Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Дождь хлещет об асфальт быстрыми острыми каплями, вспарывает землю, врезаясь в неё до мелких рытвин, попадает на новые белые кеды грязевыми подтеками. И дождь сейчас кажется правильным. Дождю в той проекции мира, где застрял Тянь — самое место. Не хватает для полной картины разве что — пары церберов с кровавой пеной у пасти и несколько сотен демонов, скалящихся из-за углов и не знающих, что солнце вообще существует. Зачем этому слепящему кругу освещать мир, который во тьме купается, тьму защищает и во тьме живёт. Правильно — не за чем. Мимо остановки снуют люди: мужик в годах, втягивает шею в плечи, проносится быстрым шагом, шлёпая по лужам промокшими офисными туфлями и ворот на спине поправляет, чтобы капли хребет не заливали. Девчонка, лет пяти, которая за ним несётся — в отличие от отца дождю радуется: подставляет каплям лицо и на удивление эти острые и холодные — не вонзаются ей в кожу до разрывов мягких тканей, а плавно скатываются с пухлых щек на подбородок. Она от радости даже подпрыгивает, вертится волчком, пытаясь поймать каждую, выставляя язык. Тянь находит в ней столько жизни, что её кажется — каждому омервевшему в этом городе хватит. Тянь находит в мужике немного себя — тот недовольно на дочь оборачивается, ворчит чтобы она перестала баловаться, а Тяню тут же оборвать его хочется, подлететь, ухватиться за пиджак и встряхнуть с силой: ты что, не видишь, слепой идиот? Она живёт. Она наслаждается. Она даже в отвратительной погоде находит радость и если ты вот так у неё это заберёшь — будешь последним уёбком. А ты заберёшь. Вы все забираете. Ваши ж невъебенно взрослые дела куда важнее простых детских забот. Куда важнее не промокнуть самому и осадить малышку в игре с дождём. Тебе всего пять минут её подождать — а ей за это время сотни дождевых капель языком словить. И это куда лучше, чем ты после потащишь её в парк аттракционов, где одна лишь вредная сладкая вата, омерзительный визг с американских горок. И пыльные, едва ли когда стирающиеся костюмы ростовых кукол из мультиков, за которыми прячутся уставшие от жизни, потные дяденьки и тетеньки, кому уже остоебенило с каждым таким ребенком общую фотку делать и вещать не своим голосом о том, как они рады этих детей видеть. Не рады, нет. И она так рада не будет, потому что дети проницательнее взрослых. Потому что дети верят в сказки, а этих вот ростовых и смертельно уставших — чаще боятся. Потому что дети умеют радоваться тому, чему физически уже не умеют радоваться бывшие дети в офисных костюмах и с недовольными взглядами. Ребенком Тянь себя не чувствует, хотя по сути должен. У него башка сейчас должна быть забита девчонками, пацанами, играми и тем, как бы пробраться в бар и напившись, цапнуть себе кого посимпатичнее да посговорчивее, чтобы продолжить ночь уже в студии. Взрослым себя Тянь не чувствует тоже — у тех дел полно, башка вся в проблемах, кредиты, работа и за жизнь они цепляются всё прочнее. Тянь опускает голову, смотрит на рябящую лужу, которая искажает его отражение и видит там старца — немощного, обессиленного и уставшего от жизни в принципе. Не интересен ему ни дождь, ни дела, ни бары, даже пацаны и девчонки теперь с какой-то глухой тоской вспоминаются. С такой же тоской, с какой он наблюдает за тем, как девчушка с забавными жидкими хвостиками уже не радуется дождю, а плетётся за отцом, насупившись. Поглядывает на него обиженно исподлобья, а потом показывает ему язык и хватает с мокрого асфальта истертый шинами лист, что выбросило с приезжай части на тротуар. На нем, наверное, цвета нереальные, раз такой рваный, безобразный, покоцанный — он ей среди всех листьев приглянулся. В нём, наверное, есть что-то, что