Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Цзянь орёт. Орёт так, что уши закладывает, а перепонки рвет ультразвуком. У Цзяня изо рта вырывается крошечный бриз капель слюны, попадающий на собственное лицо. У Цзяня кулак тяжёлый, попадающий прямиком по челюсти и уклоняться Тянь не стремится. Тянь с упоением получает болезненно-приятный удар, которым тут же начинают ныть внутренние ткани и слизистая щеки, которую приложило о зубы. Удар, о который с восхищением запинается сердце, замирая в ожидании очередного. У Цзяня лицо перекошено отвращением и чистейшей злобой — и зрелище это настолько удивительное, что Тянь забывает что он только что сделал, за что получил по морде. Орущий Цзянь — это оглушающе громко. Орущий Цзянь — это ослепительная ярость перекошенного лица. Орущий Цзянь — это пиздец. Пиздец, как красиво. Цзянь распинается о каком-то мяче, о какой-то грязи, называя Тяня придурком. А в руке лишь отголоском ощущается вибрация, какая обычно бывает, когда долго лупишь ладонью по надутой резине. В теле тоже вибрация. Вибрация совсем другая, точно голос Цзяня вынуждает скрежетать внутри сломанный механизм, запуская его заново. Но она тут же перерастает во что-то неприятное. В колотящее непонимание — что-то не так. Не так, потому что Цзяня что-то сдерживает от очередного удара. Сдерживает жилистой рукой за край рубашки, оттягивает назад. Оттягивает от Тяня, котого к Цзяню тянет неодимовым магнитом, чья сила сцепления с обычным магнитом сравнить просто невозможно. Невозможно даже представить насколько Тяня к Цзяню тянет. Невозможно сопротивляться силе его притяжения — она тупо неизмерима. Невозможно не наслаждаться Цзянем, даже когда из его рта вылетают ошметки слюны, на что Тянь обычно отшатнулся бы в отвращении. Но отвращения нет. Зато есть Чжэнси, который Цзяня сдерживает. Что сдерживает Тяня, чтобы сию же секунду Чжэнси не вырубить — одному дьяволу известно. А вырубить его действительно хочется. Сначала руки переломать с омерзительным хрустом, которые вот так запросто сначала за рубашку Цзяня цеплялись, а теперь Чжэнси и вовсе обхватывает того за шею. Следом переломить шею — грязно и кроваво — которой касаются волосы Цзяня. А после, уже когда тот будет захлебываться агонией — садануть башкой ему в лоб, чтобы не смотрел так. Не смотрел борзо с той ответной неприязнью, точно Тянь ему неприятен настолько же, насколько сейчас Тяню неприятен Чжэнси. Не смотрел со скрытой опасностью, со зверским предупреждением: ещё раз ты его тронешь, мажор… И тут же рассмеяться паскудно в лицо: трону, ещё как трону. Потому что — трогать Цзяня хочется. Потому что — не только трогать. Потому что Тянь на нём вывих словил окончательный, Тянь в фатальном заносе и остановиться уже нереально, как бы там на него хмурые пацаны не смотрели, пытаясь выжечь убийственным взглядом то, что и так уже в пепелище всё. Но Тяня тут же встряхивает, как уродливую, вывалянную в грязи тряпичную куклу, в смердящей пасти уличной псины. Тяня сбивает с ног тем, что Цзянь в общем-то не против. Не против от Тяня подальше отойти, когда Чжэнси его вот так за собой тащит. Вот так: непозволительно близко, непозволительно в обнимку, непозволительно синхронно, точно каждый из них высчитал идеальный друг для друга ритм шагов. Спайки в сердце разрывает с оглушительным грохотом и Тяню кажется, что его тело сейчас разорвет точно так же — и кровь его атомным дожем разметает по спортивной площадке, попадая на этих вот синхронных, которым будет всё равно. Они даже средние пальцы в ответ Тяню показывают синхронно, словно они не один и два. Они просто один. Один единый организм, работающий в едином ритме. Единая клетка, вышибающая из жизни неправильную, больную