для лидера ничего из этого не годится, Иккинг! — процедила она. — Ты поднимешь наших людей, наше войско, в воздух и проглядишь очевидное, факты, потому что слишком ослеплён Меридой! — Какого?.. Что?! А о чём прикажешь думать, кроме Мериды?! — О нас! Наших людях, наших семьях! Хочешь втянуть весь Архипелаг в это?! — Астрид сунула пергамент ему в лицо, потом весь его сбросила на пол. — Ты не можешь заниматься этим в таком состоянии! Ты набросаешь план с ней перед глазами и всех нас на тот свет отправишь! — Если я был… опрометчив и поспешен в возрасте шестнадцати лет!.. — Ты был уже мужчиной в возрасте шестнадцати лет! Обручён, лидер наездников!.. — И вы выжили! — нервный жест. — Ну и… К чему ты ведёшь, Астрид? Уж к концу сезона потрудись закончить! — Я веду к тому, что нельзя быть эгоистом! — юная женщина бросила книгу, и Иккинг отскочил назад. — Хватит швыряться! — Хватит трусить! — Я делаю всё что могу! — Потому что ты один! Проклятье, Иккинг, повторяешься снова и снова! Ты!.. Ты закрываешься от всех… в кузне, в самом себе, в облаках! Ты бежишь, прячешься, берёшь на себя весь груз и ни разу не подумаешь, что, может, прими ты чью-то помощь, то, Хель, вздохнул бы хоть разочек! Последствием спора стало сбитое дыхание обоих. — Ты не можешь всё разгребать сам, Иккинг, — Астрид пару раз надавила на виски. — И убежать тоже не можешь. Коль собрался вести нас, делай это добросовестно, как настоящий вождь. А это означает знание горькой правды. — Которой? — Что Мериду могут и не принять обратно, — вздохнула. — Что она, может, даже променяет нас на родные края. Что тебе, может, придётся оставить её там по новой договорённости. Что ты, может, никогда её больше не увидишь. Что надо быть готовым к худшему. — Если так, отдаю себя во власть Одина и Вальгаллы… — Иккинг вздрогнул от собственной мысли. — Я оставил бы деревню тебе и… и пожил бы ради Беззубика и птенцов ещё пару годков, но дольше не протянул бы. — Любовь — битва, признанная даже богами. Один с радостью впустит тебя в свой чертог. — Я… Астрид, я?.. — Не надо. Не надо. Всё хорошо, ш-ш, правда, — она сжала его плечи. — Заканчивай что можешь и иди домой. Поешь, выспись, просыпайся решительным, но сосредоточенным. Найди лучший способ вернуть её и оставить деревню нетронутой. Лишь твой ум способен родить такой продуманный план, Ик. Если и есть на свете человек, которому под силу пренебречь ткачеством норн, то это ты. Но ты должен и о себе позаботиться. Иккинг захлебнулся эмоциями, провиснув под её хваткой, знакомой тяжестью. Она была так близко, что всюду просачивался когда-то его любимый аромат дуба и хвои. — Астрид, она там совсем одна… — Нет, Иккинг, она со своей семьёй и народом. Совсем как ты. Мне кажется, это ты боишься вернуться в дом, где никто не ждёт. — Ну… Возможно, ты и права. — Ясное дело, права. Я всегда права, — слабо усмехнулась она. — Боль пройдёт через ночь или две. Птенцы далеко не улетят, ведь Беззубик знает о твоих страданиях, и, уверена, его пара от потери своей наездницы тоже не в восторге. Всё будет хорошо, ты просто поверь в нас. В голове прозвенел голос Мериды: «Я в тебя верю». Иккинг кивнул: — Ладно, пусть, твоя взяла. Дай мне тут закончить и я пойду. В голубых глаза — голубых, как ледники, как небеса — отразились понимание и грусть, когда она сжала его в последний раз. Она прошлась по нему всё тем же взглядом, зная, где искать слабое место, и выдохнула через нос: — Я скажу Плеваке потом тебе чего-нибудь принести, ладно? — Ага, спасибо… Астрид исчезла, оставив Иккинга лишь с терзающей дырой от потери и пеплом собственной ярости.

