За что, о Боже мой?

Я медленно повернулась к двери. Мне же сейчас послышалось, правда? Дверь была открыта, но никого за ней не было. Сердце забилось быстрее, и почему-то стало труднее дышать. Нет, такого со мной ещё не было. - Матушка? – Кто-то дотронулся до моей руки. Кто-то маленький и на удивление теплый. – Матушка, что с Вами? Я опустила глаза и увидела крошечную девчушку лет шести. Как она смогла так бесшумно и быстро подобраться? Что-то тут нечисто. В голову полезли мысли о разных ужастиках, где вот такой маленький ребенок оказывался главным монстром. Но ребенок действительно был живым ребенком, с теплыми ручками, болезненным румянцем на впалых щечках и с потрепанным зайцем в кармане слишком большого для нее платья. Это несколько успокаивало. - Привет, детка. – Я присела на корточки, чтобы быть на одном с ней уровне. – Как тебя зовут? - Матушка, Вы не помните? – Глазищи малышки наполнились слезами. Я притянула девочку к себе и осторожно начала гладить по голове. - Тише, тише, солнышко. Не плачь. – Обычные слова, что так просто успокаивали моих учеников, вызвали просто водопад слез. Ребенок оцепенел, еще больше сжавшись. – Что случилось? Расскажи. Дальше я тихонечко укачивала малышку, пытаясь вникнуть в ее лепет. Выходило, что я ее мама, очень долго болела, кто-то говорил, что умру, ребенок напугался, Эдит плакала, а Дик сказал, что все будет хорошо. Понятнее не стало, но ребенок наконец отмер и вцепился в меня так, что я поневоле поверила, что я, а вернее это тело является кем-то, кого она любит. Но почему-то боится или боялась. Мои малыши в начальной школе точно так же цеплялись за родителей, когда расстраивались. Когда успокаивала их я, прикосновения были другими, да и взгляды тоже. Девочку, кстати, зовут Дейдри, и ей целых почти восемь лет. Маленькая какая-то, как будто не развивается соответственно возрасту. Я внимательно осмотрела ее, результаты были неутешительными. Явно недоедает, платье перешитое, кашляет иногда. Да уж, ситуация становилась все веселее. Оставаться в этой нетопленой комнате было уже выше моих сил, но и выходить в таком виде было нельзя. Я посадила Дейдри на кровать, закутав в это жалкое подобие одеяла, и огляделась. На столике нашелся деревянный гребень и кусок не то тесьмы, не то ленты. Быстро расчесавшись и заплетя тугую косу, кстати, волосы оказались хорошими, просто очень нечёсаными, цвет, правда, подкачал, невнятно русый, я озадачилась поисками одежды. В комнате не было ничего похожего. В зеркале отразилась худющая женщина, что-то здесь явные проблемы с едой у всех, с изможденным лицом. Неудивительно, что приняла ее за банши. В гроб кладут краше. Синяки под глазами космические корабли затягивать могут, резкие носогубные складки, жесткая линия губ – не красотка. А самое главное – возраст, что-то около сорока лет. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула, мне-то двадцать три года вчера было, всего два года назад пришла в школу работать, что коллеги, что ученики регулярно путают со старшеклассницами. А тут вот такое вот. На сон это совсем не походило, возможно, внезапное сумасшествие все объяснит гораздо лучше. Но пока умственных прояснений нет, будем действовать по ситуации. По крайней мере, кажется, что если что-то делать, то становится полегче. Так вот, вернемся к зеркалу, не зря же я его с дверью перепутала. На нем была тяжелая ручка, за которую я и потянула. Не знаю, что за гений архитектуры и дизайна создал это чудо мысли, но за зеркалом оказалось что-то вроде гардеробной. И я снова впала в ступор. Слава богам, я в университете интересовалась историей костюма, иначе бы вряд ли смогла одеться самостоятельно. Порывшись по всем полкам, я все же нашла пару достаточно теплых чулок и крепкие башмаки, надела наиболее приличную рубашку и платье, некогда насыщенно бордового, а ныне пыльно-темно-красного цвета. Платье видало и лучшие времена, но зато было шерстяным. Удалось найти и пару теплых шалей, одну я накинула на себя, а второй укутала девочку. - Ну что? Пойдем поищем что-нибудь поесть? – Я с фальшивой бодростью подняла Дейдри на руки, всегда спокойнее себя чувствовала, если прижимала что-нибудь к себе. Да и теплее точно будет. - Матушка, почему Вы меня взяли? Вы раньше никогда так не делали, только когда я маленькая была. – Казалось, что ее удивление можно потрогать. - А сейчас ты уже большая? – Усмехнулась я. - Вы другая. И улыбаетесь. А раньше говорили, что проявление чувств большой грех. – Мне стало совсем тошно, неужели тут религиозные фанатики обитают. Не хотелось бы, чтобы мое подсознание подкидывало такие вещи. - Мама долго болела, теперь она многое не помнит. – Единственное, что получилось у меня выдавить. – Ты же покажешь маме дорогу? Где мы обычно завтракаем? Я спустила девочку на пол и взяла ее за руку. Мы прошли по коридору и начали спускаться по лестнице. - Матушка? – Я чуть не свалилась вниз, услышав голос за спиной. Сколько же у меня детей? - Четверо, матушка. – Ой, черт, я это вслух что ль сказать умудрилась. Я медленно