метастазу, которой для них оказывается сам Тянь. И Тяню нихрена не остаётся, кроме как мрачно, даже не задумываясь, повторить за ними жест. Кроме как просто попытаться защититься этим. Тянь обмудок, он себе ежедневно об этом напоминает, чтобы не забыть. Тянь своей до идеала отточенной натурой — себя защищает. И защитил бы ещё сильнее, если бы не потащился за ними следом. Всего-то и нужно было, что развернуться, исполосовать мячом поле до резкой боли в ладонях, зашвырнуть тот в корзину с ядовитым раздражением раз и ещё раз, пока внутри не поутихнет. Пока внутри не успокоится. Не уймётся острое желание Чжэнси вырубить и заменить его собой для Цзяня. Пока внутри не перестанет так отчаянно рвать жилы кислотной ревностью: вот значит как, да? С ним тебе лучше, Цзянь? Ну конечно, ты посмотри на себя сейчас — в тебе нежность на тысячу из десяти включена, когда ты из-под его руки даже тянущие волосы не пытаешься вытащить. В тебе вся любовь мира словила чистейшую концентрацию и ты вот так с ним вечность провести готов. Моя вечность — захлебываться ревностью и смотреть. Смотреть на то, как ты им умираешь, умирая вслед по тебе. Ни равности тут, ни тождественности — одни только неверные положения. Где Тянь, в любой из бесконечных вариантов возможных вселенных — создан для пустоты. Где Цзянь в любой из бесконечных вариантов возможных вселенных — создан для Чжэнси. Где в любой из бесконечных вариантов возможных вселенных — не быть им ни долго, ни тем более счастливо. Хотя нет — у Цзяня шанс ведь ещё есть. Если этот вот бровастый и до пизды серьезный — через призму тотальной рациональности, разглядит в Цзяне не просто друга. Если этот слепец не последний идиот и увидит, как Цзянь на него смотрит. Как он им дышит. Боготворит ведь. И вот оно — ещё одно доказательство того, что боги слепцы, глупцы и забитые там над облаками наглухо. Они тоже не видят, тоже не слышат и наверняка тоже сидят все на серьезных щах, обсуждая свои божественные проблемы, до которых люди далеки. Боги и люди — существа вроде бы диаметрально разные. А на деле — абсолютно одинаковые. И о богах, и о людях, Тянь забывает в секунду, потому что Цзянь, откровенно липнущий к Чжэнси, застывает. Жмёт ладони в кулаки и на одной из них — на костяшках виснет наполовину отлепившийся пластырь, из-под которого проглядывается кровь. И о том, что Цзянь дурень, о том, когда он успел, и при каких вообще обстоятельствах — подумать Тянь не успевает. Утыкается бессознательно глазами в изгвазданные белые кеды, что преграждают путь. Ведёт мрачным взглядом по ногам, где ткань форменных штанов износилась и висит на коленях; чуть выше, к черной футболке — застиранной и свободно сидящей на ржавом пацане. У него на роже всё написано. Всё: подойдёшь — пиздану. Не подойдёшь — тоже пиздану. И всё это — Цзяню. И всё это искренне. И всё это принимает опасный, блядь, поворот. Опаснее того, где Тянь самозабвенно тонет в глухой скорби по несбывшимуся — потому с ним Цзяню сбываться нечему. С ржавым Цзяню сбываться драке. Да какой там драке — целому замесу, потому что позади ржавого, толпа безликих и таких же угрюмых. И у Тяня походу со зрением что-то не так, раз различает оно только солнце, ржавчину и того, кто солнце у себя под боком держит — не отпускает. Ржавый хмыкает невесело, выходит вперёд, а те цепные псы не шевелятся — точно ждут команды «фас». Точно стоить покоцанному пацану руку вверх поднять властно, как те кинутся, не жалея себя. Кинутся толпой против троих. Где один за весь мир и двое за одного. Ржавый ухмыляется едко и Тяню кажется, из его пасти должен сочиться яд, а сочатся лишь слова: — Спокуха. Я здесь, чтобы разобраться с белобрысым. Тянь путается в его мутно-янтарных