***

Мерида глядела на небо. Впрочем, не одна она: каждое чересчур быстро пробегавшее мимо солнца облако выкручивало все шеи, вскидывало все головы. Каждая мелькнувшая тень рассматривалась через подзорные трубы моряков, каждое подозрительно резкое дуновение привлекало такое внимание, будто следом объявится дракон. Нельзя было положиться ни на что естественное, ведь это природа побудила столь опасных существ напасть на них в прошлый раз и сможет сделать это снова. К разбитому сердцу она не слишком-то привыкла. Даже смерть Йена вызвала скорее скорбь, чем душевную боль. Она была твёрдой и рождённой среди людей таких же твёрдых, собранных из глубин озера и вершин великих камней. Культура высокогорных кланов была не из слабых: они метали брёвна, дрались, рычали, напивались, орали по ночам. Она, как и одноземцы, отличалась упрямством и нерушимостью. За последний год она познала больше боли, чем за всю жизнь, но всего только ещё раз повисла над ведущей к смерти каплей вечности и ещё раз её спасли. Однако поймавших её рук сейчас здесь не было, и перестать тянуться навстречу знакомому утешению было непросто. Она помнила, как неуместно, неуверенно, зыбко чувствовала себя на Олухе, спотыкаясь на поисках своего пути с незнакомцами и новым супругом. Теперь она могла бы рассмеяться, как чуждо ей без него, как странно не слышать взмахов больших кожистых крыльев и кричащих весь день наперебой драконов. Как только унылый серый цвет вод сменил сине-зелёный оттенок близящейся суши, пришлось сдерживать мольбы отвезти её обратно, отвезти домой. Но дом теперь был и позади, и впереди — другой, но такой до боли родной. Любопытно, что могло ползать по хорошо известной ей земле раньше, до того как христианское движение превратило часть волшебства в мифы и легенды. Если огоньки — не выдумка, что ещё могло обитать в мутном омуте или на болотах? Пришлось бы сражаться не с одним лишь обречённым на жизнь утрат медведем-демоном? Её завлёк бы водяной конь и уволок на дно, повстречались бы в горах гоблины? На острове она видела столько зверья стольких окрасок, видов и размеров, что казалось очень маловероятным, что всего этого, таившегося в лесах и долинах, здесь нет. Беспомощных легко уводили с тропы, но она таковой не являлась, оттого, наверное, не была им интересна. Стая чаек поставила всех на ноги, натянутые стрелы из-за паники едва не угодили в чьи-то глаз или ногу. Одни мужчины посмеялись над бездумной тревожностью, другие же продолжали смотреть, выжидать, проверять, не последует ли настоящая угроза. Мерида не сомневалась, что хвоста за ними нет. Валка позаботилась об этом, отправив сына и мужа подальше от Эренделла готовиться к исполнению её коварного замысла. Подавленный и раненый, Иккинг пропал с горизонта. Девушка нервничала и в глубине души поистине страшилась его смерти, но не было на свете ничего сильнее его воли. Конечно, он поправится под надзором Готти, Астрид и остальных. «С ним всё будет хорошо, хорошо», — утихомиривала Мерида творящийся в груди разгром. — «Крепче парня ты не знаешь. Не мучь себя. Смерти ещё придётся потягать его у тебя из рук». Когда всё будет готово, он, вероятнее всего, пошлёт Жуть на её поиски. Она предоставит всё возможное, все собранные сведения, бреши в защите. Она скормит семью на вертеле драконьей орде и дважды проклянёт себя. Мерида запрокинула голову, чтобы не плакать. Находиться здесь было всё равно что сидеть одной в лодчонке посреди океана без весла. Она знала, что подвела, ужасно подвела оба народа. Шотландцы разрушили самолично созданные узы, поставили её жизнь под угрозу, отняли невинные жизни и натворили ещё бог знает чего. А теперь ещё и похитили её ночью, ранили наследника Конфедерации викингов и намеревались отнять ещё больше жизней тех, с кем рассорились. Подло, низко, малодушно и жестоко. Но это по-прежнему её семья. По-прежнему её мать, хотя и обезумевшая. Та же женщина, что дала ей, плачущей и кричащей, грудь после рождения. Женщина, что вылепила её из бесформенной массы, боролась с ней, пыталась сделать её лучше. Женщина, что держала её за руку, когда она была маленькой и неповоротливой. Женщина, что возносила её красоту задолго до того, как она сама её в себе увидела; что защищала ценой жизни и поклялась оберегать всегда. Женщина, что любила её с момента появления на свет и не перестанет любить до ухода. По-прежнему её отец, хотя и сломленный, побитый и неразумный. Тот же мужчина, что держал её и благодарил Господа, что смеялся сквозь слёзы при виде её яркого пушка на головке. Мужчина, что вложил ей в руку первый деревянный меч и возносил горячую, жаждущую буйства кровь в её жилах. Мужчина, что брал её на широкие плечи, кружил, гулял с ней на руках и рассказывал всё о замке и истории их земель. Мужчина, что разжёг в ней огонь задолго до того, как она сама его испробовала; что защищал ценой жизни и поклялся оберегать всегда. Мужчина, что любил её с момента появления на свет и не перестанет любить до ухода. А Стоик с Валкой её приняли. Когда она оступалась и была на пике угнетения, Валка помогла встать ровнее. Она взяла её под крылышко и научила её управляться и с драконами, и с мужем. Она заплетала ей волосы, по-матерински обсуждала с ней супружескую близость и детей, прибыла на Олух, когда невестка пострадала. Она сражалась с ней в лесу и верила в неё, обучила, как правильно объявить о своей победе племени, выковала из неё Хулигана. Она стала одной из первых женщин, которыми Мерида восхищалась; она прислушивалась к её мнению и подчёркивала её заслуженную силу. Валка была единочасно и воином, и родителем, и если кто и мог показать верный способ управлять жизнью со всеми её сложностями, так это она. Валка просила у неё невозможного, но разве не это же делала родная мать, когда просила её выйти замуж? Где тут добро, а где зло? И Стоик питал к ней тёплые чувства, пусть и держался немного холодно, но с пылом защищал её право занимать место подле Иккинга. Это он решил — или, по крайней мере, согласился — поженить их, подарил ей на Сногглтог потрясающий лук. Может, он и орал и рычал на всё вокруг, но принял на Олухе и в семью как свою, вручил ей заработанный венец наравне с местом среди них. Может, он и не любил её так сильно, как сын с женой, но заботился о ней, а правил честно и справедливо (не считая набегов). Он положил конец жестокости и на то была причина: викинги поглотили эти места, дабы прокормить себя и драконов, а теперь вели торговлю по всему Архипелагу. Свекровь предостерегла, что её будут раскачивать туда и обратно. Она ещё и ногой не ступила на сушу и уже ощущала тягу к семье, клану, всему знакомому. Нещадно растирая лицо, Мерида прислонилась к борту и вгляделась в воду. Когда-то давно — так давно, что, казалось, с тех пор минуло много лет — это взывало к ней. Соблазн отпустить, позволить всему миру и его кошмарам растаять, чтобы не тянули в бесконечную синюю бездну. Тогда она носила броню верхом на любимом драконе, но даже веса обычного зелёного платья хватит, чтобы волны накрыли её и отправили на тот свет. Она знала, что рано или поздно встретит свой конец — так почему не здесь и не сейчас? Одна мысль должна была вызывать тошноту, омерзение, гнев. Но Мерида поймала себя на том, что размышляет, сколько времени пройдёт, сколько боли, чего она избежит, если сдастся. «Помни об Иккинге», — сказал голос. — «Помни, кто ты рядом с ним. Помни о силе, которую он тебе дал, и держись за неё». «Но это так тяжело!», — две побежавшие из глаз слезы смешались с собратьями в необъятных морских водах. — «Меня разрывает надвое!». «Ты бесстрашная!», — воскликнула другая сторона. — «Не беги от жизни из-за страха!». Мерида уложила голову на руки, позволив морю баюкать её своей колыбельной, и взмолилась о новом дожде.

