Stay with me

They left me behind Lost inside the enemy lines And overnight I changed my shape to fit with something You won't let me out Keep pullin' me down You kept me afraid until now... Stay with me...

Georgi Kay — Head Full Of Lies

Он вскидывает голову, несмотря на то, что белая лента, змеёй обвившаяся вокруг шеи, начинает душить. Он смотрит смело — нет, не просто смело. Он смотрит с восхищением, с безмерным восхищением, которого не ожидаешь от небожителя в адрес демона. Это интригует. И притягивает. И будит внутри жажду, которой прежде Се Лянь не знал. Он приближается, белые одежды, внушающие ужас каждому, кто только видит их неподалёку, шелестят. Небожитель в алом смотрит на него, не отрывая взгляда, словно обнимает, словно обжигает, словно тоже чего-то жаждет. Но не размыкает губ, чтобы сказать, чего именно. Се Лянь останавливается напротив. Небожитель выше него, и потому он чуть сжимает ладонь, запястье которой обвивает кончик ленты, и та послушно устремляется вперёд, резко ударяет под колени, заставляя небожителя упасть, оказаться ниже, поверженным, но… Се Лянь не чувствует себя победителем. Внутри него крепнет уверенность — здесь и сейчас с ним играют. Этот спустившийся с Небес в Призрачный город вполне способен сражаться с ним на равных. Отчего он не делает этого? Почему?.. Се Лянь рассматривает изящное, совершенное лицо с повышенным вниманием, вглядывается в глаза и с удивлением понимает, что они — разные. В одном — пламенеет закат, в другом уже разлилась ночь. Должно быть, людям неуютно было ощущать такой взгляд? Как они возносят молитвы? Прячут лик статуи под маской, скрывают часть лица на портретах?.. …Когда-то он тоже взошёл на небеса, вознёсся семнадцатилетним мальчишкой, небожителем в короне из цветов… Но только чтобы упасть так низко, так глубоко, что больше не осталось ни шанса сравниться чистотой с богами! Се Лянь смотрит в глаза, где отражается понимание — и опять — восхищение. Прежде при виде иных небожителей в нём вспыхивала ненависть, зарождался гнев, но этот… этот будто всем своим видом согревает заиндевевшее сердце, пробуждает уснувшую душу. — Я тебя знаю? — спрашивает он. — Да, Ваше Высочество, — хрипло выдыхает небожитель. — Откуда? — вопрошает Се Лянь. Он понимает — имя ничего не скажет. Этот вознёсшийся наверняка получил какое-то новое, не похожее на прежнее. Откуда уверенность? Се Лянь не берётся размышлять об этом. — Вы спасли мне жизнь. Лента крепче обвивает чужое горло, проскальзывает под алые одежды, касается кожи, и Се Лянь знает — этот небожитель дрожит, дрожит, но не от страха, а от желания ощущать всё больше и больше. В нём, с ним что-то не так. — Спас жизнь? — удивляется Се Лянь вслух. Давно прошли те времена, когда он спасал хоть чью-то жизнь. Он — демон, князь демонов, белое безумие, опустошающее поветрие. Он проклят, он ненавидим, за ним по пятам следует смерть. — Когда?.. — Прежде чем вознестись, — договаривает небожитель, и взгляд его сияет. О, да ему достало бы сил разорвать эту ленту! Ему достало бы сил схватиться с Се Лянем, со всем Призрачным городом. Впервые Се Лянь понимает, что хотел бы проиграть. Отдаться на милость победителю. Это странное чувство, новое, будоражащее кровь. — Как это случилось? — продолжает допытываться он, не отрывая глаз от складывающихся в мягкую улыбку соблазнительных губ. Он хотел бы почувствовать их вкус. Узнать, какое у этого небожителя