глазах. Вязнет, как в грязине из оранжевой дряни. Тяню всегда не нравился оранжевый, откровенно — этот цвет раздражает. Такой весь из себя живой и жизнерадостный. Такой до омерзения насыщенный, что в глазах начинает рябить. Что внутри пропитывается кроваво-красным зудом, которым кулаки натурально чешутся. И происходит всё слишком быстро. Слишком резко. Слишком неосторожно. Пара слов от Цзяня, пара от ржавого и Тянь, вылетающий вперёд, когда толпа перед ними, с готовностью подаётся вперёд. Тянь рычит им что-то. Мышцы наливаются адреналиновым свинцом, а от затылка к пояснице ползёт неприятных жар, точно Тяня отхлестали крапивой по голой коже. Стоять против такого количества, Тянь не привык — не приходилось, но если это нужно сделать для Цзяня… Что ж, Тянь готов отхаркивать кровавые слюни и зубы на асфальт. Тянь на толпу держит подальше, готовый вырвать хребет каждому, кто шевельнется. Но никто и не шевелится, разве что позади слышится возня. Возня и не то натуральный рык, не то рокот незнакомым, устрашающим голосом: — Руку от него убрал. Голос, который физически Чжэнси принадлежать не может, но фактически ему принадлежит — Тянь видит. Видит, как тот взрыкивает на ржавого, чья рука грубо обхватывает горло Цзяня. И сам Чжэнси вгрызается жилистыми, напряжёнными пальцами в рыжего. Не цепляет его нет — вгрызается, точно собачьей пастью. Тянь, уже почти бросается назад, туда, к Цзяню, которого вжимают в блядскую рабицу, что наверняка жгучим красным отпечатком останется у него на спине — кожа ведь нежная, кожа ведь тонкая, почтии прозрачная. Кожа ведь только для поцелуев и ласки созданная, а не для такой неопределенной грубости. Тяня в секунду — так не вовремя, так, сука, нечестно — скручивает кашлем, которым раздирает лёгкие. Которым рвёт альвеолы, которым Тянь распугивает толпу, отступающую на пару шагов назад. Тянь для них, как прокаженный, больной чем-то похуже туберкулёза, что воздушно-капельным передается ядом в чужие тела. Воздуха не хватает, зато хватает боли, которой выворачивает, которой опускает на колени, вжимает рожей в гравийный асфальт, когда Тянь пытается ей сопротивляться. Когда Тянь, откашливаясь, краем глаза замечает, как Чжэнси засаживает ржавому сечку и тут же валится на него с глухим биением тел об асфальт. Глаза застилает пеленой соли, через которую рвётся отчаяние — это Тянь должен был защитить Цзяня. Это Тянь должен получать жесткую ответку с размаха от ржавого прямиком по лицу, а не Чжэнси. Но Тянь здесь, совсем рядом, в паре метров от клубящейся пыли и возни ожесточенной драки. Тянь здесь — сплевывает на руку очередной лепесток, который мягко огладил трахею, прежде чем оказаться на ладони. Тянь и здесь проебался. Как и всегда. Как и во всём. И всё кончается быстро. Всё кончается неожиданно: камень, удар, закатывающиеся глаза Чжэнси. Всё кончается ахуевшим взглядом ржавого, точно он и сам не ожидал, что саданет того камнем. Всё заканчивает на взгляде Цзяня, которого и самого словно по голове огрели так, что происходящее он осознавать перестаёт. Продирается через обступившую их толпу к Чжэцзян, потому тот — весь его мир. И его мир только что попытались сломать. И песчаная буря в его глазах направлена даже не на рыжего. Не на Тяня уж тем более, который утирает ошметки собственной крови с губ, кое-как принимающей сидячее положение, облокачиваясь руками позади себя. Цзянь весь на Чжэнси направлен. Его мутный, неживой взгляд — очерчивает крошечную струйку крови, которая сочится из пробитого черепа. Где-то на фоне, точно из другого мира — слышится девчачий визг и громкий голос господина Хана. Где-то на фоне орут птицы, точно пытаясь до Тяня докричаться. Где-то на фоне гул толпы становится