***

— Прошу прощения за… всё это, — начала неуверенно Анна. Они медленно и спокойно брели вдоль садов, и волосы Рапунцель вихлялись на каждом шагу. — Я поклялась, что больше ничего не случится, и… — Пожалуйста, не напрягай себя ещё сильнее! — настояла подруга, беря её под руку. — Я от тебя седеть начну! Вряд ли волшебные золотые волосы должны становиться серебряными! — Ох, просто я чувствую себя ужасно, — Анна сдавила себе пальцы. — Мы так старались поступить правильно и!.. — Хватит, прошу, — вторая девушка взяла её за руки. — Я знаю, что тебе… неуютно в положении королевы. Та раскрыла рот: — Что? Нет! — Со мной можно не притворяться, — успокоила Рапунцель. — Меня младенцем забрали у семьи из-за моего дара. Меня годами прятали в башне. С тех пор я не могу спокойно спать в замке, городе. Я ненавижу обувь. Делегации, связи, горы чисел! — она закатила травянисто-зелёные глаза. — Иногда хочется... — Чтобы всё стало, как прежде? — вздохнула Анна. — Понимаю твои чувства… — Это плохо? Королева ещё раз вздохнула и пожала плечами: — Как знать. Какое-то время шли в мирной тишине, потом снова заговорила Рапунцель: — Раньше я терпеть не могла эту башню. Даже попросила отца снести её подчистую. Теперь жалею, что не могу снова там спрятаться, проводить дни для себя, разрисовывать потолок, самой шить платья и печь пироги. Когда я пытаюсь проделать такое сейчас, то… меня отчитывают или выгоняют из кухни. Единственное, что мне разрешают, это выбирать цвета, но даже тогда свобода не безгранична. Юджин помогает, но ему тоже нелегко. Все эти ожидания, приказы, система, в которой мы никогда не жили. Готель, — она содрогнулась и почувствовала чужое поглаживание по руке, — была чудовищем. Она любила меня только за то, чем я была ей полезна, и я до сих пор ловлю себя на том, что стремлюсь всем угодить — особенно матери. — У моей матери не было на меня времени, — пробормотала Анна. — По крайней мере, много — после ситуации с Эльзой. Они с отцом обошли полсвета, искали любого… странствующего целителя, ведьму, кого угодно. А потом выяснилось, что она всегда знала, откуда взялась сила Эльзы, и всё это время её туда вела. Раньше я обижалась на родителей, за то что… оставляли меня, за то что сели на тот корабль, погибли… — Это объяснимо, — заверила Рапунцель. — Я ненавижу Готель за то, что она сделала, но другой матери я не знала. Я не желала ей такого конца. — Что произошло? — Она… разложилась, — повела плечами принцесса. — Должно быть, она использовала волшебные силы цветка… сотни лет. Иногда трудно винить её в краже: от близкой смерти после стольких лет жизни я бы и сама впала в отчаяние. — Ха… Странно, что она им столько пользовалась и не посадила в своём в саду! — Посадила… Стражник подглядел за ней через щель в заборе, проник к ней и вырвал из земли для моей матери. Когда она прокралась во дворец, то хотела отрезать лишь прядку. Не думаю, что она хотела украсть меня, нет, но другого шанса у неё могло и не быть. Но когда она поняла, что не выйдет… Ну, она любила меня как могла. — Она заперла тебя от всего мира, прятала в чаще. По-твоему, это любовь? — А что, башня так уж сильно отличается от замка? — парировала Рапунцель. — Часто ты в детстве выходила за пределы ворот? «Никогда» — беззвучно прозвенело между ними. Уединение — огромный стимул. — Больше товарищей по играм, вот и всё. — Я бы не назвала прислугу и стражу товарищами по играм. И родители сократили их до шести-семи, когда мы с Эльзой были маленькими. После их смерти мы наняли больше, но не увлекались… просто на всякий случай. Продолжили идти под неясным небом. Дождь остановился ещё днём ранее, но насыщенный влагой сад мочил атласные туфельки и подолы длинных платьев. — Иногда не хватает тишины, — прошептала Анна. — Что очень... нелепо с моей стороны, и я ненавижу себя за это. — Не нужно, — шепнула в ответ Рапунцель, хотя никто и не нарушал их уединение. Секреты эти ужасно было даже говорить вслух. — Нормально скучать по утраченным частям жизни. Нам можно оплакивать утраты. И потеряли мы больше, чем время, опыт, годы. Мы многое потеряли и имеем право горевать. — Почему ты такая умная? — Анна издала звук между плачем и смехом. — Ты разве не на два года младше? — Мама настояла, чтобы я с кем-то говорила, — призналась Рапунцель. — Доктором разума и души. Он позволяет говорить свободно, потом даёт советы, как справиться со своими мыслями и эмоциями. Он очень мудрый. — Никогда о подобном не слышала, — пробормотала Анна. — Он, верно, хорошо образован и подготовлен? — О, безусловно. И он путешествовал вокруг света, беседуя с людьми в похожем положении: те, кому причиняли боль, держали в рабстве, плену, принуждали к покорному служению и не только мириться с издевательствами, но и... ожидать их. — И это не всё? — Нет. Много рассказывать ему нельзя, но есть несколько женщин и мужчин, которых он выслушал. Одних держали в семье рабами, других скрывали от всех, как тебя, третьих отдали волшебным существам. Нелегко жить дальше после того, через что мы прошли, Анна. Ты не должна ругать себя за попытки справляться с этим поверх обязанностей монарха. Королева опустила голову: — Когда главной была Эльза... — Теперь не она главная, а ты. На твоей стороне народ, рядом мы, твой муж. Тебе надо верить в себя. — Я верю, — правда. — Просто хотелось бы, чтобы она осталась... с нами. В ней больше магии, чем прежде, и не всё из этого... приятно. — Её я тут понимаю больше... — Рапунцель содрогнулась и зашипела. — Несомненно, такая вещь, как чёрная магия, существует. И она искушает... — ...