обернулась, нацепив улыбку. - Да, матушка, Вы сказали вслух. Как Ваше самочувствие? Я очень рад, что Вы встали, но, может быть, еще рано? – подтвердил худющий подросток мужеского пола лет двенадцати. Эх, это тоже вслух было. - Доброе утро. – Натянуто улыбаясь, я лихорадочно пыталась что-нибудь придумать. Четверо детей! Ничего себе! – Спасибо, мне уже хорошо. А где ваш папа? - Отец умер, - Подросток очень знакомо поджал губы, точно в зеркале с утра это выражение видела. – Зачем Вы так? - Матушка не помнит после болезни. – Славная девочка, все объяснила. – Она нас не помнит. Лицо подростка покраснело, побледнело, он пошел пятнами и начал судорожно хватать ртом воздух. Я рванула к нему, на ходу стягивая шаль с плеч, как могла закутала мальчика и притянула к себе. – Тише, тише, мой хороший. Все хорошо. Убедившись, что ребенок начал спокойно дышать, я отпустила его, взяв ледяные ладони в свои руки. – Я действительно ничего не помню, но обещаю, что все будет хорошо. Прости, что спрашиваю, понимаю, что тебе это тяжело принять. Как тебя зовут? - Дик, - Мальчишка запнулся, но тут же гордо вскинул голову. – Ричард, матушка. - Значит, Дик. – Я мысленно усмехнулась милой привычке англичан делать домашние имена совершенно непохожими на официальные. Кстати, дети очень чисто говорят на английском, настоящее RP*, редко такое встретишь даже в Лондоне, обычно говорят на каком-нибудь диалекте, а их великое множество. - Ну что, поможете мне вспомнить, что произошло за последние годы? – спросила я, беря обоих детей за руки. – И давайте-ка все-таки дойдем до столовой. Покажете дорогу? Правильно, не знаешь, как успокоить ребенка – дай ему дело. И скажи, что это самое важное и ответственное дело, которое может сделать только он. Безупречный вариант решения проблемы – работает даже на самых отъявленных хулиганах, проверено на личном опыте. За время пути я узнала, что зовут меня Мирабелла Окделл, я вдова герцога Окделла, несправедливо и невинно убиенного проклятыми узурпаторами Олларами в целом и бесчестным нарушителем клятв Рокэ Алвой в частности. Муж, кстати, боролся за Великую Талигою, за что и пострадал. У меня четверо детей: Ричард, Айрис, Дейдри и Эдит. Мы – правители провинции Надор, разорены, денег нет совсем, возможностей нет, все плохо. Все – грех, кругом сплошной грех, можно только дышать. За что, о Боже мой? За что, за что, о Боже мой? За что, за что, о Боже мой? За что, за что, о Боже мой? За что, о Боже мой? Я нервно хихикнула, вспомнив любимую арию из «Летучей мыши», кажется, эта фраза станет девизом моего пребывания здесь. Вопросов было огромное множество. Ладно, с детьми я разберусь, всегда любила с ними работать и возиться в свободное время. Что могло произойти за последние полтора года такого, что все выглядит так, словно разруха настала пару десятилетий назад? Откуда добыть деньги? Если в замке герцога все настолько плохо, то что за стенами у простых людей происходит? К чему вся эта религиозность и как ее искоренить? Хотелось просто взвыть и вернуться во вчерашний лес, там хотя бы была всего одна проблема. А здесь не знаешь, за что хвататься в первую очередь. За что, о Боже мой? Мы дошли до столовой, это оказалось огромное помещение, неотапливаемое и очень темное. Тусклый свет падал через узкие грязные окна, его явно не хватало, но ни на столе, ни на подвесном канделябре свечей не было. Про электричество можно и не заикаться даже, я уже поняла, что здесь его нет. При нашем появлении две девочки тут же поднялись со своих мест и замерли, низко опустив головы. - Доброе утро, матушка. – Я скорее догадалась, чем расслышала их тихие голоса. – Мы рады видеть Вас в добром здравии. Старшей около десяти-одиннадцати лет, высокая, почти прозрачная, значит, это Айрис. Младшая выглядит получше, и щечки покруглее, и смотрит более открыто – это Эдит, ей сейчас шесть. - Дочь моя, Вы не были на утренней молитве. – скрипучий голос, какой-то неприятный. Его обладатель тоже доверия не внушал. – Нужно немедленно пойти в часовню и возблагодарить Создателя за Ваше чудесное исцеление. - А Создатель разве не освобождает больных, детей и путешественников от строгого соблюдения правил? – В Библии послабления точно были, думаю, и в местной религии должно быть что-то подобное. На крайний случай мое сумасшествие, мои и правила. – Я только встала и еще не в состоянии куда-либо идти. Ответом мне стали крайне изумленные лица присутствующих. Я прошла к месту во главе стола, по дороге осторожно прикоснувшись к плечикам девочек, хотелось как-то их подбодрить, но я опасалась, что большее проявление может их испугать еще больше. И так выглядят, как несчастные мышата. Когда я села, жестом пригласив Дика и Дейдри присоединиться за столом, священник наконец отмер. - Но Вы же говорили, - он явно не ожидал от меня подобной реакции на свои слова и сейчас пытался выразить свое возмущение. – Но Вы же помните… - Не помню, - отрезала я. – Сегодня очнулась и ничего не помню, ни свою жизнь, ни как меня зовут, ни кто Вы такой. И тут нам подали завтрак.