заставляет её позабыть о целой куче листьев под ногами: с идеальными формами, чистыми — хоть сейчас на гербарий собирай. А других ей и не надо. Она этот к себе прижимает, как самое драгоценное, что от жизни вообще достаться могло, проходится ещё по-детски пухлыми пальчиками по разрывам ласково, точно излечить пытается и уже уверенно догоняет отца, тянет его за рукав, вынуждая остановиться: — Папуля, смотри какой! Смотри, смотри! Правда красивый? — тянет его за рукав, тянет, пока отец не останавливается наконец. Пока не смотрит на изгвазданный лист, который она ему на обеих руках протягивает и на цыпочки становится: давай, давай, поближе его рассмотри. Увидь в нем то, что увидела я. Давай же, па, ну, ты сможешь. И — нет. Не сможет. У взрослых зрение не то, что у детей. Дети своим ещё незамыленным, могут найти прекрасное там, где взрослый увидит лишь гниль и рвань. У взрослых настройки уже давно сбиты и замечать красоту с каждым годом им труднее. У взрослых роговицу обносит шквалом серьезности и рациональности, которая мир делит только на чёрное и белое. У взрослых стирается чувство красоты, потому что красоту им по телеку и журналам навязывают: вот этот лист выполнен четко по золотому сечению, он идеален, в нём нет пробоин, в нём нет неправильности, в нём нет прорех, он не надорван, он цельный. А этот — ну этот уже всё. Этот с разрывами несовместимыми с истиной красотой и её ебаными стандартами — с дырами, которые не зашить медицинскими нитками. Его только на асфальт, чтобы он через пару дней в перегной превратился. Таким листьям не место среди красоты и правильности. Такие листья в кучу и зажжёную спичку в них — чтобы мир оставался для вас идеальным, без дефектных да ободранных. Отец глаза закатывает и Тянь почти слышит, как в голове его царапается мысль: какое же глупое дитя. Какая же чушь. Ну лист и лист. Бред какой-то. А она, это девчонка несносная, всё сует его тому под нос, тянется выше, уже стоя на самых носочках и кое-как балансируя, чтобы не упасть. Она показать ему хочет того, что отец не увидит сам, если ему не помочь. Не подтолкнуть. Не ткнуть безразличной взрослой рожей в красоту только ей одной раскрывшуюся. Детям одобрение родителей критически важно. Через родителей дети мир узнают. Так ведь говорят, да? Но наблюдая за ними, Тянь понимает, что люди лгут. Это родители через детей познают мир и его красоту. Это через детей родители учатся видеть того, чего не замечают у себя перед носом. Дети способны научить их быть тем собой, которого взрослый где-то по дороге жизни проебал — того маленького себя, который зарепрт в клетке ответственности, обязательств, налогов и прочей взрослой хуеты. Но этот слепец оказывается совсем беспробудным. Не находит он в себе того ребенка, которым когда-то тоже был. Не находит красоты в уродливом листе и говорит, едва ли не с раздражением. С тем самым родительским, когда дитя проливает на стол сок — вроде ничего смертельного, но как же бесит: — Дандан, он же грязный весь. Выброси, пока не испачкалась. — он тянет руку, чтобы выдернуть лист у Дандан, на что она отступает на шаг и смотрит на него воинственно. По-настоящему воинственно — готовая за этот искалеченный лист сражаться. Готовая его — неправильного, разорванного, чуть подгнившего — зачем-то защищать. Она морщит нос капризно и с обидой. Смотрит на отца ещё пару секунд, глаза в глаза, давая понять, что отступать не собирается. И девочка-воин произносит назидательно, разъясняет отцу, как неразумному: — Ты что, не видишь? В нём всё есть: и зелёный, и жёлтый, а вот тут, — она тычет подушечкой в прожилки, больше похожие на венозные соединени, — красный. Прям алый, видишь? Вертит его, показывая со всех сторон, где на второй — грязевых