Боюсь спросить. — Не стоит. Обе притихли, словно убаюканные. — По крайней мере, когда она была здесь, то была... рядом. Теперь приходится жить без неё. — Я думала, она ушла лишь на время. — Это только пока! — вымученно пропыхтела Анна. — Стоит ей осознать, сколько всего вокруг, она не захочет возвращаться. Ты бы вернулась, после долгих лет заточения? Рапунцель улыбнулась: — Разве я только что этого не сказала? — Я!.. Но это другое!.. — Разве? И я бы сказала, причин у меня вернуться в башню меньше, чем Эльзе — сюда. У неё есть ты, Анна, и твой ребёнок. Она всегда будет хотеть вернуться. — А если тьма отнимет это? — О, не отнимет! — принцесса встряхнула чужие руки. — Прошу, послушай! Потому что... Потому что я знаю, как это выглядит, но, поверь мне... из тьмы нас вытягивает любовь друзей и семьи! И всегда будет! Она притянула сперва пискнувшую от неожиданности Анну в объятия. — Любовь делает меня сильнее — настолько, что могу преодолеть всё. Анна прижалась к ней в ответ: — Спасибо, Рапунцель. — Знаю, нелегко находиться за пределами магии и видеть лишь кусочки... но верь в свои силы, ладно? — Ладно, — кивнула она. — Буду. Рапунцель разомкнула руки. — Пойдём, я видела ранний цвет азалий на другом конце. Посидим у тебя в кабинете, сплетём из них короны, давай? — Тебе разве скоро не нужно отправляться? — Отец подождёт, — пожала плечами. — Я говорила с Юджином, он отправил послание о содеянном Данброхом. Как только узнаем, что он хочет предпринять, сможем либо вернуться, либо дождаться наших войск. — Считаешь, твой отец на это согласится? — Мы давние союзники. Думаю, он попытается устроить с Данброхом что-то вроде переговоров, отговорить их, внести какие-то изменения. Чуть только Данброх откажется, он объединится с Эренделлом. — Вы можете, как мы намеревались изначально, сохранять нейтралитет!.. — Мне кажется... — девушка вздохнула, — прошли те времена. Если Данброх чего-то и добьётся, — в чём я сомневаюсь — правители там, судя по всему, тираны. Отец такого не потерпит. — Помню, ты просила перестать извиняться, но!.. Светловолосая запрокинула голову и рассмеялась: — Ты обязана перестать! — Если бы я всех сюда не позвала... — Кто знает, что случилось бы тогда? — снова повела плечами Рапунцель. — Я рада, что смогла увидеть Иккинга с Меридой. Приятно было знать, что их... соглашение завершилось благополучно. — Эльза назвала это судьбой. Может, так оно и было. Кто бы мог подумать, что принцесса Хайленда и северный покоритель драконов так подойдут друг другу? — Только кто-то намного умнее нас, дорогая подруга, — Рапунцель сорвала цветок. — Лучше стараться много не думать об этом. Анна принялась помогать ей, срывая бутоны только с самого верха. — Договорились. Они смеялись под выглядывающим из облаков солнцем, наслаждаясь обществом того, кто всё понимает.

***

В собственном доме Иккинг чувствовал себя незваным гостем, даже после того как вошёл и увидел всё хорошо знакомое внутри. На плечи давила тяжесть завёрнутых из Эренделла брони и платьев Мериды, сделанных Плевакой украшений и даже ожерелья из линзы Драконьего Глаза. Тогда он побросал всё в сумки и до этого момента старательно игнорировал. Поднявшись со своей ношей по лестнице, Иккинг задержался у двери. Внутри было холодно, темно, и немного затхло после их недолгого отсутствия. Убранная кровать, нетронутое и неподвижное пуховое одеяло, казалось, насмехалось над ним. Трясущимися руками он сбросил сумки на пол и расстегнул застёжки, освобождая всё, что она брала с собой в дорогу. Он сложил платья и начал было прибирать в сундук, но вдруг засомневался, туда ли их кладёт. Мерида никогда не отличалась одержимостью порядком и умудрялась раскидывать вещи где попало, а занимавшие большую часть захламлённой комнаты четыре сундука никуда не делись. Иккинг принял решение немедленно смастерить ей шкаф. И столик у очага, где она сможет писать и хранить маленькую подзорную трубу и всяческие средства для наведения красоты. И металлическую шкатулку, можно вырезать на ней драконов. И новые гребни. И он повесит на стену гобелен, чтобы она увидела, что он знает о её любви к семье и вместе с ней не забудет их, пусть ещё и не простил. Он всё переделает до совершенства и сделает место более гостеприимным. — Да, — кивнул себе и полной сумке на кровати. — Я... да! Он сбежал вниз и так до самой кузницы, собираясь с головой уйти в работу. И если он и уснёт на старой койке, то лишь из крайней нужды. Только поэтому.