дыхание, услышать быстрый — непременно быстрый! — стук его сердца. Пусть собственное не бьётся. — Я упал со стены. Се Лянь отшатывается, а лента оплетает небожителя крепче, сжимает его, почти душит. Но — почти, не до конца, не причиняя настоящих увечий. — Ты — тот ребёнок? — говорит Се Лянь. Сколько раз до своего падения он слышал, что тот неразумный поступок и начал череду несчастий?! Он почти поверил, что так и есть! Но сейчас на него смотрит небожитель. Небожитель, способный повергнуть Призрачный город в пыль! И он зовёт — Ваше Высочество. Он пожирает взглядом, да таким, что кожа горит от желания узнать, что это значит. — Когда-то я был ребёнком, — соглашается небожитель. — А теперь? — Ваш верный последователь, Ваше Высочество, Хуа Чэн. Хуа Чэн — словно взвешивает Се Лянь и шагает вперёд, ещё ближе. Чужое лицо смотрит на него, запрокинувшись, как будто Хуа Чэн рассматривает солнце в небе. Се Лянь когда-то был солнцем. До того, как пал, до того, как его горло исчертили символы проклятой канги, запечатав божественную силу. Чтобы утолить жажду мести, он нашёл иные силы, он прошёл гору Тунлу и стал князем демонов, чтобы больше не думать о том, что за дары Небес остались ему недоступны. Но Хуа Чэн смотрит на него так, будто ничего подобного не случалось. — Зачем ты пришёл, Хуа Чэн? — спрашивает Се Лянь, и управляемая им лента расслабляется, скользит по чужому телу — под алой тканью и по ней. — Чтобы сказать, что я — ваш верный… — он не договаривает, потому что Се Лянь давно забыл о добродетели сдержанности. Он хочет — и он берёт то, что хочет. И прежде он никого и никогда не хотел — так. Губы соприкасаются. Небожитель Хуа Чэн весь горит, Се Лянь — холоден, как горный источник. Но поцелуй оказывается жарким, оказывается страстным, жадным. И, окунувшись в вихрь новых ощущений, Се Лянь скользит пальцами по чужой шее, прокрадывается к ключицам, обрисовывает их — и жаждет увидеть! Он распахивает ворот алых одежд, а после, поддавшись своим порывам полностью, с лёгкостью поднимает небожителя с колен, толкает его, чтобы тот упал на внезапно появившиеся подушки. Лента помогает Се Ляню — стягивает чужие запястья, закрепляет чужие руки над головой, пока он сам распутывает пояс, развязывает рубашку, чтобы проследить языком линию кадыка, очертить ямочку между ключиц, и дальше, ниже, по рельефному прессу, к тёмным волоскам, устремляющимся тонкой дорожкой к… Се Лянь забыл о терпении, об аскезе, о том, что когда-то как будто бы определяло его путь. И всё же он никогда не задумывался о том, что он сам — белое бедствие, моровое поветрие, демон, чьё имя боятся упоминать всуе, — будет для кого-то желанным. Однако длинный и изящный член небожителя устремляется к нему, доказывая, что тот возбуждён. На крупной головке блестит капля. Се Лянь пробует её на вкус и наслаждается чужим стоном. — Верный последователь? — почти мурчит он, оглаживая головку члена пальцами. — Но я — не бог. Я падший и павший. Посмотри на меня, я демон. — Ваше Высочество… — шепчет Хуа Чэн упрямо. — Единственный мой бог в короне из цветов… Се Ляню хочется отпустить его, чтобы посмотреть, что он будет делать. Се Ляню хочется, чтобы лента опутала тонкие лодыжки, чтобы превратила позу в ещё более распутную. Он хочет всего и сразу, но выбирает ленту, и та очень скоро позволяет ему прослеживать пальцами внутреннюю сторону бедра, скользить кончиками по обнажённым ягодицам, вонзаться в чуть