белым шумом. Где-то на фоне воют сирены скорой помощи, но за грудиной воет куда оглушительнее. Воет взахлёб, навзрыд, наизнос — а в ответ этому только тишина. В ответ этому — Цзянь, склоняющийся над Чжэнси, приподнимающий бережно его голову с немой молитвой на губах. С немым — таким же жутким, таким же страшным, таким же убивающим — сожалением, как у самого Тяня: прости. И ответ Тяню кристально ясен. Пронзительно понятен. Возведен в ебучий абсолют. Цзянь абсолютно о Чжэнси. Тянь абсолютно о Цзяне. Тянь абсолютно Цзяню это прощает. Потому что понимает. Потому что знает. Потому что тоже самое испытывает. И это больно так, господи. Это безнадежно так, господи. За что ты так, господи? И с ним и с Тянем. Нет — ладно, на счёт Тяня ещё понятно — Тянь заслуживает. Но Цзянь… Цзянь, который в жизни ничерта плохого не сделал? За что, блядь? И Тянь упихивает в карман влажный лепесток. Упихивает внутрь, поглубже свою уязвимость, чтобы не вырвалась уродливым: как же ты мне нравишься, Цзянь. Запирает её на семь замков под ребрами, где начинает болеть в разы сильнее, где сердце ловит пронзающую и непроходящую. Проглатывает царапающим глотку комом свой проклятый эгоизм, что просится признаться во всем Цзяню здесь и сейчас: ты же умрёшь, уёбок. Если не скажешь ему — ты труп. Тянь закрывает свои проклятые чувства в себе — пусть болят изнутри, пусть рвут внутренности в куски плоти, пусть сжигают до тла. Тянь шатко поднимается, подходит к Цзяню, укладывая руку ему на плечо. На плечо вздрагивающее. На плечо, которое Цзянь из-под руки не вырывает, потому что дёрнуло Цзяня чисто рефлекторно. Взорвись сейчас позади водородная, полыхни глянцевый красный седан господина Хана, высадись на землю, у ног Цзяня инопланетная раса — Цзянь и не заметит. Цзянь пропустит мимо себя всё. Все, кроме Чжэнси, который беспорядочно мечется глазами, явно не понимая где он и что произошло. Тянь неправильный эгоист. Неправильный пустой. У Тяня неправильно внутри скулит всё болью, потому что в своё прикосновение он вкладывает всю поддержку, что была у него в запасе в самых ничтожных её количествах. В самой низкой её концентрации. В не самом правильном её проявлении. Потому что Тянь хрипит осипшим кашлем голосом: — Цзянь, отпусти. Отпусти его. — хотел бы Тянь сказать это при других обстоятельствах. Хотел бы сказать в другом контексте. Хотел попросить об этом, надеясь, что Цзянь отпустит Чжэнси внутренне. Но у вселенной есть свои законы и правила. У вселенной есть закон Цзяня, безудержно впаявшегося в Чжэнси. И отпустить он должен его сейчас лишь физически. Ненадолго. Не так, как Тяню нужно. Тянь сжимает челюсти до ноющей боли в зубах, до спёртого судорогой сердца. Тянь обещает. — Он будет в порядке. Я с ним в больницу поеду и за всем прослежу. Я о нём позабочусь, а ты сейчас позаботься о себе. Поддерживать тех, в кого ты по самое не могу — это правильно. Именно так, наверное, поступают хорошие люди? Тянь себя хорошим никогда не считал — он обмудок и об этом все если и не знают, то догадываются. Но для Цзяня он хочет быть хорошим, даже если сам умирает по нему. Умирает по-настоящему, чувствуя, как вены оплетают стебли-жгуты. Как они вонзаются в крепко сжавшееся сердце. У него с Цзянем всё сложно. Он в Цзяня, как ни в кого ещё — до кровавых лепестков, таких же нежных, как и сам Цзянь. И Тянь выбирает его. Потому что та патока в сердце разливается болезненным тянущим. Потому что не помочь сейчас Цзяню — даже признанный обмудок не может. Потому что у его безответной уже есть своя безответная. И кажется, Тянь это принял. Кажется, правду про влюбленность говорят — что ради любимого человека переступают через себя. И Тянь переступает. Тянь сдаётся. Он