***

Мериде казалось, что она передвигается отдельно от собственного тела, как только вошла в замок, который уже не чаяла увидеть. Такой же, как всегда, и в то же время совершенно другой. Шрамы вторжения, которые следовало смести, починить, отстроить. Воротам досталось не меньше: одни совсем слетели с петель, а четверо переносили их на скреплённых вместе острых кольях. Девушка могла лишь сконфуженно хлопать глазами на отведённые взгляды, грязную одежду, торопящихся солдат в доспехах наполовину из металла, наполовину из драконьей чешуи. Замереть заставили остатки туши Ужасного Чудовища сапфировой окраски. Что убило его, разобрать было трудно: тут и там недоставало частей и суставов, крылья отрезали, наружу выглядывали сломанные кости, шкуру ободрали. Тело вздулось, смердело и частично разложилось, выпавший из глазницы на бессильную шею глаз полностью расплавился, студенистый и влажный. Если что и осталось здесь чудовищным, так это обращение с ним. Некоторые раны были старше: расщеплённый когда-то и полузаживший хвост, хорошо заметные следы порезов на боку. Горло у Мериды сжалось вдвое. Она пошатнулась, сделала шаг вперёд, желая сделать хоть что-нибудь и тут остановилась. — Он мёртв, его нет, ты ничего не можешь сделать, — выдохнула. Она могла понять ненависть, вне всяких сомнений. Поддаваться ей было просто, она сквозила со всех щелей. Словно ожили все детские страшилки: драконы прилетели вить в Данброхе гнёзда, келпи, быть может, разбили на заднем дворе лагерь, а шелки, не исключено, похищали женщин по ночам. Но эти страшилки могут истечь кровью, их можно поймать, можно зарезать, измельчить до страницы в книжке мифологии. Лицезреть это было кошмаром — ненависть, приведённую в действие ножами, мечами и топорами. Мерида приблизилась к нему с набитым извинениями ртом, которые не осмеливалась произнести. Она заметила подёргивание, дрожь и подавила ужас от мысли, что зверь ещё может быть живым, в отчаянии протянула руки... Мерида вскрикнула, когда из раны в брюхе выросла покрытая чёрной кровью голова, словно производимое на свет дитя. Прикрыв рот от вони, она отступила, а фигура шевельнулась, отряхнулась, вытерла лицо, держа в руке, вероятнее всего, мешочек с гелем. — Что во имя?!. — Мери! — появилось ещё одно, чуть менее отвратное, тело — Хьюберт. — Ты вернулась! От тошнотворного вида младших братцев у принцессы отвисла челюсть: лишь на тон темнее, чем её, волосы подвязаны окровавленными передниками; руки в гибельном состоянии после часов прорубаний сквозь несчастное существо и бог знает каких глумлений над добытыми внутренностями. Они бросились обниматься, но сестра так сильно вздрогнула, что вынудила их остановиться на полпути. — Мальчики, — выплюнула она. — Что вы натворили?! — Разбираем его, Мери, — тряхнул плечами Хэммиш. — Для дела! — Да! Ничтожная тварь, — Хьюберт присовокупил слова пинком. — Зато мешочек достали! Харрис потянулся за ним, но был задержан резким «Нет!» Мериды. — Не суетись! — теперь тряхнули плечами все трое. — Мы знаем, что он взрывается. — И кто, по-твоему, об этом догадался? Они загоготали, и старшей стало дурно. — Что вы... что... как вы... О-о... — Ты что-то позеленела, Мери, — промычал сбоку Хьюберт. — Мальчики! — прорезался в разговор ещё один голос. Удержаться на ногах стоило Мериде таких усилий, что хотелось кричать. — Ох, заморыши! Идите-ка умойтесь и мы все вместе поужинаем! С единодушным возгласом одобрения тройняшки удалились, и при каждом их шаге хлюпала под сапогами кровь. Предвидев, что сейчас произойдёт, Мерида отвернулась, и её стошнило на свернувшиеся сгустки. Ахнув, мама позвала её по имени и, цыкая, убрала волосы со взмокшей шеи. — Ох, всё от плавания, ты всегда это плохо переносила. Бедняжка! Ответом служили лишь звуки опорожнения желудка. — Ну, девочка, пойдём внутрь и ты полежишь немного, пока всё готовится. Я распоряжусь насчёт твоего любимого яблочного пирога! Мериду в очередной раз стошнило уже в кусты и она торжественно поклялась себе, что больше никогда даже не подумает о еде.

