Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Люминесцент гудит накалом, который кожей не ощущается вовсе, но Тянь знает, что он есть — господин Хан стоящий напротив оттягивает ворот хлопковой рубашки, а после и вовсе расстёгивает пару пуговиц и видно, как по его шее с едва заметными возрастными пятнами, лениво сползает капля пота. Освещение тут мразное — слишком стерильно-белое, режет сетчатку до ноющей в глазницах, а стоит только прикрыть веки, как Тяню кажется, что его спецом поместили под галлогенки с их мрачным светом в кварцевых колбах. Господин Хан распинается у доски, бурчит в такт лампам чушь про эмоции. Про то что они — это нормально. Естественно. Заложены в человека природой. Господин Хан неплохой психолог, который неплохо её основы преподаёт и именно сейчас касается темы, которая Тяня теперь не касается вовсе. Уже недели три, как не касается. У господина Хана на интерактивной доске нарисован идеальными плавными линиями пустой человек. Без глаз, без рта и без внутренних органов. Зато в брюшной полости у него залежи какой-то серо-белой мути, которая дробится бесцветными оттенками для Тяня — и наверняка разноцветными для остальных. И смотрит на это Тянь без интереса, слушает вполуха бессмыслицу про чувства, которые берут основу ещё в той древности, когда человеком руководили исключительно инстинкты. Хмыкает почти издевательски, когда профессор абсолютно убежденный в своей правоте — взмахивает рукой, возвещая, что без них человечество не выжило бы. — Как думаете, что является ядром каждого нашего инстинкта? — господин Хан с интересом оглядывает аудиторию, спотыкаясь взглядом о Тяня. Смотрит он на него с прищуром, хмурится чуть, словно знает. Да откуда ему — Тянь, если бы мог, даже своему отражению в зеркале нихрена не рассказал бы. Но отражение знает. Отражение ежедневно марает зеркало уродливыми стянутыми швами — грубыми и широкими. Отражение скалится шрамом во всё брюхо от мечевидного отростка и почти до пупка. И каждый раз Тяню кажется, что не операцию ему делали, а натуральную аутопсию — не хватает только секционного разреза по Фишеру: от левого угла нижней челюсти до яремной и таким же точно прямым до пупка. Не хватает и чего-то внутри. Не хватает заинтересованности. Нет, не в уроке, на который Тяню и так начхать было. Заинтересованности в жизни. Оно и понятно — после аутопсии обычно она уже не важна. Там важно гроб поудобнее выбрать, с мягкой обивкой, чтобы кости не отлежать, а процесс разложения был максимально комфортным. И Тянь бы поверил, что разлагаться он уже начал, только вот шрам на удивление затягивается, а вместо дорогущего деревянного ящика — ему предложили бесплатную группу поддержки, куда заявляться нужно каждую пятницу в семь вечера. Там всегда свежие печенья с шоколадной крошкой, глубокие кресла, обтянутые кожей, стоящие полукругом, старенькая кофемашина и настоящий психотерапевт. С ним Тянь успел познакомиться, пока подписывал бумаги при выписке. Настоящий, потому что дядька оказался похож на одного из тех, кого показывают в фильмах — с роскошной копной уложенных волос с проседью, в костюме, плотно облегающем поджатое тело, в очках с позолоченными дружками, которые тот наверняка закусывает, когда задумывается над очередным хитровыебанным диагнозом, очередного ожившего после аутопсии. У него ручка в кармане халата дала течь плотными чернилами, а мужик не даёт протечь крышам тех, к кому заглядывает с доброжелательной улыбкой во все тридцать два в послеоперационное. Две пятницы Тянь уже пропустил и получил два лаконичных смс от господина Чжао: я понимаю, что вам может показаться, что эта терапия вам не нужна. Но я всё же надеюсь увидеть вас в следующую пятницу. С уважением — доктор Чжао. Тяню не нужна терапия. Не нужны эти пронзительно-понимающие взгляды таких же зашитых, как и он. Не нужны чужие, лишенные эмоций рассказы о том, как те скучают по старым себе. Они с Тянем совершенно разные. Себя старых они любили. Себя старого Тянь презирал. Новый Тянь, к счастью для него же самого — уже не тот сентиментальный обмудок. Теперь он просто обмудок. Тяню теперь вообще ничего не нужно — он меланхолично, даже не поднимая руки, отвечает на вопрос профессора, который его так и не перестает пилить взглядом: — Страх. Прежде голубые глаза Хана смаргивают