кидает меланхолично- сдавшийся взгляд на Цзяня, который смотрит с надеждой. Смотрит с благодарностью и выдыхает с облегчением, которым с новой болью скручивает все внутренности: — Спасибо. И Тяню хочется ответить: и тебе спасибо. Спасибо за то, что ты есть. Просто есть. И ты будь дальше. Даже если не со мной. Ты будь, Цзянь. И я буду. Как-нибудь, но буду. Без тебя буду. Убитым в край, тобой насквозь пробитым — но буду. Сине-красный свет сигнальных огней скорой помощи, заливает двор, куда стягиваются преподаватели и ученики, что своим шепотом гнут шумовой вакуум перепонок. Тянь мажет по ним потерянным взглядом, натыкаясь на ржавого. И он почему-то из толпы выделяется. Он сейчас на побитого кота похож. Он, вместо того, чтобы паскудно сбежать — втирает что-то врачу, который кивает, записывая всё в блокнот. Он оборачивается, смотрит на Чжэнси, закусывает губу виновато, кивает головой на вопрос от фельдшера и суёт ему в руку смятую купюру. Хмурится и натыкается тяжёлым взглядом на Тяня. И Тянь не хочет видеть, но видит там осатанелую вину. Тянь не хочет видеть, но видит там глухое сожаление, которое у такой гопоты, как этот — попросту в цепочке ДНК не заложено. Видит, уже забираясь в карету скорой — удивление в рябящем янтаре. Видит, за секунду до того, как закрываются створчатые двери — как ржавый подходит к Цзяню, сидящему на пыльном бордюре, усаживается рядом, разгоняя толпу тех, кто припёрся с ним на разборку. Видит, как меняется лице Цзянь, когда ржавый что-то принимается ему объяснять, хмурясь ещё сильнее. И черт его знает, о чём там ржавый базарит, но Цзянь понимающе изламывает брови и больше не глядит на того с ненавистью. И — наверное это заразно. Доброта Цзяня заразна. Потому что и на Тяня она действует невероятным образом. Глядя на Чжэнси, пристегнутого к каталке, которую трясёт на неровной дороге при выезде из школьных ворот — Тянь не может его ненавидеть. Тянь на него даже злиться теперь не может. Только завидовать и то — тихо, глухо и безнадежно. К Чжэнси счастье в руки само просится. Счастье за Чжэнси переживает. Счастью за Чжэнси больно. И гнев на ржавого, на Чжэнси — гаснет, тускнеет, как и всё вокруг. Всё, кроме взгляда Цзяня — почти убитого. Взгляда, где беспокойства хватило бы на океаны слёз. Где беспокойства хватило, что бы понять — это конец. Для Тяня — конец. Думать, что Цзянь по уши в Чжэнси — это ещё пережить можно. Слышать, как Цзянь о нём не затыкаясь — ещё заглушить можно собственными мыслями: господи, какой же ты красивый. Видеть, как Цзянь в него искренне, всем своим ошеломительно огромным сердцем, всем своим светом, всем собой — пережить даже бессмертному не под силу. Тянь пропитывается летаргией, которой застывают все системы жизнеобеспечения. И кажется это его нужно было уложить на кушетку в скорой, а не Чжэнси. У Чжаня всего лишь пробита голова. У Тяня пробито сердце. И навряд ли врачи с той пробоиной справятся, навряд ли Тянь вообще доедет живым до больницы — такое ещё лечить не научились. Не научились избавлять людей от основательных осознаний — воевать за Цзяня бесполезно. Бесполезно развязывать то, что может закончиться гораздо хуже камня в руке по чьей-нибудь башке. Тянь разрушенный сосуд, в который сколько не вливай счастья — оно из него через трещины проливается, пропадает, испаряется. Тянь расколотый, разрушенный, сломанный: его организм — привыкший лишь к пустоте — счастье отторгает, как нечто опасно-инородное. Как нечто, чего в Тяне по изначальным настройкам быть не должно. Сбитые системы организма воспринимают счастье раковой опухолью и атакуют его. А Тянь, не в силах противостоять своему существу — атакует тех, кто счастье принести ему может. Тянь обмудок и это