Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Рыжий несётся вперёд, ничего перед собой не замечая, думает: на хуй. Пошло оно всё нахуй. Преисподняя, которая протыкает шпилем облака. Сраный Хэ с его отравленными взглядами и шрамами. Аквариум этот ебучий, в который он больше ни ногой, даже если потащат за шкирку. Выпутаться можно — вылезти из куртки, за которую крепкой хваткой за собой тащить туда будут. И сам Рыжий тоже на хуй с этими аномальными желаниями. Дотронуться, блядь. Ещё чё? Ну, Рыжий, чё ещё тебе потом надо будет? Пасть ему вылизать? Опять приготовить обед? На город через остекление залипнуть на добрый час, чтобы уже ни один автобус до дома не довез? На хуй. Всех на хуй. Хэ ебаного Тяня в особенности. И мысли о нём не ластиком из башки, а острым лезвием, которое не то что сотрёт — разорвет в клочья те позывы, которые сейчас только в рвотные преобразовываются. А ведь с ним ещё в школе сталкиваться, его ещё в столовке видеть, с ним ещё на спортивной площадке пересекаться. И этого Рыжий не вывезет. Мало ли — опять отравленным воздухом надышится и снова свои грабли к ублюдку протянет. Не для того, чтобы мяч пасануть, а чтобы дотронуться. На хуй. Валить надо. Из школы как минимум — а ещё лучше их города. Из Китая. На другую, сука, планету, где нет припизднутых богатеев со шрамами, похожими на свои. С каплями крови, в который мир перевернутый с ног на голову отражает двинутого на голову Рыжего. Со взглядами, в которых персонально для Рыжего разжигают мертвые костры. И Шань знает: демоны мажора придут по его душу. Не сейчас, чуть позже, но обязательно придут. И тогда прятаться будет негде, тогда бежать будет некуда, а отступить получится, как и недавно — лишь к остеклению, упираясь в него лопатками. Тогда Рыжий и молиться разом научится, за секунду — вымолить у молчащего сурового божества, чтобы остекление надтреснуло и опрокинуло Шаня рыжей кометой вниз. Рыжий уже молится, как бы этого механического и полуживого не встретить. Как бы не взглянуть на него ещё раз, чтобы снова не переебало: дотронуться. Фу, блядь. Не нужно оно Рыжему ни в одной из сраных вариаций вселенных. Даже в той, где шрамов на теле Рыжего нет. Даже в той, где Хэ не мажор. Даже в той, где они каким-то хуем стали — Шаня передёргивает от этой мысли — друзьями. На хуй. Рыжий несётся в поисках одного лишь человека, способного его прикрыть. Ну как прикрыть — временно уберечь от тотального пиздеца, имя которому Хэ Тянь. Рыжий несётся в поисках пиздеца ещё большего, к которому отвращения не меньше. Его Змеем зовут. И не зря, кстати, зовут, потому что от змея в Шэ Ли даже больше, чем в кобре: тягучая плавность движений, которая способна кого угодно загипнотизировать; лоснящийся чем-то ощутимо опасным голос, который мягко ложится на слух, но так его и режет; удивительная способность запугивать нихуя при этом не делая. Змей та ещё отрава и Шань искренне, блядь, надеется, что его яд будет покруче яда Хэ. Пара слов, одно рукопожатие и пакт, в котором Рыжий выполнит какую-то дичь для Шэ Ли и благодаря этому, его вышвырнут из школы — всё просто. Потому что: На хуй. Курилку Рыжий обходит через весь двор, потому что только там и встречает мажора. У того, должно быть, никотиновая зависимость все рекорды бьёт, а лёгкие бьются в конвульсиях. Удивительно, как Хэ ещё не подох от такого — любой нормальный человек уже лёгкие бы выплевывал. Этот не выплевывает. У этого всё прекрасно, не считая одичалого запаха одиночества и тех двух шрамов. У этого нет висяков со счетами, которые как-то нужно покрыть, нет продувающих оконных рам, которые мама уже третий год заменить хочет, да не на что. Нет привычки таскаться по секондам, в поисках не то, что понравившихся кед, а тех, которые тупо по размеру подойдут. Нет у него вкуса этой трущобной жизни, когда вместо распиздатого клуба, тащишься с пацанами в падик или на детскую площадку по темнякам, чтобы жопу отогреть и поржать над каким-нибудь идиотским видео с телефона, где