***

Иккинг смахнул смесь масла и опилок со своего новейшего творения, чтобы глянуть на чеканку. В целом результат удовлетворял, но он раздумывал, не добавить ли ещё деталей. Вымотанный, он протёр глаза, продолжая думать в направлении формы и изгибов переплетённых нитей и не обращая внимания на призывное бурчание в животе. Последние три дня были настоящей катастрофой. Вожди, воины, драконы слетелись стаей невиданных размеров. Иккинг инструментировал симфонию по тому, как держать Магманьяков подальше от Бой-Баб, Гостедавов — от Миролюбов, Драчунов — от Остолопов, а Истероидов — от Страхолюдов. Военачальников и Скитальцев ещё можно было выдержать, но вот чудной акцент и неприветливость Изгоев — почти невозможно. Ожидали они ещё два племени — Берсерков и Защитников Крыла. Вдобавок сотни и сотни ящеров на Олухе приводили к спорам то за самку, то за территорию, сопровождаемым шипением, плеванием огнём и борьбой когтей, зубов и пламени. Если драконы оставались невредимы, деревне наносился любой другой ущерб, который наследнику приходилось исправлять. Если же невредимыми драконы не оставались, приходилось унимать наездников; просить мать латать дыры в крыльях, делать примочки для укусов, готовить всё больше и больше противоядия Змеевика — просто Хелев удел. И спасибо богам за Стоика, Валку и движимое ими на помощь разбитому сыну чувство вины. Иккинг отвечал за планирование, составлял карты и перечни, но родители были исполнителями, пользовались многолетними связями для выполнения былых обещаний. Пожимали руки, потирались локтями, пили мёд и смягчали сердца и обиды с лёгкостью, от которой голова шла кругом. Юноша, конечно, знал, что мать способна укротить даже самого сварливого из зверей, но и не думал, что талант этот распространяется и на сварливых предводителей племён и их межличностные дрязги. Единственным не поддающимся ничьей дрессировке зверем, похоже, остался сам Иккинг. Он наорал на трёх вождей, оскорбил двух других и привёл всю родню Сморкалы в бешенство не вполне уместным замечанием, из-за которого друг сейчас с ним не разговаривал. Мать предостерегала и пыталась образумить, отец предпочитал разговорам смачный удар и отсылал прочь, Плевака бранил, Астрид вступала в спор. Ничто не усмиряло его гнев, его стремление, его цели — всё, о чём мог думать, это Мерида, Мерида, Мерида. Хижина представляла собой полую оболочку, и то, как они подражали друг другу, Иккинг находил почти поэтичным. В его жизни осталось ни одной не тронутой её присутствием частички, а отсутствие звонило колоколом в тишине. Всё, помимо тепла летних месяцев, пронизывал холод, и никакой огонь не согрел бы его ледяные кости. Он ел вовремя, в тоске и одиночестве, поскольку от неё бы ждал того же. Он спал сколько мог, но пустующая половина вызывала желание порвать пуховые подушки в клочья и сжечь перья, так что он коротал дни в кузне. Куда бы ни глядел, кругом видел, как этого касается её рука: тарелки и столовые приборы, одеяло у очага, томившиеся в углу лук и стрелы. Клинок тестя издевался над ним, точно проклятие. Смотреть на него было невыносимо, но всякий раз, как юноша проходил через гостевую комнату к выходу, он будто кричал вслед. Вещь блестела, а отметины соединённых Плевакой осколков при помощи смеси чешуек Ночной Фурии и янтаря Песни Смерти делали её блеск каким-то жутковатым, и она словно пульсировала и билась о больной висок. Это служило доказательством его промаха, — уже второго — его неспособности защитить и обезопасить Мериду. «Может, сделать замок?», — поинтересовался у резной шкатулки в руках. — Сынок, — внезапное появление Плеваки заставило подпрыгнуть на четыре фута. — Что на этот раз? — А, ну, ничего особенного… Просто… шкатулка, только и всего. — Хм-м… — кузнец принял протянутый предмет. — Много не вместишь. — Да так… для безделушек. И всё в таком роде. — А… — старик проковылял к очагу, в котором при помощи плевка Ворчуна разжёг слабый огонь. Любовно похлопав зверя, сел на избитую табуретку и подкинул ему пару гранитных камней. На какое-то время Иккинг занялся защёлкой в выработанной почти за два десятка лет дружественной тишине. — Опять собрался здесь ночевать? — А-а… нет, нет, не собирался, — заверил юноша. — Прости, не хотел мешаться. Просто… делом увлёкся, понимаешь? — Хм, да, шкаф, стол, теперь эта коробчонка. Всё это позарез нужно и, уверен, вовсе не повод отвлечься. — Плевака, прошу… эти… работы, они — единственное, что на ногах держит. Я так… Наставник дал ему собраться с мыслями. — Такое чувство, что этот дом… больше не мой, — он сглотнул просящиеся наружу слёзы. — Его ведь я построил — не без помощи, да, но спроектировал сам. Он был моим. А потом появилась она… разложила… С поникшими плечами он проследил пальцем выгравированного с одной стороны дракона. — Она поселилась во всём. Как будто оставила след и в доме, и на вещах, и на мне. И каждый раз, как на глаза попадается… её подушка, вымытая ею тарелка, заштопанная ею рубашка, моё, Хель, собственное отражение, что-то во мне… обрывается. Не могу сбежать от воспоминаний о ней. — Похоже на скорбь. У твоего отца было так же, когда исчезла Валка. — Но дело не только в вещах… а и во мне. Я… изменился. Я двигаюсь иначе, ожидая её присутствия. Сплю иначе, ожидая почувствовать рядом её вес. Я не знаю, как дальше жить без неё. — Мы собрали армию, парень. Столько викингов в одном месте ещё не бывало. Мы точно вернём её целёхонькой. — А если она не захочет возвращаться? — Она ж любит тебя, Иккинг, — легко и без колебаний повторил Плевака