капель столько, что они по её ручке скатываются прямиком в рукав. Но ей всё равно. Она, кажется, в этой грязи изваляться с ног до головы готова, чтобы отцу что-то своё доказать. Грязи девочка-воин не боится. Девочка-воин за свою правду стоит под проливным дождем и сурово смотрит на отца. И стойко выслушивает, что этот бестолковый ей говорит: — Он рваный, зачем тебе такой? Вон смотри сколько тут листьев. — отец нагибается, уже не заботясь о том, что дождь заливается ему за шиворот, поднимает один из тех идеальных, которые на бордюре валяются и ей его протягивает. — Этот лучше. Цвета такие же, тольно он целый и красивый. А этот у тебя уродливый. У него и половины-то нет. Он дефектный. Дандан нос воротит — отворачивается демонстративно и свой уродливый, изоравнный, неправильный — к груди прижимает, точно защитить его пытается. Трясёт мелко головой не соглашаясь, отчего её хвостики разносят брызги дождя: — Не уродливый он. Просто ему не повезло, как остальным. Он, может, таким уже был, когда на землю упал. А потом ему ещё досталось. — она хмурится грозно, трясёт сурово кулачком дороге, где мимо проносятся редкие машины. — И не дефектный он, папочка. — тон её с грозного меняется на мягкий, на любящий. Точно она за эту минуту уже успела принять уродливость листа. Полюбить его таким, какой он ей на глаза попался. Просто потому что этот лист есть и совершенно не важно в каком он сейчас виде. Видит она его самым очаровательным и прекрасным. Самым для себя дорогим. — Он необычный. Не такой, как все. Но разве я должна его только поэтому выкидывать? Для меня он самый красивый и самый правильный. А тот, что у тебя — таких тут целых десять штук! — она поджимает губы, задумываясь и выдает следом. — а может и всё двадцать! Или ещё больше, я других цифр ещё не знаю просто. Дети, порой, говорят то, до чего взрослое допереть пытаются всю свою жизнь. Устами младенца глаголит истина — и в это Тянь только что проверил. Девчушка поворачивается, ищет что-то взглядом и останавливается на Тяне. Смотрит. Долго смотрит, точно рентгеном высвечивает все бреши и пробоины, которые в Тяне только есть. От этого взгляда не то поёжиться неуютно хочется, не то руки раскинуть и позволить дальше разглядывать: может ты, девочка-воин сможешь во мне усмотреть что-то. Что-то, что не гниль и мудачество. Что-то, что не до конца ещё сломано. Что-то, что еле живым ещё осталось. И она действительно высматривает. Она шепчет что-то отцу, не отрывая от Тяня взгляда, а потом бежит, шлёпая ботинками по лужам в его сторону. В её руке лист от встречного ветра кренится и она заботливо, его у себя в ладонях прячет — защищает. А Тянь так и стоит, облокотившись о прозрачные хрупкие стены остановки, не понимая почему она к нему так усердно несётся. И понимает лишь когда она тормозит перед ним резко, расплескивая лужи под ногами, чьи грязевые брызги тут же пропитывают штанины снизу. Понимает, когда девочка-воин протягивает Тяню изгвазданный листок, смотрит на него испытующе и говорит: — Ты выглядишь уставшим. Как с войны вернулся — так моя мама говорит, я правда не знаю что это значит. — и ощущение такое, что обращается к Тяню вовсе не ребенок. А кто-то на разряд выше всех взрослых вместе взятых. На разряд мудрее самых древних старцев, видевших в этой жизни всё. На разряд выше учёных умов, которым присудили Нобелевскую. — Я хочу тебе его подарить. Она встряхивает руку, в которой зажат разодранный лист и внутри Тяня что-то звонко обрывается. Внутри Тяня что-то воет навзрыд почти ощутимым и неясным чем-то, что определить сейчас невозможно. Это ошеломительно приятно и так ахуительно больно. И всё это одновременно и всё это продолжает разрывать ту рухлядь, которая внутри Тяня после