вздрагивающее от вторжения тело. Небожитель тяжело дышит, весь горит, стонет, жаждет. Се Лянь — согревается тоже. В нём пробуждаются желания, которых он не знал прежде, и он не собирается откладывать их воплощение. Он терзает чужое, напитанное светлой энергией тело губами и зубами, он касается языком, вторгается пальцами, понимая — очень скоро, очень скоро вместо пальцев будет что-то другое. Его желание. Его воплощённая телесно жажда. — Так кто же ты, Хуа Чэн? — шепчет он. От светлой энергии кружится голова, он уже обнажён, трётся кожей о кожу, ощущает чужие мурашки, видит их, собирает губами. — Кто же ты?.. — Ваш верный последователь, — утверждает Хуа Чэн. Се Лянь между его колен, он смотрит в его глаза, он почти… Лента не может сдержать небожителя. Се Лянь не понимает, как это случилось, почему теперь он лежит на полу, почему теперь его шею исследуют и терзают чужие губы, точно в желании слизать, сорвать, выесть из-под кожи символы проклятой канги. Он стонет несдержанно и подаётся бёдрами навстречу чужому рту, он выгибается, некоторое время балансируя на грани, но он — демон, а демоны умеют удержать себя — для того лишь, чтобы получить больше, больше, больше! — Что же ты… хочешь? — шепчет, забывшись, Се Лянь. Хуа Чэн обнимает его, усаживает, смотрит ему в глаза. Его пальцы — слишком горячие! — проходятся по члену Се Ляня, сжимают его. Но он не говорит. Он усаживается Се Ляню на колени, сильным движением насаживаясь на него, хотя, должно быть, это больно. Их энергия внезапно смешивается вместе, и если бы Се Ляню нужно было бы дышать, он бы поперхнулся воздухом. Ему не нужно, он целует Хуа Чэна в шею, пока горячие ладони исследуют его тело, обжигающие бёдра соприкасаются с бёдрами, жаркое естество сжимает внутри. Се Лянь подаётся вперёд, но Хуа Чэн кладёт ладони ему на плечи, впивается в губы, проталкивая язык в рот, и движется сам — отрывисто и быстро, снова, снова и снова. — Есть лишь один, достойный вознесения, — шепчет Хуа Чэн ему на ухо. — Лишь один. И это — вы, и я отдам всего себя, чтобы… Се Лянь с рыком валит его на подушки, снова связывает лентой. Та оплетает змеёй, придушивая, сжимая основание члена, заставляя скрестить ноги за спиной. Се Лянь вбивается жёстко, даже грубо. Когда-то, быть может, он сумел бы подарить нежность — сейчас в нём слишком много боли и тьмы. Но Хуа Чэн запрокидывает голову, открывает шею, просит ещё. — Гэгэ, — шепчет он, забываясь. — Гэгэ, умоляю… Се Лянь теряет себя. *** …Демоны не спят. Но Се Лянь пробуждается в горячих объятиях, чуть приподнимая голову. Что это? Его Дворец наслаждений, что вечно стоит забытым и пустым? Он назвал его так, только чтобы горько усмехаться, вспоминая об этом. Тогда почему так тепло, что за нега охватывает всё тело? — Ваше Высочество, гэгэ… — касается уха мягкое дыхание. — М?.. — Се Лянь открывает наконец глаза. — Сань Лан… — он вспомнил, как звали того ребёнка. Он не хочет называть его именем небожителя, пришедшего в Призрачный город, чтобы… Чтобы? — Отдам всего себя, чтобы вы вознеслись, — шепчет дальше Сань Лан. — Не нужно, не хочу, — беспечно отзывается Се Лянь. — Что хорошего на Небесах, если ты сам сбежал сюда, ко мне?.. Сань Лан — Хуа Чэн — смеётся. В нём так много силы, так много, что Се Лянь чувствует, как проклятая канга начинает разрушаться. Но на самом деле это не имеет для него никакого значения. Гораздо больше он хочет продолжить то, что они начали.