то, что напоминали ему все вокруг. — Воротится. — И что нам для этого придётся сделать? Сколько ещё совершить злодеяний? Последовал тяжёлый вздох, тишина, потом: — Не поступай так с собой, Иккинг. — Как «так»? — развернулся. — Как? Не сидеть и переживать? Не думать? Не зарываться в работу? Я всё это уже слышал. Он медленно прошёлся в одном направлении: — «Иккинг, нельзя вот так рявкать на тех, кто протягивает в битве руку помощи!». Сменив направление, изобразил голос повыше: — «Сын, чтобы сладить с представителями, надо быть спокойным, сосредоточиться. Не поддавайся своему страху!». Он устало посмотрел на собеседника, похоже, подражая Астрид: — «Не будь таким уродом, Иккинг!». — Ну, это… — Плевака потёр затылок. — Я, э-э… — Отчего мне нельзя… огорчаться? — вопросил Иккинг. — Нельзя бояться, потому что руковожу? Ну и что с того, что я на всех огрызаюсь? Нечестно, что только потому что я… это я, нужно неустанно быть сильным, могущественным и!.. и!.. — Глубокий вдох, мальчик мой, не задохнись! — пробурчал Плевака. — Я… — тяжело сглотнул. — Я… — Ох, сынок, — былой драконоборец поднялся с места и рывком притянул ученика к груди, и тот вцепился в него, как в своём невесёлом детстве. — Не бойся, мой мальчик. Ну, ну… У Плеваки, всегда больше расположенного к мужчинам, своих детей не было, и он никогда не пытался противиться натуре во благо потомства. Но Иккингу от него досталось не меньше, чем от Стоика — если не больше. Однако тоска по любимой придавала парнишке поразительное сходство со старым другом, растянувшимся на столе в компании лишь ярости, слёз да грога. — Ну хоть не налакался, как папаша, — он потёр чужие уже не столь хрупкие плечи. Ответом была приглушённая смесь слёз и смеха. — И не замахиваешься на меня так часто. Ответ остался тот же. Во времена вражды с любимыми теперь драконами Стоик так сильно опасался, что сына отнимут подобно матери, что брал его с собой в бой. От нанесённой в плечо рваной раны удерживающие дитя ремешки порвались, и мужчина, упав, едва не раздавил его. Он тут же решил, что должен оберегать мальчика от бед и не оставлять без присмотра: безопаснее места, полного стали и щитов, к тому же под защитой одного из сильнейших воинов, — со всеми конечностями там или нет — было не сыскать. Так сложилось само собой: вождю нередко требовалось наводить порядки в деревне, уделять кому-то время, выполнять всё больше и больше обязанностей. Иккинг всё чаще оставался у Плеваки на попечении, и тот видел все пропущенные занятым отцом и отсутствующей матерью вехи роста. Он помогал малышу стоять на хиленьких ножках и делать первые неуклюжие шажки, вырезал ему первый ножик и научил им орудовать. А когда Иккинг больше стал похож на… ну, самого себя, именно к Плеваке и отец, и сын обращались за советом, и проходило всё с обеих сторон дипломатично. Иккинг был его роднёй разве только не по крови. В пору, когда мальчишку презирала вся деревня, Плевака полагал, что он займёт его место в кузне и примет это с гордостью, как положение конунга. — Прости, я знаю, что не!.. — Иккинг отстранился, вытирая блестящее от влаги красное лицо и отводя взгляд. — Я знаю, что не должен… быть таким слабым. — Может, если позволишь себе, с восходом солнца малость успокоишься, — он фыркнул и, не поднимая глаз, завозился с каким-то болтиком. — Горевать не запрещено, сынок, никто же такого не предвидел. У твоей мамы имелись какие-то планы, но никому не дано заглянуть в будущее, Скульд ничего не откроет. — Такого со мной не было со времён свадьбы… Этой… неуверенности… — юноша с несчастным видом поглядел на учителя. — Точно весь мир сместился и нужно за ним поспевать, а не знаешь, как. — И не узнаешь, парень, просто делай шаг за шагом, — Плевака накрыл его плечо рукой. — Сделай один, а там, глядишь, и второй подтянется. — Хех, — Иккинг помотал головой. — Отец в Эренделле говорил то же самое. Так и знал, что для него это больно многословно. — Так мой отец говорил. Когда я ноги лишился. Иккинг уже много раз слышал эту историю. Ужасное Чудовище застало Плеваку врасплох, в один и тот же вечер отхватив и ногу, и руку, когда тому было не больше, чем самому Иккингу. Его подхватили ввысь посреди налёта, и нога попросту оторвалась. Перед тем, как тварь сбили, она изловчилась перевернуть ношу в воздухе и отняла руку. Но этой части он раньше не слышал. — Учиться ходить без ноги, без кого-то сведущего в приделывании новой… мучительно, — тихо пробормотал. — Поистине. Светловолосый викинг выдохнул через нос: — И пока я… всему учился, лечился, то срывался. Совсем как ты, честно. Рычал на всех, кто близко подходил, как бешеная собака, как загнанный в угол дракон. Даже бедной моей мамке доставалось. Всё казалось таким несправедливым. Но отец у меня был моряком, привёз из плавания мою первую деревяшку — похожую на ту, что ношу сейчас. И когда я споткнулся и упал, то взбеленился и начал вещами швыряться… И вот что он тогда сказал мне: «Сделай один шаг, Плевака, а там, глядишь, и второй подтянется». Это же я говорил твоему отцу, когда тот пил, лил слёзы и молил богов забрать его. Он заявлял, что в жизни без Валки нет смысла, ничто не могло его утешить. Ну я и напомнил ему о важном и сказал попробовать двинуться вперёд, и так, может, найдётся воля и на второй шаг. Если не найдётся, то всё равно будет на один шаг больше, а? Иккинг кивнул, улыбнувшись: — Трудно представить папу таким… аргх… — указал на себя, — слабым. — А теперь послушай сюда внимательно, — его силой заставили смотреть на другого. — В тебе ничего нет