Чинить

Проходит месяц со дня гибели Мэй. И Питер, вроде, привык. Он опускает букет и задерживается на корточках у могильной плиты. Ему так много нужно ей рассказать — и о том, что он с горем пополам научился распределять бюджет, и о том, что подал заявку в МИТ, и о том, как он починил камеру, и, конечно, рассказать о переписках со Стрэнджем и своём вечно-недовольном боссе. Мэй бы посмеялась. Питер слишком живо представляет, как они обсуждают своих начальников за ужином в какой-нибудь забегаловке, где очередной официант глядел бы на Мэй очарованно, пока она так солнечно улыбалась бы, отклоняясь во время смеха рыжей макушкой. Нынешний Питер мог бы так много ей рассказать, у него вообще столько вопросов и тем для болтовни, не хватило бы всех ужинов мира, но… Питер молчит. Тихо откашливается наконец. Затем поднимается и отступает. Хэппи узнаёт его издали — они так и встречаются здесь, у ее могилы, ходят сюда будто бы слишком часто; по безмолвному договору делят нерастраченную любовь и горькую тишину. Не то знакомство, которое они бы хотели. Питер притворяется, будто другого у них и нет. Его это больше не ранит. В конце концов, даже так их связывает обманчивая близость — словно они опять хранят какую-то тайну, одну на двоих. Хэппи останавливается с букетом, его пиджак касается рукава Питера. Оба молчат. Но потом Хэппи всё же шагает к могиле, и Питер оставляет их с Мэй вдвоём. У них до конца дня ещё пара часов, а потом будет ещё пара завтра и послезавтра, да и вообще, у них теперь целая вечность — но вместе с тем ни секунды. И это — ранит по-прежнему.