трещинами весь экран. Нихрена они не похожи, даже если на секунду-минуту-вечность, Шаню это показалось. Поэтому — на хуй. Через восточный корпус и на третий этаж, где Рыжего ждёт госпожа Ци, двинутая на ботанике настолько, что весь её кабинет уставлен цветами, про которые она и даёт лекции. У остальных к ней претензий нет — изящное длинноногое создание с шелком густых светлых волос, и неземным взглядом, которое покоряет одним своим видом. Чего уж там про голос говорить, который придурки из класса Рыжего на диктофон записывают. Шаню кажется, что эта лекция для него должна быть одной из последних — так по крайней мере по плану. А потом да — потом по плану Шэ Ли, короткое рукопожатие и деньги вперёд. Рыжий проходит через пролёт, где замечает знакомое лицо. Лицо радостное настолько, что улыбка Цзяня кажется радиационной. С такими хоть на обложку журнала с какой-нибудь нехитрой рекламой новейших таблеток для счастья: выпьешь одну и уже ни за что не сможешь остановиться. Пожизненно восхитительный трип и улыбка от уха до уха — гарантированны. Осторожнее, есть противопоказания, перед применением проконсультируйтесь у лечащего врача, потому что скулы такими улыбками сводить будет часто и больно. Вот у Цзяня и сводит — Рыжий не слепой, видит, как тот ещё шире улыбается, когда к нему и его другу подлетает запыхавшаяся девчонка с мелким хвостиком на макушке. Щебечет что-то, а Цзянь уже не просто улыбается — Цзяня конкретно так заклинило на радостной, которая обтекает налетом отчаяния. И хер его знает почему. Коротнуло его там что ли? Рыжему до этого дела, собственно, нет. Но он почему-то притормаживает, хмурится на то, как Чжэнси мнет ладонью шею, что-то ей поясняя, а Цзянь голову опускает. Низко так, на провинившуюся псину становится похож. На неё почти не смотрит, а вот на Чжэнси взгляд раз в три секунды косит. Подозрительно так косит, точно за его реакцией наблюдает, пытаясь у того в башке что-то высмотреть. И похоже высматривает, раз у Цзяня плечи ослаблено опадают, а сам он медленно, тихонько, чтобы не услышали — отходит подальше. Отходит до того, что прячется. От него. От неё. Ото всех прячется, приваливаясь к стене спиной, потому что рассыпающийся каркас скелета не выдерживает уже. И дышит. Дышит так, словно в его лёгкие кислорода совсем не поступает — точно те исколоты дырами все. Да и выглядит он исколотым насквозь. Улыбка с губ никуда не девается, а та, что остаётся — пугает до усрачки. Так проигравшие улыбаются. Так улыбаются те, кто с чем-то очень долго борятся, а потом ррраз — и зачем-то сдаются. Загляни в любой хоспис и таких улыбок увидишь десятки. Загляни в приют к потерявшим всё — и улыбнутся тебе точно так же. Рассеянной этой, непонимающей и в край убитой. Этой улыбкой коробит. От этой улыбки хочется на безопасное расстояние отойти, чтобы она случайно скорбью своей внутренности не задела. Чтобы не пришибла к земле костьми, вбивая те в сырую и рыхлую — кольями. И как другие её не замечают — Шань не всекает. Как другие мимо проходят и не ежатся, как от холода. Как другие спокойно стоят и с девчонками болтают, пока Цзянь на глазах рассыпается. Шань косится на часы — через пару секунд звонок и скука смертная о видах папоротников. За пару секунд добраться не успеет, а опаздывать — вообще плохая привычка. Зато за пару секунд можно около Цзяня оказаться, скривиться, когда звонок реально раздирает перепонки ультразвуком и плечом в плечо его толкнуть: — Ну чё ты? С разговорами у Шаня всегда туго было. Нормально пиздеть Шань не умеет. А тем более — спрашивать чё там с поломанными мальчиками творится. Поломанный мальчик безвольной оболочкой отталкивается от плеча Рыжего и его в сторону косит. Он чуть не заваливается, успевает кое-как на ногах устоять и качнуться маятником снова в сторону Рыжего. Поломанный мальчик действительно осколками крошится и Шань голову вниз опускает — может сыпется уже с него. Чё там из поломанных сыпаться может — запчасти какие, болты, шестерёнки, куски