единственная модель поведения, к которой его приучили. Единственное на что способна вся суть его блядского существования. Именно поэтому, счастье, паподая к нему в руки — тут же хрустко ломается, потому что руки у Тяня грубые, непривыкшие к чему-то настолько хрупкому. К чему-то настолько ценному. К чему-то настолько не для него предназначенному. Люди говорят, что судьбу мы свою строим сами. Тянь свою ломает, потому что созиданию его никто не учил. Тянь не хочет ломать Цзяня собой. Тянь знает — он его сломает. Всего внутри из стали сделанного — сломает. Непреднамеренно. Нечаянно. Бессознательно. Потому потому что Тянь так запрограммирован. Но атмосфера в скорой помощи какая-то другая. Какая-то умиротворяюще-усыпляющая. Пропахшая лекарствами, капельницами и бинтами. Пропахшая искренним чем-то. И этому Тянь сопротивляться не может, обращаясь к Чжэнси: — Тебе с ним нереально повезло. — хрипит устало. Хрипит искренне. Хрипит, чувствуя, как напряг с мышц стирается тяжестью. Такой, что Тяня размазывает на узкой сидушке, обтянутой протёртой бордовой тканью. Тянь и не подозревал, что колдобин и выбоин на дорогах города так много. Тянь и не подозревал, что с Чжэнси он будет разговаривать настолько отстранённо. Почти без раздражения. Но с тоннами сожаления. С тоннами непривычного для себя снисхождения. С тоннами непривычной для себя честности. Тянь и не ожидал, что Чжэнси будет с ним так же честен: — Знаю. — он лежит с прикрытыми глазами, с рассеченной головой. Морщится, когда на очередной выбоине машину подбрасывает, но не издает и звука боли, которая сейчас дробится, удваивается в прогрессии в его черепе. Он не сожалеет о том, что случилось. И ему плевать на боль. Зато ему не плевать на Цзяня. И уже только за это. Только, блядь, за это — Тянь не может ненавидеть его, как бы он того не хотел. Как бы не подыхал от несправедливости. Как бы не морщился тоже, пока никто не видит. Пока никто не знает. Пока тут, в этой карете скорой помощи, где принято от боли орать — они оба о боли молчат. И Тянь разбивает летаргическую тишину, виснущую среди фенолового запаха и стерильности: — Если ты хотя бы попытаешься его проебать, Чжэнси, я… И Чжань открывает, до этого зажмуренные глаза. И Чжань смотрит. Сложно смотрит. Серьёзно смотрит. В них у него капилляры разорвало к ебени матери, наверняка, как и у Тяня после приступа кашля. И в них у него абсолютная осмысленность, которой не бывает у тех, кому только что пробили бошку. Ему тяжко это даётся — Тянь видит, как каждая вена на его теле взбухает до предела. Ему тяжко даются разговоры в принципе, но Чжэнси говорит тотально осознанно: — Знаю. Я знаю, Тянь, я не идиот. — голос его ломается, скатывается в ломоту по костям Тяня. Скатывается в сожаление. В основательную уверенность, в которую Тянь почему-то основательно верит. — Ещё в детстве я дал клятву его оберегать. От всего, ото всех. И я её сдержу, даже если мне придется подохнуть. И это не просто слова. Не просто бред того, у кого сейчас в башке брешь, а мозги в кашу от сотрясения. Это обещание. Тяню, кажется — обещание. Самому себе. И тем, кто о людях давно позабыл, спрятавшись над облаками. Но и этого Тяню недостаточно. Потому что перед веками вечный образ Цзяня, протягивающего в дрожащей руке нераскрывшийся бутон зимней сливы. Вдох-боль. Выдох-боль. Добровольно отпускать Цзяня так, сука, больно. Тянь, выдыхает сорвано, потому что сказать ему есть чего. Хотя бы попытаться ткнуть рожей Чжэнси в то, чего он не то не хочет замечать, не то реально не видит: — Ты идиот. Ты не замечаешь основного. Ты привык выделять для себя детали, а в целом нихуя не видишь, как слепой щенок. — Тянь уже откровенно просит. Тянь откровенно вымаливает