серостью, которая теперь везде. Тяня точно поместили в старый фильм, где с цветами был напряг жуткий и монохром был единственным вариантом. Монохром во всех его потрясающе чёрных оттенках, во всех интонациях серого, во всех скучных подробностях белого. И резкость у цветов такая стрёмная, что теперь морщины и возрастные пятна видны гораздо чётче — Тянь и не думал, что возраст так истрепал беднягу профессора. Всех профессоров. А с ними заодно и студентов. Эту вот девчонку, в особенности, которая, в отличие от Тяня вышколенно вздёргивает руку, тянет ту так, что даже со стула привстает, закусывая от старания губу. У нее мимические на лбу, затертые тоналкой — очерчиваются тонкими изломанными линиями и кажется, что она уже не школьницей вовсе. И монохромный фильм продолжается, заевшей, медленно текущей плёнкой, в которую Тяня угораздило попасть, как в вечную петлю. И всё, что ему остаётся — откинуться на спинку, расставив широкого ноги и наблюдать за тем, живут другие. Как другие принимают участие в обсуждении лекции: — Желание? — как другие сомневаются в своем ответе. Как другие предполагают, включаясь в болтовню об инстинктах: — Потребности. — пухлощекий Кинг басит с уверенностью, скрещивая руки на груди. Господин Хан наконец переключается на остальных. Кивает довольно головой, скипая слайд, где на месиве чёрно-белых цветов в человечке появляется одно лишь слово. Слово, с которого у Тяня дёргает уголок губ. Легко и почти незаметно. Дёргает, потому что жизнь после всего, что сделала с ним — теперь подсовывает это. Это, чего сама же вынудила его лишиться. Жизнь Тяня не любит. Точнее, любит, но как-то по-особенному, по-своему, извращенно, блядь, любит. Любит пиздить его кирзовыми сапогами по роже до кровавых соплей и тыкать мордой в асфальт, по которому совсем недавно расхуярили несколько десятков стеклянных бутылок. Жизнь любит Тяня препарировать даже после того, как тоже самое с ним сделали уже врачи. Жизнь одним словом вынуждает его скривиться. Не от боли, нет — от её, сука, отсутствия. Отсутствия всего — особенно того, о чём сейчас господин Хан с энтузиазмом рассказывает с расстановкой и поучительно вытягивая указательный палец вверх: — Вы все правы. Но назвать это можно одним словом — эмоция. — и из меланхолии Тянь срывается в тоскливую мрачность. В ту самую, которой подвержены старики, прожившие в своей долгой, кажется, всё, если не больше. Хорошее, плохое, всё, что наполняло из жизнь смыслом, красками. И под её конец они этого лишаются безвозвратно. Вот так же и у Тяня с эмоциями — безвозвратно. Пустота внутри разрастается ледяным шаром, покрывает инеем изнутри всё, в попытке выломать льдом рёбра. А Хан ей словно помогает. — Эмоция — это ядро инстинкта. Эмоция даёт нам определённый импульс, в соответствии с которым мы делаем то, на что изначально запрограммированы. — размахивает руками эмоционально, точно в доказательство своих слов. Точно в доказательство Тяню — с тобой такого уже не случится, пацан. У тебя программы совсем другие. И сильнейшая из них — саморазрушение. Твои инстинкты нарушены, разъёбаны в край поехавшим отцом, самим тобой, жизнью, которая тебя швырнула в безответную вдребезги. Но ты слушай, пацан. Слушай, как бывает у других и никогда уже не будет у тебя. И Тянь слушает. Слушает, сжимая челюсть до саднящих желваков. Слушает, вцепляясь в кромку парты пальцами, едва её не выламывая. Слушает, замерзая внутри лишь сильнее, потому что такая реакция его тела — не от того, что он злится, не от раздражения, не от досады. Тело реагирует словно бы по привычке, пока внутри завывает пустотой, которую Хан только разжигает. — Мы выживаем. Мы ищем спокойное, тихое и безопасное место для жизни. Мы добываем пищу. Размножаемся. Заводим потомство и заботимся о нём. Это всё инстинкты, в основе которых лежат исключительно эмоции: страх смерти, потребность в безопасности, желание продолжить свой род, быть любимым и важным кому-то. Тянь бы добавил, что это всё бывает лишь у нормальных людей. С не сбитыми в самоуничтожение настройками. С не скошенными в одиночество жизнями. С теми, кто не Хэ. Кто не Тянь. И словно в насмешку — девочка, что недавно сомневалась в своем ответе, вскакивает с места, тянет коротенькую юбку смущённо вниз, лепечет тихим: — Но ведь если человек