металла. Выискивает их под ногами и слышит едва различимое, абсолютно измождённое: — А чё я? — Цзянь плечами слабо пожимает, щаркает ногой и прикладывается головой к стене. Ощутимо прикладывается, гулко. У него должно быть сейчас в башке звенит и звон этот на костях резонирует. У него должно быть сейчас режим сбережения энергии, потому что голос тусклый, с наледью мрачности, какая была, когда они впервые в коридоре столкнулись. — Я ничё. Стою вот. Шань думает, что Цзянь сам не свой и сам же этому удивляется — он его и не знает настолько, чтобы тот свой был. Шань с ним и дня в совокупности не провел, а уже кажется, что знает его. Как своего знает. Чертовщина какая-то. Такое у людей — Рыжий слышал — редко бывает. Бывает у тех, кто дружат потом десятки лет. А вот это для Шаня уже маловероятно. Кому нахуй захочется с ним дела иметь, догадываясь о мутном прошлом. Об отце, что в тюрьме. О самом Рыжем, что на колёсах по рецепту, который раз в три месяца приходится обновлять. И Цзянь о них знает. Цзяня нихера это не отталкивает — так и стоит совсем близко и пялится в пол, сжимая кулаки. Разжимая. Снова и снова, точно решиться на что-то не может. И взгляд у него тяжёлый. От такого асфальт уже тектоническими плитами разъезжаться должен. Но разъезжается тут только Цзянь — по швам и спилам. А мимо люди. А людям пофиг. Но почему-то не пофиг самому Рыжему, которого скоро из школы выпрут. И сердце почему-то спотыкается на этой мысли: ну вот кто тогда поломанного мальчика страховать будет, пока Чжэнси что-то решает с девчонкой? А страховка ему нужна — он у края, у самого подножия обрыва, ему всего-то шаг остался. Его жрёт изнутри чем-то таким же ядовитым, каким пожирало самого Рыжего в студии. Только яд этот из печали и тотального смирения. Яд этот Цзянь в себя тоннами внутривенно и самовольно. А Шань зачем-то иглы из его натянутых вен вытащить пытается. Шань зачем-то сломанного пацана на поверхность за волосы тянет, указывая на его кулаки: — Ты не стоишь. Ты злишься. А тот лишь кивает безучастно. Тот лишь факт подтверждает безропотно. Тот лишь отзывается глухо: — Стою и злюсь. Это всё? И на злобу это малость не смахивает. На другое что-то. На тихое, скромное и дерущее жилы внутри когтистыми лапами. Рыжий недавно фильм по телеку видел — про подменышей. С середины правда и с кучей рекламы, с концовкой не лучшей, какую могли сценаристы придумать. Но Цзянь сейчас на одного из этих подменышей похож — идеальная копия оригинала, которого упрятали в клетку под землёй. Улучшенная версия, которая не отличается внешне ничем. А внутри паразит, высасывающий жизни из тех, кто к оригиналу близок был. Подменыши людьми кормились, чтобы выжить — а этот, что по правое плечо от Шаня — кажется пытается поскорее подохнуть. Неправильный он какой-то подменыш с неправильными какими-то улыбками. И неправильный злостью, которая вовнутрь, а не наружу. На себя-то за что? Ну вот что мог этот пацан такого натворить, чтобы высекать себя внутренне? Мороженое из маркета украсть, забыв за него заплатить или старушку, которая и сама резво дорогу перейдет — стороной обойти, не помогая ей? И вид этот — уставший на вечности вперёд, измотанный бессонными ночами, разваливающийся кусками уже нихуя не цельного гранита — как искры сварки на неприкрытую защитными очками сетчатку. От вида этого ему по плечу похлопать хочется и сказать что-нибудь, что его из анабиоза хоть на секунду выведет. Настоящий Цзянь где-то там, за хрупкими ребрами в долгой спячке, пока его тень озаряет мертвыми улыбками всё вокруг. Дефибриллятора у Шаня с собой нет. Нет с собой укола адреналина, который можно прямиком в сердечную мышцу всадить со словами: да борись же ты, говнюк. За что там Цзянь борется — Шань не знает. Но почему-то знает, что вот так же с ним плечом к плечу встанет, если тому помощь понадобится. Уже стоит — хули. И говорит: — Не-а. Если ты так своему дружку улыбнёшься, он сразу просечёт, что с тобой не лады. Солнечные полуденные