за того, с кем самому Тяню не светит. С тем у кого с Тянем долго и счастливо не будет. Ради того, кем Тянь погибает. — Посмотри на него по-другому. Хотябы раз. — ловит на себе непонимающий, едва ли соображающий взгляд, потому что видимо, седативное уже успело разнестись по крови Чжэнси. Но не сдаётся, ради Цзяня — Тянь идёт до конца. — Обещай мне, блядь. До конца за него и его болезненную влюбленность в этого странного хмурого пацана, который жизнь положит на защиту Цзяня. До конца, переступая через себя. До конца убеждается, что сделал правильный выбор, когда слышит в ответ совсем тихое, сонное, едва различимое, но всё ещё осознанное: — Обещаю. — и Чжэнси вырубается окончательно. Тянь опускает голову низко, вплетается пальцами в волосы, даже не заботясь о том, что сидения в скорой не удобные, что тут если не держаться за крохотные поручни каталки — можно влететь рожей в железную аптечку, что прямо напротив Тяня вместо окна. Это будет не худшим из того, что с Тянем уже случилось. Едва ли не лучшим. И валится Тянь в коматоз полностью проигравшего — отчаянно побежденного без боя. Движется на автомате, провожая отключившегося Чжэнси до приемного отделения и только сейчас замечает, что всё это время мертвой хваткой держался за больничную каталку. Почти соприкасался своими пальцами с его. Ненамеренно, но инстинктивно, потому что именно так бы сделал сам Цзянь. С той лишь разницей, что тот заёбывал бы фельдшера, а потом и дежурных врачей вопросами о состоянии только что поступившего пациента, о прогнозах на выздоровление, желательно скорейшего, и брал бы с них честную клятву на мизинцах, что Чжань во время медицинских процедур не откинет коньки. Не откинет — Тянь уверен. Башка у Чжэнси крепкая. Как теперь крепка вера Тяня в то, что Чжэнси для Цзяня готов стать живым щитом. Чжэнси это сегодня Тяню доказал. Вывернул всё наизнанку, стирая острую неприязнь к нему. Стирая раздражение, разбавляя его тем самым безусловным уважением. Безусловной клятвой — Чжэнси за Цзяня даже против адских гончих встанет, против всех чертей преисподней, против демонов, живущих в людских душах. Тянь там третий лишний. Тянь не нужен. Не там. Не Цзяню. Осознание болезненно отдается в районе грудной клетки, которую точно изломало всю в осколки. Которую разворотило ядерным взрывом. В которую Цзянь ни ногой, даже если выбора у Цзяня не будет. Слишком там для Цзяня грязно. Слишком там для Цзяня темно. Слишком много там для Цзяня пустоты, которая, и его — светлого, доброго, восхитительного — поглотить сможет. Чего Тянь не допустит, наступая себе на глотку. Затыкая орущее скорбью желание быть рядом с ним. Потому что чем Тянь ближе — тем больше у Цзяня шансов сломаться в такую же омертвевшую оболочку, как и сам Тянь. И вместо того, чтобы развернуться и усесться в холле, дожидаясь новостей от врачей, как и было задумано — Тянь меланхолично заруливает к стойке регистрации, где ему приветливо улыбается пухлая женщина в годах и ярко розовых очках. Но улыбаться она перестает, а очки, те, что розовые — кажется, трескаются вовнутрь, когда Тянь обессиленно протягивая ей свои документы, говорит пропитанным железной усталостью голосом: — Запишите меня на срочную операцию по удалению семян. Вытащите из меня все эти чёртовы цветы. — Сегодня же. — хрипит Тянь. — Но вы же понимаете, что… — Тянь обрывает её севший сотнями пачек сигарет голос, с шелестом придвигая к ней карту, на которой не то, что на операцию хватит. Хватит на несколько. Хватит на то, чтобы откупиться от любви. Я понимаю. Понимаю, что сломан. Я понимаю, что не хочу сломать и его. — молчит Тянь, когда женщина без слов клацает по клавиатуре и морщит лоб, заполняя форму на срочную операцию.