болен… Ну… — запинается, явно опасаясь говорить о болезни о коротой все знают, но молчат. Взмахивает головой так, что тёмная челка заметает серые глаза и Тянь даже не может вспомнить их настоящий цвет. — Если ему отключают чувства, это значит, что он не выживет? Тянь иронично хмыкает. Он живой пример того, что выживет. Выживет и попадет в ебучий день сурка с серыми людьми, серыми скелетами зданий, серым солнцем и серым собой. Собой абсолютно никаким. — Не стоит забывать про память тела. — профессор укладывает папку на стол, проводит по ней, испещренными линиями пальцами, возвращая все своё внимание на девчонку, которая так и стоит, дожидаясь ответа. И ответ ей почему-то важен. Ответ её не напрямую, но по касательной задевает. И слушает она его едва ли не открывая пухлые губы от удивления. — Память разума. Память генов. Тело помнит, как о себе заботиться, даже если импульсы, к примеру, голода, уже не поступают в мозг. Разум помнит, что под машину шагать не стоит, потому что просчитывает варианты, которые могут случиться с его носителем. — Хан проходится среди рядов, рассуждая и зачем-то снова задерживая на Тяне взгляд полный не то понимания, не то сожаления. — Семена не вырезают из младенцев и детей, которые свои чувства только осваивают, учатся их понимать. Взрослые люди, перенесшие операцию просто затухают. Но они живут, потому что у них на генном уровне заложена память. Их организм помнит что ощущал при той или иной ситуации и реагирует на неё, но уже без тех эмоций, без запала, который был раньше. — Но есть ли тогда смысл жить вообще? — и девчонка не унимается, девчонка изламывает в беспокойстве брови и даже руку к сердцу прикладывает, сама того не замечая. И Тяню зачем-то хочется повторить этот неловкий жест. Повторить и проверить, прощупать, ощутить биение сердца, которое, кажется, ещё в машине скорой помощи впало в летаргию. Остановилось в тот момент, когда Тянь остановил себя: баста. Нельзя больше в Цзяня. Кажется, так умирает любовь? Люди глупцы, раз говорят, что сердца разбиваются. Они разбиться физически не могут — не из того сделаны, чтобы быть вдребезги. Зато из того, что может в момент перестать пульсировать. Что может замереть и не выламывать больше рёбра. Там не болит больше. Там не рушится. Там не горит. Там никак больше. Больше, чем никак. Там вакуум размером с мерцающую туманность, которая мерцать больше не в силах. Которая застыла в космическом холоде, а солнце, которое могло бы отогреть — солнцем для Тяня быть перестало. У врачей получилось — загасили его в Тяне намертво. Обрезали что-то, что-то вынули безвозвратно и вот тебе Тянь вроде новый, а вроде и такой же, как был. Разве что теперь, со вспоротым шрамом брюхом. И если раньше о Цзяне там была болезненная тахикардия, то сейчас глухая пустота. Не разбиваются сердца — врут люди. Сердца замирают. Сердца замерзают. Замерзает сам Тянь, согревая руки — потирая их друг о друга, ежится зябко, в душном кабинете, где остальные тетрадями обмахиваются. Но к грудине Тянь руку так и не прикладывает — он и так уже живой мертвец. А отсутствие пульса докажет лишь то, что омертвел Тянь окончательно. Ему ещё рано для таких открытий. Ему ещё немного пожить бы, проследить, что с Цзянем полный порядок. Что этот придурок будет счастлив. Что не станет таким же, как Тянь. Его одного — полуживого и так достаточно. Мир ничего не теряет, умерщвляя Тяня. Мир лишится всего, если потухнет Цзянь. И наверное в этом и можно найти смысл. Смысл и дальше таскаться своей тенью по коридорам, смысл быть пустым, чтобы Цзянь наполненным был за них двоих. Счастлив за них двоих. Жив за них двоих. Вакуум внутри на эти мысли чуть угасает, позволяет саднящей диафрагме едва заметно расслабиться. Позволяет Тяню сделать вдох, в котором ни боли, ни облегчения. Пустой вдох для пустого человека. — Такие люди его находят. — интонации профессира искажаются снисхождением, а девчонка наконец садится на место. И дышит часто, заглядывает Хану в глаза и снова морщит лоб, обрабатывая информацию. Каждое слово ловит, как самое ценное, что вообще в жизни получить может. — Опять же — мы такие существа, которые ищут смысл во всём, везде и всегда, даже если его там и в помине не было. Религиозные фанатики придумывают себе всемогущих богов, в которых верят, создают им