лучи мягко ползут всё ближе к подошвам. За воротами какой-то придурок сигналит в пробке, точно если по рулю лупануть пару раз — все светофоры в миг зелёный покажут. Со светофорами так не получается. Зато получается с людьми — Шань знает. Шань сам такой. Нет — лупить Цзяня он не собирается, тем более, что не знает в какое конкретно место нужно тому зарядить, чтобы он в относительную норму пришел. Он и не приходит. Он глаза поднимает вымученно и перемалывает своим взглядом внутренности в фарш. Смотрит недолго, но с такой ебейшей тяжестью, что Шаню хочется грудину потереть — чтобы не сдавливало так. Чтобы не саднило чужим осатанелым горем. А горя там пиздец — тысячи тонн, из которых половина рвется наружу с мрачной усмешкой: — Хах, Шань, поверь мне. — Цзянь ещё раз улыбнуться пытается и улыбка его настолько надтреснутая, настолько расколотая, что Рыжему хочется отвернуться, зажмуриться и навсегда её забыть. Такое видеть ему приходилось. Такое каждый день на лице матери, после того, как забрали отца. Такое видеть Шаню физически больно — хуярит по черепу вьетнамскими флешбеками, от которых трясти начинает. Которые с себя тут же смыть хочется — чем угодно: водой, отбеливателем до химического ожега, дождем, врезаясь ногтями в плоть до красных рытвин, пересекающих веснушки. Цзянь это замечает. Перестаёт давиться перекошенной улыбкой и замирает. Весь замирает — ни одной эмоции больше не выдает. Становится похожим на робота, которому искусственный интеллект вшили, а вот про двигательные нервы под неживую кожу, забыли совсем. Из него горечью льется шелестящее. — Поверь. Он не просекает. Ни эту, ни любую другую. И это Цзяня не уже не трогает. Его вообще ничего, точно бы не задевает. Он отстраняется от мира куда-то глубоко в себя, где натуральная война в реальном времени. Где выживших уже наверняка нет, а борятся внутри одни изгнившие мертвецы. Шань этот запах от него чует. Этот смог из пороховых выхлопов и вымоченное кислотными дождями от атомных взрывов — бетонное крошево. Шань притирается затылком к стене, пока из-за угла доносится ровный тон Чжэнси. Непонятно о чем они там говорят, но это что-то убивает Цзяня. И Шань зачем-то произносит: — Дело ваше, но если ему ещё раз по башке дать нужно будет, чтобы просёк — ты знаешь где меня искать. Шань не умеет поддерживать. Шань не умеет в воодушевляющие слова. Зато кулаки у него — воодушевительнее некуда. Кулаками он умеет. Кулаками он привык. Это его язык, в отличие от здешних. Ну, нормальных людей. — Не стоит. — Шань скашивает взгляд на Цзяня и с удивлением замечает, что говорит тот уже не так обездушенно. Не как сраный подменыш. Говорит серьезно, хмуря светлые брови. Говорит с несвойственной ему расстановкой. Со свойственной ему жертвенностью, которую Шань ещё в первый день заметил. — Для него так даже лучше. Шань, наверное, дебил редкостный, раз такие явные жертвоприношения не понимает. Не понимает, когда Цзянь самовольно голову на гильотину укладывает и ждёт. Просто ждёт — когда уже резанет по шее, проламывая позвонки, снимая кожу до кровавых брызг. Шань, наверное, реально сумасшедший, раз такого принимать не собирается, потому что спрашивает, морщась от того, что в собственном голосе прорезается тревога: — А для тебя? Для тебя лучше как? Слишком искренне получается. Слишком для Рыжего. У него с этим проблемы из разряда неразрешимых. Говорит же он — кулаками проще: трепаться не нужно, не нужно человека лучше узнавать и проникаться им, как Шань сейчас Цзянем проникается. Безнадегой в стылых песках его глаз проникается, как какая-нибудь сентиментальная соплежуйка. Чувствует нутром вой, который внутри Цзяня всё отчётливее становится. Который в Цзяне штормящим небом, где молнии всегда бьют в одно место — по болевым. Ни одной осечки и все — стопроцентное попадание, потому что Цзянь выдыхает медленно. Выдыхает так, точно вдыхать больше не собирается. Выдыхает и тянется рукой к грудине, за которой колотит по болевым раз за разом. За которой