операции осталась. Внутри Тяня ледники идут трещинами, как и его оболочка, когда он улыбается печально и разбито. Потому что таких искренних и теплых подарков Тянь в жизни не получал. Потому что отец уже после, когда восстановился после смерти матери и перестал пить — откупался и откупается дорогущими вещами, где на бирках нулей не сосчитать. Где и мебель для студии новая, только что из салона, и золотая карта с безлимитом: трать сколько хочешь сынок, только не смотри на меня так. Не смотри, словно ненавидишь. Не смотри, словно видеть меня не не хочешь даже, а не можешь. Купи себе хоть остров или до чего там твоя башка додумается транжирь кровно заработанные — ты только отцом меня хотя раз назови и сделай вид, что я откупился. Улыбнись мне, как в детстве и всё забудь. Ремни, которыми я тебя высекал до кровавых полос на спине. Забудь тяжёлые железные пряжки, которые коротким, но болезненным шрамом по пояснице. Забудь, что на года я отцом тебе быть перестал и стал палачом. Я вернулся, сынок. Я не знаю, как мне искупить свои грехи, поэтому вот тебе ещё деньги, больше денег, ещё, ещё, ещё. Ты только посмотри на меня, как раньше. Ты только отцом назови хоть раз. Тянь, сынок, пожалуйста. Потому что Чэн откупается тем же, только более для Тяня полезным — байк недавно пригнал по наставлению Би и вынудил пройти курсы вождения. А байк — сказка просто: литой, матово-черный, с плавными обтекаемыми боковинами и разгоном, под который только убиваться, оставаясь фаршем на асфальте. И всё это бездушно. И всё это, не откупом даже кажется а тем, чтобы Тянь наконец ото всех отъебался. Его уже и в студию переселили чтобы самостоятельно жил и бабла отвалили столько, что на ещё одну такую же студию хватит. И заботиться о нём больше не надо, потому что Тянь давно не ребенок. Но сейчас ребенок внутри — тот забитый, забытый, израненный мальчик — протягивает осторожно руку к дефектному листу. Такому же, как и сам Тянь — разодранному, неживому и для кого-то очень важному. Сейчас ребенок внутри него смеётся сквозь слёзы, принимая подарок от девочки-воина, как самое дорогое, чем его вообще могли одарить. Сейчас то, что спало летаргией оттаивает слегка, смотря на эту мелкую девчушку с пухлыми щёчками и жидкими хвостиками. Смотря на неё уверенный взгляд и желание Тяню помочь — подарив ему то, в чем девочка-воин нашла красоту. Нашла то, чего другие видеть отказываются. Греется о её большие и честные глаза. Глаза, которые верят, что даже самый уродливый лист, самый потрепанный и грязный — может быть прекраснее самых совершенных остальных. Может оказаться важнее тех, что без дефектов и дыр. Может оказаться кому-то всё-таки нужным. Она прищуривается хитро, точно уже всю преисподнюю Тяня изучить успела — дети ведь видят больше, чем взрослые. Дети ведь понимают больше, чем взрослые. К детям мы редко прислушивается и из-за этого, наверное, делаем столько ошибок. Поэтому Тянь опускается на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Хотя, кажется, этого мало — ему стоит по макушку под землю зарыться, чтобы хотя бы как-то до её уровня доставать. У Тяня в глотке комом огромным стоит благодарность. У Тяня почему-то щиплет глаза и ему — черствому, бездушному, потяревшему чувства и себя — хочется завыть, вторя ребенку внутри. Вторя тому малышу, который в нём, оказывается, жив ещё. Который умеет в эмоции, умеет в душевность, умеет в человечность. Который натягивает жилы, натягивает нервы троссами, который ослабляет петлю на шее, что Тянь все три недели на себе носил и никак содрать её не мог. Тянь сейчас немного живым себя чувствует. Немного важным. И абсолютно удивлённым — ну как к нему, к такому разрушенному, с пепелищем в грудине — могла подойти такая неземная