слабого. Слабак бы только всем кланялся, шёл по стопам предков и слепо делал как велено. Будь так, Стоик бы сейчас плащ из Беззубика носил — если бы, мы, конечно, дожили. Ты сильнее всех нас, Иккинг. Сколько знакомых тебе ребят сделали бы для нас столько же? Сморкала, Задирака, Рыбьеног — кто из них пожертвовал бы большим, чем ты? Никто! — Ладно… Как скажешь! — от тряски у юноши болталась голова. — Ты столь же неистов, сколь прирученные тобой звери, сам знаешь. Ты, Тора ради, полетел в пасть Красной Смерти и вернулся! Так что не смотри на себя свысока, ты станешь вождём — конунгом Архипелага! И отец твой может претендовать на них сколько влезет, но мы оба знаем, кто закрепил за собой все те чужие земли! — Я хочу быть там, только если со мной будет она, — Иккинг вцепился в чужое запястье на правом плече. — Это плохо? Я ужасный человек? — Ты человек, а значит, ошибок предостаточно. Ещё и влюблённый, а это ни одному мужчине не прибавит ума, зато прибавит силы. Никакой Берсерк не потягался бы с твоим отцом в безумии, когда он увидел тот горящий дом. Ты способен на всё, потому не мучь себя, пытаясь всё это провернуть. — Вот и Астрид говорила… что я закрываюсь от всех. — Она всегда была девой славной, умной и стремительной, что её топор. Но знаешь, Иккинг… — Плевака возвёл серо-голубые глаза к потолку. — Если бы правда захотел уйти, если бы правда чуял, что только так можно спасти её и твоё счастье, я бы помог, смекаешь? Собрал бы вещи, приготовил бы драконов, карты. Удержал бы Стоика, Валку и весь белый свет, если бы... такова была твоя воля. — Я просто… хочу, чтобы всё сделанное мной чего-то стоило! — для розжига старого гнева понадобилась всего одна искорка. — Я потерял достаточно! Я отдал всё что мог… Я пытался и пытался… и, Хель, получилось! Иккинг пинком разнёс серебристую стружку во все стороны. — Я!.. — он пропустил через пальцы вихры и оттянул. — Я взял в жёны девушку, которая меня ненавидела; мы вместе трудились в поисках любви, судьбы и, боги треклятые, нам ничего не досталось даром! Я учился, рос! И она тоже! — перевёл дыхание. — Почему всегда этого мало?.. — Сынок… — Я хочу её назад! И будь я… будь я проклят, если хоть что-то или кто-то встанет у меня на пути. Честно, я бы весь остров отдал не моргнув и глазом, но я заслужил здесь своё место. Я набрал орду глубоко презиравших меня викингов, завёл среди всех товарищей и союзников и… Правая слезинка скатилась мигом после левой. — …я сунусь прямиком в залы асов, если так выйдет её вызволить. Сожгу всё на своём пути. Плевака протёр утомлённые глаза: — Ага, ясно, и что дальше? — Что?! — прошипел он. — Парень, драма — это, не поспоришь, здорово, и прослеживается семейное сходство, но ты должен спросить себя — дальше-то что? Такими темпами загубишь себя, своё положение, соратников и друзей. Выжженная земля плодов не принесёт. — Я… — Плевака на славу работал с мехами: знал, когда прибавить ветерка, как разжечь синее пламя и как быстро его унять. Юноша безвольно облокотился о рабочий стол. — Я знаю… — Тогда знаешь и то, что эту игру должен вести с умом. Иккинг уронил голову и подавил злобный смешок. — Что, по-твоему, стало бы с девочкой, веди она себя, как ты сейчас? — Что? При чём здесь Мерида? — Далеко бы она зашла, пыжась и угрожая каждому расправой? Ничто из этого нам бы на пользу не пошло. В лучшем случае, её бы заперли в комнате, в худшем — в подземелье. Так что надобно ей сидеть, красоваться и делать вид, что ей оказали огромную честь, что она счастлива вернуться, а нас с драконами на дух не переносит. И знаю я, что она любит тебя, дракона своего и здешних. Тяжко же ей пришлось, не думаешь? Зубы стискивать, голову преклонять и принимать то, что надо сделать. Видеть и слышать ужасные вещи для помощи тем, кто выступает против семьи. Как будто и без того мало было хлопот! — Разумеется, это… почти невозможно, — Иккинг за версту видел, то, к чему ведут, но позволил продолжить. — Уж если эта дикая упрямица может дать себя вести, дать проверять свою верность на выдержку, то сможешь и ты. Согласен? — …Да. — Ох, мальчик, — Плевака обнял его за плечи. — Я знаю, что ты знаешь, какие эти игрища опасные. Знаю, что замечаешь каждую мелочь, каждую деталь лучше всех прочих. Но попробуй глянуть на всё не как на преграду, а как на машину — настрой ум на тот же лад, что и во время работы. А когда Данброху некуда останется улизнуть, мы с ними за один рассвет управимся. Это я знаю. — Спасибо, Плевака. — Но и не думай, что нужно в камень превратиться. Сюда привело нас твоё сердце. Твои душа и сострадание поселили с нами драконов. Коль обратишься к людям, они соберутся вокруг, ведь знают, что ты за человек. Иккинг повернулся и, как мог, окольцевал пояс друга. — Не хочу, чтобы ты снова шёл на поле рати, старина. Ты должен остаться здесь, на Олухе, где безопасно. — И пропустить победу Иккинга Хэддока Третьего?! Это вряд ли! — Прошу, я не могу… не могу потерять тебя. Особенно, когда подозреваю, что скоро тут будут бегать маленькие Иккинги Четвёртые. Пожалуйста, сделай это ради меня. — Если останусь, меня примут за труса, сам понимаешь. Пусть боги встретят меня в Вальгалле с лучшим мёдом и отборными нарезками. Буду пировать с отцом и его отцом, и отцом его отца. И тёткой своей Вордрой Всесильной! Какая женщина была, чтоб ты знал… Иккинг прыснул. — Всё будет хорошо, сынок. Ты просто… верь. Что справишься, что справится она, что всё обойдётся. Ничего больше не остаётся. — Ладно, — тихо молвил он Плеваке, богам, миру, самой судьбе. — Хорошо. Вера за веру.