уже не раз мертвые петли и свободное падение в пустоту — сломанных мальчиков ловить тут некому. Чжэнси вон — девчонкой занят. А Шань занят тем, что в добровольные спасатели записывается. И когда Цзянь вдох всё же делает — то с решимостью ладонь в кулак на груди сжимает. Твердо на Шаня смотрит. Твердо и до основания разбито. И говорит он тоже твёрдо, точно решение это принял уже давно и непоколебимо: — А для меня вот так. Когда его зовет на день рождения девчонка, которой он нравится. Которая в него влюблена. В которую он тоже когда-нибудь может… — он разводит руками, точно показывает, что для него уже в порядке вещей ходить с этой улыбкой выжившего, приносящего себя в жертву во имя кого-то останалело важного. Которая на автомате на его лице появляется и Цзянь содрать её с лица не может. Её теперь только со скальпом вместе, с мышцами, у которых на молекулярной памяти вшито: улыбайся. Плохо? Улыбайся. Больно? Ещё сильнее лыбу тяни, давай, кому говорят. Подыхаешь? Давай сразу контрольную, которая всех ослепит до того, что они рвани внутри не заметят. Ты улыбайся, малыш, улыбайся, прячь себя, боль свою прячь, невысказанное прячь. Кислые рожи никому не нужны. К ним люди не тянутся. К ним ни девчонки с жидким хвостом на макушке, ни пацаны с густыми бровями. К ним вот только таких поехавших, как Рыжий — к себе приманивать. Приманивать и скручивать крепления с и так нездоровой психики. Ну кто такое вообще выдержит? Такую решимость, которая затапливается полынной горечью. Такую до дебильного глупую самоотверженность — Цзяню на себя давно уже похуй. Цзяню не похуй на Чжэнси. А Рыжему почему-то не похуй на Цзяня. Рыжему почему-то хочется из-за угла выйти и осадить Чжаня плечом, чтобы тот на добрых полметра отлетел. Чтобы тот в глаза удивлённо посмотрел, отошёл от девчонки и вернулся к Цзяню. Цзяня настоящего вернул, а этого подменыша спалил к ебени матери, как в фильме — Шань теперь понимает, что только Чжэнси это сделать может. Может — но не то не хочет, не то не понимает, что должен. Может, Шань и сделал бы как хотелось. Сделал, не задумываясь, если бы не взгляд Цзяня — уверенный и почти умиротвореннный. Цзянь в своем решении уверен. Шань не уверен, что тот до завтра с такими решениями доживет. Голоса за стеной стихают, а следом слышится удаляющееся цоканье коротеньких каблучков. В застенках собственного сердца слышится скрежет металла — или это скрежет зубов, потому что Шань от стены отталкивается, понимая, что Чжэнси вот-вот появится. И не осадить его плечом будет вдвойне сложнее. Ещё раз сечку ему не ставить над левой бровью, со словами: ты чё вообще с ним делаешь, а? Нахуя ты с ним так? Вместо этого Рыжий бросает, уже отходя и не смотря в их сторону: — Слышь? Я на связи. У Хэ Тяня можешь мой номер спросить. А потом передай ему, чтобы он его удалил нахуй. И удаляется сам. Плетется дальше, чувствуя, как в носу щекочет не то простудой, не то неясным беспокойством. Поправляет сумку на плече, направляясь к воротам — через них сигануть, как нахуй делать. Так он точно с тем демоном не встретится — тот наверняка на уроках чилит, купается во внимании одноклассниц и сверкает ненастоящий улыбкой, на которую покупаются только ослепшие от слухов идиоты: Тянь лучший, Тянь потрясающий, Тянь восхительный. В чем-то рыжий согласен. Тянь лучший лжец из всех, кого Рыжий видел. Тянь потрясающе отыгрывает роль безупречного снаружи, только вот изнутри там всё в ржавчине и пустоте. Тянь восхитительно притворяется живым. Тянь возникает, как черт из табакерки — так же неожиданно и неприятно. За клеткой рёбер чешется раздражение, которое растет с каждым его шагом. С каждой секундой, пока тот приближается. И Шань даже скорость набрать не может, чтобы съебать от него до того как. Просто солнце сегодня палит так, что подошва потасканных кед липнет к плавящемуся асфальту, не даёт нормально двигаться. Не даёт отстать от него хотя бы на пару шагов. Аномальная жара после аномального дождя грозится пришибить