***

«МИТ требует выписку о заработке родителей, чтобы можно было подать на финансовую помощь… я немного паникую». Питер отправляет сообщение и приваливается затылком к стене, прямо к граффити Железного Человека. Паркер достаточно высоко, чтобы его никто не видел, и глубоко вдыхает прохладу — в костюме сегодня тесно, а маска пахнет пылью. Солнце ещё блестит в окнах домов, но цвета улицы уже блекнут, и, судя по гудению, внизу вовсю собирается пробка. Значит, скоро закат. Питер листает отдел финансовой помощи на странице МИТа и не замечает, когда именно его беспокойство вырастает настолько, что он забывает про перекус. Портал открывается с тихим шипением, и Питер вскакивает, когда Стрэндж шагает к нему на крышу. — Привет, карапуз. — Стивен! Вы- вы могли бы мне написать… — Знаю. Я здесь не из-за сообщения, — он кидает хмурый взгляд на сэндвич в пачке. — Как ты? Питер моргает. — Да, я… я в порядке, — отводит глаза. — Почему бы мне не… — Ты знаешь, почему. Ладно, он прав. Но Питеру не хочется говорить. Просто сегодня болит особо, а Стрэндж лучше кого бы то ни было знает, насколько он виноват. Что именно Питер — не просто допустил — к этому привёл. И, нет. Его не тянет на откровения. Стрэндж врач, конечно, но не мозгоправ, да и покрытая щепоткой вины заинтересованность Питеру ни к чему. Его жалеть не за что. Ему вообще не до того, он перепрыгивает пресловутые стадии принятия и бросается в бег: у него поступление, экзамены и ни гроша за душой; увязнуть в трясине горя в таком положении непозволительная роскошь. Что до морали… Такое случается. Питер знает. Не в масштабах открытой мультивселенной, конечно, но всё же случается. Тем более, за время тщательных патрулей Питер ни разу не встречает гостей из других измерений, значит, мироздание успешно затянуло все дыры, и за это можно голову пеплом не посыпать. А потом… Питер однажды видит, как Сэм Уилсон приносит цветы на чью-то могилу. И буквально на прошлой неделе — как старательно прячется в толпе Клинт. У них всех, кого не спроси, вина через край, но с этим живут, и «ты-не-один» на повторе кажется Питеру эффективной терапией. В конце концов, герои всегда шагают рука об руку с этим: Заковия, Афганистан… О. Питер впервые думает, что мистер Старк никогда об этом не говорил. Что Питер вообще знает ничтожно мало о нём, если про чувства и по существу. Хотя ему было бы, что рассказать. Только его больше нет. А у Стрэнджа глаза точно накат голубой волны, и Питер понимает, что вина — чувство слишком мирское. Доктор и маг, он, если и сталкивается с чем-то похожим, перешагивает земную боль легко и уверенно, ведь что она есть для бесконечной и безмятежной вселенной?.. И, да, Питеру не хочется говорить — но всё же. — Это тоже было в одном из будущих, что вы видели? Ну, мультивселенная и всё такое. — Я не смотрел так далеко. Стрэндж поднимает взгляд на рисунок Железного Человека, а Питер поджимает губы. Гигантская красно-золотая маска будто всевидящее око, что наблюдает за городом, только под ней не живой человек, а безучастный холодный камень. Даже прямоугольники глаз не закрашены синим, горькое совпадение — там теперь только чёрная пустота. — То, что произошло, не было выигрышным вариантом. — Что? Паркер вытягивается; подаётся вперёд и до белых костяшек сжимает пальцами маску, когда Стрэндж косится на него. — Их было много. Мы умирали в большинстве. На пять лет, на семь. На год. Я спасал его, — он опять поднимает взгляд к граффити, — снова и снова. Потом позволял погибнуть. Как-то рассказал ему обо всём, и он ругался со мной до кровавых мальчиков. В следующем варианте его жена дала мне по лицу. Мы одерживали победу над Таносом не один раз, но платили слишком высокую цену, — Стивен поворачивает голову, и спокойное море в его глазах темнеет штормовыми валами. — Значит… — То, что случилось, никогда не было выигрышным вариантом, Питер. Но те, кто остались, выбрали его. Мы не всегда можем предотвратить… — Но вы знали! Вы- вы бы могли… если бы они тоже… — Я не мог рассказать, — прерывает Стивен, и в голосе его сталь. — Я не мог выбирать реальность, в которой не нахожусь. Цепочка определенных событий приводила к тому, что мы оживали, и именно она решала будущее, в которое мы возвращались. Мне до́лжно было толкать события к нужной развязке. — Но если бы вы остались… — Да, Питер. Если бы. Он вздрагивает. Питер замирает в шаге от того, чтобы зацепиться за неожиданное признание. Чтобы закричать о не пережитых потерях, о треклятой неизбежности, чтобы выплеснуть праведный гнев, потому что, ах, неужели, есть кто-то не менее виноватый, чем он. И, да. Тактика «ты-не-один» ни черта не работает, пока воочию не увидишь, как кто-то спотыкается точно так же, как ты. Небо за Стрэнджем рассекается рыжими всполохами, и закатные огоньки путаются в волосах, но на лицо ему ложатся длинные тени и сбивают точенные черты. Стивен кажется внезапно худым, бледным в ловушке своих обязательств и совершенно, пугающе правым. А Питер вдруг понимает. У него в горле как будто надувается стеклянный пузырь, но внутри от этого понимания всё ломается и трещит: на щеках колет и стучит в висках, отдает фантомными болями в рёбрах. Он говорит, они все с этим живут, но живут ли? И сколько лет уходит у каждого, чтобы хотя бы допустить мысль о прощении? Не том, благородном, а том, от которого зависит спокойный сон по ночам? О, милосердные супергерои. На каждого подонка найдут справедливость, потому что всё самое едкое, страшное и неотвратимое уже направлено на себя. С губ Питера срывается негромкий, нервный выдох. Солнце холодно выжигает влажную дорожку у него на щеке, и голос его не твёрд. — Если бы не я, она была бы жива. — Да. Но разве ты можешь это исправить? — Я мог это предотвратить. — Не мог, потому что не знал. Зато сможешь теперь. Так набирается опыт, а смерть… смерть придаёт жизни смысл. Так говорила моя учительница, — Стрэндж поджимает губы в усталой будто-улыбке. — Мы остаёмся, чтобы двигаться дальше. — Мистер Старк тоже сказал… конец — это часть пути. Питер сминает маску в руках, сквозь влажную муть замечая, как кудряво рыжие полосы растекаются по небу, а солнце скользит по краям Плаща. Он опять поднимает глаза, и голос его срывается всхлипом, когда он вдруг ляпает: — Вы хоть когда-нибудь винили себя в его смерти? И он сразу же подбирается, потому что не должен был, нет — но тихий, горький смех Стрэнджа заставляет недоуменно свести брови. Стивен поворачивается к нему, и лёд в его глазах трескается. — Каждый миг, Питер. — И как же… как же вы с этим спите? — Я и не сплю. Питер открывает рот, но так и не находит слов. Он не знает, говорит ли Стрэндж, чтобы утешить, или потому, что это правда, но Питер всё равно захлёбывается в дурацкой благодарности, и она топит своей чистой, прозрачной солёностью вязкую темноту вины. А Стрэндж преспокойно делает шаг в сторону, открывая портал: — Не забудь свой сэндвич, хотя лучше приучись к нормальным обедам, а то посадишь желудок. Ну? Идём, — кивает на портал, и в нём Питер видит письменный стол, — разберемся с финансовой помощью МИТа. Питер делает робкий шаг, мнёт маску в пальцах. И думает: если и есть единственное, за что он мог бы поблагодарить Озборна, так это за то, что он теперь точно не остановится. Потому что у Питера есть сила и вместе с ней большая ответственность. А ещё потому, что, помогая одному, помогаешь всем. Так говорила Мэй. — Где-то же есть вселенная, в которой они все живы, да? — тихо спрашивает Питер, цепляя остатки разговора в холодном ветерке, что треплет его за чёлку. И Стрэндж задерживает на нём взгляд. — Да, малыш. Где-то обязательно есть.