девочка-воин, ещё и с подарком. С самым дорогим, какой только Тянь за всю свою никчёмную жизнь получал. И он слушает её внимательно, он в каждое слово вникает: — Позаботься о нём, как заботится обо мне моя мама. Кормить его надо, ты просто протри грязь и засуши его. Вот увидишь — он будет самым лучшим во всем этом мире. Нельзя бросать тех, кто порван и ранен. Нельзя. И кажется, что говорит с ним вовсе не девочка. Говорит с ним какое-то божество, которые на землю сойти решило и оживило в Тяне того, кого он давно уже потерял и найти даже не пытался. А может — Тяню просто и кажется. Кажется, отпускает немного. Кажется, плечи можно расправить сильнее, потому что частицы невыносимого груза с них испаряются. А девочка-воин лишь подмигивает ему и уносится обратно к отцу, который нетерпеливо её дожидается: топает ногой нервно, поглядывает на часы, задирая рукав пиджака и торопит её. И Тянь, провожая её взглядом, зачем-то вынимает из сумки толстый учебник по астрономии, открывает его наугад и даже не глядя — укладывает туда лист, о котором точно позаботится, как попросила девочка-воин. Тянь зачем-то достаёт из кармана телефон и выискивает в бесчисленных контактах номер, по которому ещё ни разу не звонил. Номер этот вообще, по сути у него никак оказаться не мог. Тянь просто случайно наткнулся на карту ржавого, пока был в кабинете учителя. Наткнулся, пробежался взглядом по основной информации из любопытства, запомнил имя и записал его номер. А теперь набирает его, тыча обледеневшим пальцем в экран. Разговор получается с натяжкой сносным. Если разговором можно считать, что Тяня протаскали на хуях и туда же выслали. Но уже через десять минут, перед ним появляется ржавый. Тянь всматривается в него и удовольствием, почти с восторгом, с ярким, разрушающим то, что уже давно разрушено — отмечает, что: ржавый. Действительно ржавый. Без серого, без черного или белого. Без монохрома, который вокруг собой всё заволок. Что меркнет перед огненным, стоит только Рыжему из-за угла выйти. Походняк у него — пиздец полнейший. Так обычно на стрелки влетают, чтобы без разговоров правой в челюсть опрокинуть, а после ногами по почкам добить. Взгляд и того хуже — ненависть. Чистая, неразбавленная, яркая. Тянь её огрубевшей кожей чувствует — её разрядами тока кусает, жжется, пронзает. Вообще Тянь реально позвонил ему только для того, чтобы тот зонтик притащил. Большего от ржавого и не требовалось. Или… Обманывать себя сейчас глупо — Тяню просто нужно было его увидеть, убедиться ещё раз, удостовериться, что Рыжим он действительно взломан. Что рыжий цвет у девочки-конфетки он не увидел. Зато различает все оттенки от жидкого золота до грязной ржавчины в коротком ежике волос Шаня. Да — так его зовут, Тянь теперь знает. Теперь Тяню хочется большего — зонт ему на самом деле нахуй не упал. Ему нужны краски, ему нужна ржавчина, пусть Тянь этот цвет и терпеть не может. Теперь он не может терпеть монохром без ржавчины — жизнь та ещё изменчивая блядина. У ржавого взгляд зверский, у ржавого по серым радужкам гнев разгоняется водоворотом. У ржавого и голос ржавый: — Ты ничё не попутал, говнюк? Зонтик тебе принести, может ещё чай для мажоров подать на золотом подносе? — язвит, щетинится, как уличный кот. Тяню даже кажется, что у того на хребте волосы дыбом встают. Или это у самого Тяня — непонятно от чего. Но это что-то разгоняет жидкий азот крови, добавляет в него что-то нереально горячее, обжигающее тело. Обжигающе нутро напалмом, который всё уже выжженное — ещё раз выжечь готово. По спине стекают капли дождя, а вместе с ними растекается и жар, которого Тянь так давно не чувствовал. Тянь забыл что это, но оно резко меняет настроение. Оно резко вынуждает забыть о том, что