Рыжего солнечным ударом. И воздух рядом снова отравленный. Воздух нагревается до непозволительно высокой отметки. Воздух, попадая в легкие, отрезает все пути отступления. На хуй. Шань кое-как успевает увернуться от руки, тянущейся к нему. От руки тут же опадающей обессиленного, когда Шань вгрызается яростным взглядом в приторную лыбу на роже этого ублюдка. Приторную и ненастоящую. Такую же, как и его голос: — Вот записка, передай её кое-кому. Лоскут белой свернутой вдвое бумаги зажат между двумя бледнющими пальцами и Шаню на секунду кажется, что она сливается с его кожей. Разницы никакой — хоть убейся. Хоть микроскоп притащи и сравнивать начни — состав будет одним и тем же: неживым. На хуй. — Те чё, с первого раза не понятно было? — Рыжий шипит, отступая на пару шагов. Потому что солнце сегодня ядерное. Ударной волной окатывает от загривка до поясницы и варит мозг в черепной коробке заживо. Выжигает кожу до красноты — не везде, а почему-то только на скулах и шее. Бьёт лучами по запекшейся макушке всплесками внутри. Неправильными и неестественными. Во всем виновата аномальная жара — она замедляет Шаня, она останавливает его, она сгущает марево перед глазами, а стоит их только прикрыть, как перед ними стоит собственная протянутая рука и подрагивающий полуголый Тянь со шрамом во всё брюхо. — Отъебись, у нас с тобой нихуя общего. Не считая шрамов. Не считая темноты и бликов города под ногами в аномальной зоне. Не считая: дотронься. Которым снова колотится в перегретой башке, точно о другом при этом вот ненастоящем — Шань думать не может. Не умеет. Дотронется и поймет, что Тянь реально ходячий труп: холодный, остывший, механический. Дотронется и не нащупает пульс. Дотронется и сам окоченеет. Сам себя обречет на скитания по бетонным лабиринтам города серой оболочкой себя прежнего. Дотронется и что-то внутри щелкнет. Неправильно щелкнет. Сломается ещё сильнее. Сломается до того, что руки Шань разжать не сможет. Свои — на нём. На хуй. — Услуга за услугу — я заплачу. — Тянь произносит это с какой-то тоской. Точно по-другому до Рыжего ему не достучаться. Тянь не всекает, что уже чем-то достучался. Что-то в нём уже оставил. Что-то, что ядом по всему существованию Рыжего. Что-то, от чего Рыжему бежать быть, но он стоит и смотрит тому в глаза. Прямо. Разглядывает оцепеневше лёгкую перемену в механическом этом. Если не вглядываться и не заметишь. Но Рыжий, сука, замечает. Рыжий видит, что Тяня швыряет из крайности в крайность. Из летаргии в яркий, почти губительный запал, который появляется только рядом с Рыжим. Или не только — хуй его знает. Хуй знает, чё вообще Тяню от Рыжего нужно, но записку он всё так же протягивает. А взглядом так же отравляет. — Посмеешь её прочесть — я на тебе живого месте не оставлю. Рыжий думает: да пошел ты. Думает: ублюдок. Думает: ты уже не оставил. И записку всё-таки берет, цепляя ту пальцами так, чтобы не дай бог до мажора не дотронуться. Потому что так ведь оно обычно начинается, да? С отравленного взгляда. С отравленного прикосновения. По касательной, а потом в самый эпицентр ебаного космического шторма из которого живым не выберешься. — Ненавижу тебя всё больше и больше. — получается почти честно. Рыжий его ненавидит. Ненавидит и себя. Ту свою часть, которую к этому ублюдку тянет. Тянет неясно зачем. Неясно почему. Той части, которой до сих пор хочется дотронуться. И Шань знает, что отъебаться от этой части себя будет практически нереально. Поэтому: На хуй. Тянь выдыхает сигаретный дым, который расползается в густом воздухе серой дымкой. Тихим туманом, которым обволакивает его пальцы. Тянь парой слов вынуждает мир вновь схлопнуться и никаких больше расколов и зияющих дыр в земле, потому что: — А я и не мечтаю тебе всё больше и больше нравиться. Шань думает: отлично. Думает: отлично ты лгать умеешь. Думает: а я отлично умею делать вид, что не замечаю этого. Потому что — на хуй. Семимильными от него. На другу планету, чтобы уж точно — не дотронуться.