алтари, выдумывают молитвы и поклоняются — в этом их смысл жизни. Люди, перенесшие операцию, в большинстве своем — находят смысл в спасении других. И что-то внутри на его слова отзывается. Что-то коротко сжимается — слабо и почти незаметно. Тянь бы согласно кивнул головой, если бы не По, жующий всю лекцию шоколадные шарики, который шмыгает, утирая нос тыльной стороной ладони и гундосит простывше: — Звучит как-то странно. — Нет, По, звучит как раз таки разумно. — Хан делает паузу, многозначительно поглядывая на упаковку конфет на его парте, а после усмехается, когда По протягивает ему парочку. Отказывается, но грозит ему пальцем, продолжая. — Пожарные, спасатели и военные — рискуют собой бесстрашно и самоотверженно. Рискуют собой, потому что их инстинкты с ядром эмоции затираются. Они не боятся кинуться в разваливающийся дом на крики помощи, они не раздумывая спасают заложников и борятся со стихиями вроде лесных пожаров, потому что находят в этом смысл. — профессор закусывает губу на секунду, хмурится, снова цепляя Тяня взглядом. Недолгим, но заметно намеренным. — Перед ними однажды встал сложный выбор: погибнуть от болезни или спастись, но практически лишиться себя. — он облокачивается о подоконник, скрещивает руки и утыкает взгляд в пол. И Тяню почему-то кажется, что слова эти даются ему нелегко. Даются с учащенным дыханием. Даются с усилием, с нажимом, с особенной жёсткостью. — На деле это глубоко чувствительные люди. На деле их чувства просто преобретают другой характер, когда они теряют бо́льшую часть себя. Теряя себя, они стремятся спасать остальных. Серые лучи солнца сползают по его лицу, когда Хан от поклонника отталкивается и на Тяня больше не посмотрит. Ни на кого не смотрит, старательно сгребая в кучу бумаги, которые и так были в порядке. Тот забывается, дотрагивается до рамки, фотография которой повернута к нему лицом, и разглядеть кто на ней — Тянь не может. И вздрагивает, когда по коридору раскатами грома прокатывается звонок, одёргивает руку от рамки, точно обжёгся. Говорит наигранно спокойно, что урок окончен. Что продолжат они на следующем. Желает всем удачного дня. И выходя последним, Тянь видит то, чего видеть не должен был. Видит, как за очками у Хана блестят серые глаза. Видит, как те заплывают сочащейся солью. Видит, как того что-то душит — Хан оттягивает и так уже расстёгнутый ворот сильнее, точно ему не хватает воздуха, которого тут полно. Видит, как тот, сжимая челюсть, почти опрокидывает фотографию лицом вниз, чтобы на неё больше не смотреть. Или чтобы она на Хана не смотрела больше. Выходит Тянь тихо, стараясь не шуметь. Стараясь оставить профессора один на один с его болью, которую Тянь видит. Видит, но не ощущает, как было раньше. Тянь познал Дзен в худшем его проявлении. И Тянь для себя отмечает, что Дзен — это круто. Полезная жизненная ачивка, к которой стремятся миллионы людей. К которой стремился он сам, тонущий в беспокойстве и тревоге. А тут и паниковать больше не надо: ты в Дзене — тони себе спокойно, отрешённо созерцая мир вокруг. И он созерцает — ведёт безучастно взглядом по двору, где жизни больше, чем в одном его атоме. Где тона серого бьют по глазам разнотонностью. Где тот самый ржавый пацан сидит прямо на сером бордюре и вгрызается в сэндвич, с которого валится белый майонез. Один совсем сидит и… Из дрогнувшей руки с глухим шлемом валится спортивная сумка, куда как попало упихана форма для баскетбола. В глотке застревает выдох удивления, которым Тянь давится. Давится, почти впечатываясь в окно рожей. Внутри, там где льды Арктики, там где пусто́ты бесконечной вселенной — что-то искрит. Что-то угасает так же быстро. Что-то уже давно сломанное — ломается снова. Потому что ржавый. Реально ржавый. По-настоящему ржавый. Он его цвет видит. Различает. Самый неприятный цвет из всех, что могли люди придумать. Самый восхитительный, потому что единственный, который Тянь видит впервые за три недели, среди серости и полутонов — где шкала четко от черного до белого. И оранжевый из этих тонов возродиться просто не в состоянии. А Тянь, который не в состоянии цвета теперь различать — различает лишь рыжий. Яркий, насыщенный и уже не такой тошнотворный, потому что оранжевый, как оказалось — почему-то взламывает Дзен. А Рыжий, кажется, взламывает самого Тяня.