Тянь чувствовать ничерта не может. Оно резко окунает башкой в яростный азарт: кто кого, Рыжий? Ну кто тут кого сильнее, а? Давай узнаем, чё. Давай мне больше своей ненависти — её мой неправильный организм как надо впитывает. Она меня оживляет. Ещё ржавый, больше яда, больше едкости, больше ненависти, ржавый. Дай. Мне. Ещё. — Тише, тише. Поаккуратнее с выражениями, ржавый. Я говорю тебе принести зонт — ты его приносишь. Я говорю тебе сидеть тихо — и ты сидишь, усёк? — тянет издевательски, распаляя ржавого на лютый гнев, которым того уже колотит. Колотит и самого Тяня. Холода он не чувствует. Зато так отчётливо, ослепительно ярко, до одурманивания насыщенно чувствует эмоции ржавого. Ржавый взламывает Тяня. И Тяню, чисто из интереса — хочется взломать ржавого. Открыть, посмотреть что там у него внутри такого, что тот мертвых из могильного монохрома вырывает одним лишь взглядом. Борзым и наглым. — Хах, а если я не послушаюсь, уёбок? — ржавый скалится. А Тянь готов поклясться, что вокруг него нагревается воздух. Воздух пропитывается электричеством и чем-то демоническим. Чем-то осатанело насыщенным. Чем-то, к чему Тяня волоком тащит, за шкирку, как непослушного пса, хотя за пса Тянь сейчас держит именно ржавого. Но жизнь переворачивает всё вверх дном. Жизнь лишает его цветов и вынуждает видеть только один — нелюбимый. Жизнь натягивает на Тяня поводок и смеётся в лицо: он к тебе ни как все, да, парень? Без уважения. Без содрогания. А с ненавистью. Было у тебя такое когда-нибудь, парень? Нет? Так вот сейчас будет. Наслаждайся. Тянь отшвыривает недокуренную сигарету вниз, где она растворяется шипением в рябящей луже, в которую он тут же наступает. Приближается к ржавому, у которого на лице бесноватый оскал. Оскал, который тут же хочется стереть. И Тянь стирает — сцепляет пальцы в замок у того за шеей, тянет вниз резко и быстро — ржавый даже увернуться не успевает. Секунда. Ладони обжигает яркой рыжиной, ладони пронзает остриями коротких волос, ладони прошибает статикой, точно Тяня шарахнуло молнией и теперь на его теле должны остаться узорчатые резкие шрамы. Удар коленом в солнечное сплетение. Секунда. У него кожа на шее удивительно мягкая. У него кожа на шее пропитана неизвестным Тяню ядом, потому что руки разомкнуть не получается. Хочется сжать посильнее, впитаться в себя эту статику, дурь эту опиумную, которая через пот выделяется во все слои атмосферы. Которая въедается в собственные руки, которым мало. Мало — ещё надо. Подержаться, потрогать, изучить. Истошных хрип, с которым обычно люди ломаются вырывается из согнувшегося ржавого. И боль в собственной диафрагме тут же пронзает Тяня, точно саданули тут его самого. Адски больно. Адски приятно. Секунда. И ржавый уже виснет в руках Тяня, сплевывая на асфальт остатки обеда. Тяню должно быть противно. Тяню должно быть мерзко, потому что ошмётки рвоты заплескали новые кеды. Тянь должен его оттолкнуть, скривившись от омерзения. Вместо этого непослушные руки тянут ржавого к себе ближе, пока тот не в силах сопротивляться. Хотя на деле, единственный, кто не может тут сопротивляться — это сам Тянь. Тянь не понимает что делает. Тянь не понимает как у вселенной работает эта раздача эмоций безэмоциональным. Но ржавый, видимо, на хую вертел все эти вселенские правила. На хую вертел дефекты личности Тяня. Ржавый горячий и руки уже, кажется, должны быть в ожогах. Внутри этих ожогов гораздо больше — там искрит что-то, там разрывает, там затапливается чем-то кроме пустоты. Тянь зачем-то перехватывает ржавого поудобнее. Тянь зачем-то склоняет голову проверить в порядке ли он. Тянь зачем-то тащит его к себе в студию, потому что сопротивляться ржавому — у него в заводских настройках не предусмотрено.