Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Цзянь по нему скучает. Даже когда он рядом — только руку протяни, как коснешься светлой кожи или волос, которые ветер сдувает прямо к пальцам или рукава лёгкой ветровки, где чёрно-белые полосы. Даже когда он говорит что-то, как всегда серьезное, умное и рассудительное, а Цзянь каждое слово ловит и дышать забывает, потому сосредоточен на чужих умозаключениях — он скучает. Он скучает, когда на небо опускаются тяжёлым настилом сумерки, которые точно издевательски подтверждают: не осталось у вас больше времени. По домам пора. В разные стороны, светлый мальчик. Тебе на девятую улицу, а ему на тридцать вторую. Он скучает, когда легко и непринужденно взмахивает рукой: ну что, до встречи? Цзянь прощаться не любит. Это не для него. Прощаются ведь люди навсегда. Поэтому Цзянь говорит до встречи, а Чжэнси, точно понимая, что прощаний Цзянь не терпит — отвечает сухо: бывай. И добавляет, чуть погодя, когда Цзянь нехотя переставляет ноги медленно-медленно, чтобы с ним на одной дороге ещё немного побыть: напиши, как будешь дома. Цзянь скучает по нему ночами, что тянутся обмерзшим каучуком — медленно и мучительно. Когда на потолке тени от лунного света и быстрые росчерки красно-желтых огней, когда мимо проезжают машины. Скучает по нему, проваливаясь в сон, где хватает руками воздух, когда к Чжэнси тянется. А тот вечно слишком далеко. Это как за луной тянуться — кажется, что она близко, что до неё дойти можно, если на самую высокую гору забраться которая половину серебряного диска за собой прячет, дотронуться мягко, прощупывая её почву. Но это ведь иллюзия, правда? То расстояние только тригонометрическими формулами вычислять долго и нудно, учитывая вытянутость орбиты и эксцентриситет луны. Свет от земли до луны добирается за 1,255 секунд. А расстояние составляет 384 403 км. Вот у Цзяня с Чжэнси так же. Можно потянуть руку в надежде коснуться, а хватать пальцами будешь только пустоту на расстоянии 384 403 км. И остаётся им издали любоваться, замирать, как в моменты суперлуния и тянуться-тянуться-тянуться, зная, что недотянешься никогда. Цзянь скучает по нему, находясь с ним же и ничуть об этом не жалеет. У Цзяня вообще всё просто. Мир простой, люди в нём простые. У него к Чжэнси — простая до бесконечности любовь на века. У Чжэнси к Цзяню — простая до безобразия на века дружба. А у вселенной до типичности херовое чувство юмора. А расстояние между любовью и дружбой знаете какое? Нет? А Цзянь вот вычислил. Вообще-то в математике он не сечёт нихрена и мало что понимает. Но учитывая тригонометрические формулы, вытянутость орбиты и эксцентриситет Чжэнси — всё тоже просто. Всё укладывается в то, что расстояние между дружбой и любовью — 384 403 км. И Цзянь с момента знакомства ни на милю и не сдвинулся с места. Застрял в мертвой точке, топчется на ней, руки тянет, просит, почти умоляет хоть шаг ему навстречу сделать. Но куда уж там одному глупому человечку до луны докричаться. Дотянуться — так тем более. Романтично это всё звучит. Только вот никто не предупреждал, что в застенках романтики будет крыться трагедия. Больная, кривая, искалеченная и пиздец, какая неожиданная. Как в фильмах с резкими поворотами сюжета, когда прямо в кинозале за голову хватаешься, роняя под ноги попкорн и орёшь во всю глотку: да как так-то? Быть того не может! А оно может. Оно есть. Оно романтичной болезнью поражающей всё тело. Красивой и подлой. Цветы — это красиво. А вот умирать от цветов — та ещё подлость. Выхаркивать их и складировать в коробку из-под обуви, где соцветия зимней сливы высыхают нераспустившимися романтично-трагичными бутонами. Как-то в такой же романтичной комедии, Цзянь услышал, что первая любовь причиняет боль, а безответная — разбивает сердце. И как же вселенная над ним посмеялась, соединив всё это в один адский коктейль: пей на здоровье, захлебывайся, давись, люби, скучай и ни на что — слышишь светлый мальчик? — ни на что не надейся. Огни ночного города дробятся неправильным неоном, который то перегорает, то слепит заевшими диодами, которые у любого эпилептика припадок непременно бы вызвали. Под ногами асфальт почти блестит, точно на него случайно просыпали блёсток. А Цзянь на всё это смотрит почти с восторгом, потому что рядом вышагивает его безответная. Рядом совсем — 384 403 км это не так уж и много. Это не световые года. Это не вечности. Это всего лишь огромная пропасть, с которой смириться проще, чем люди думают. Люди вообще знатные выдумщики и превозносят свои страдания на космический уровень: кто башкой повредился при падении с велосипеда даже не до крови, кто палец о бумагу поранил и чуть не в шоковое состояние впадает от выступившей крошечной капли крови, кто горланит о неразделённой, как о самом жутком, что с ними могло произойти. Жуткое — это когда любовь умирает. Когда уже насовсем и безвозвратно — вот это реально страшно. А пока она в тебе живёт, хоть и безответной, хоть и болезненными ростками зимней сливы — это же чудо. Чудо, что она вообще появилась и до сих пор есть, спустя столько лет. Чудо, ведь правда? Чудо, что её в коробку из-под обуви по крупицам собирать можно и скучать по тому, что никогда не сбудется. Для любви многого и не нужно — всего-то два человека. А далеко они друг от друга или в паре шагов, любит ли лишь один или двое — это уже не важно. Потому что любовь это чудо. А чудеса надо принимать с восхищением и благодарностью. Вот и Цзянь её принимает. Просто так. Потому что она есть. Пусть и у него одного. Цзянь задумывается, запинается и кое-как успевает устоять на земле. Что до ног — на ногах от давно уже не стоит. Его постоянная — это мертвая точка, над которой не то подвесили, не то вздёрнули — но как-то неправильно, не до смерти вздёрнули. Он оглядывается на Чжэнси, как всегда зависшего в телефоне, а позади него видит знакомую фигуру: ссутуленную всю, точно Рыжий не то под землю провалиться пытается, не то схлопнуться в сингулярность. А рядом с Рыжим Змей — втирает ему что-то уверенно, держась за металлический поручень. Он хоть и стоит, вроде бы расслабленно, бросает безразличный взгляд на город, но есть в нём что-то пугающее. Что-то скрытое за пеленой сладкой змеиной улыбки, которая не показывает зубов. Оскалами Шэ Ли не пугает. Шэ Ли пугает в принципе. Своим присутствием и природным обаянием, к которому стоит только потянуться, как тебя втянут в некоторое дерьмо. В дерьмище, блядь, втянут. В как минимум незаконное и как максимум — опасное для жизни. И это опасное играет тонами в его улыбках, оттенками в ядовито-желтых глазах. У обычных змей — яд выделяется в височной части головы, где находятся железы, вырабатывающие его. У Шэ Ли ядом всё тело пропитанно, но больше всего его в глазах — там концентрат такой, что долго смотреть в них решится только смертник. Ну или тот, кто обрекает себя на некоторое дерьмо, как Рыжий сейчас. И почему-то именно это вынуждает Цзяня кинуться в их сторону. Быстро срываясь с места, точно по сигналу, поднимая пятками дорожную пыль. Цзянь чувствует, что если не поторопиться, если хоть на секунду опоздать, то Рыжему пиздец. А Рыжий… Рыжий по сути и так в пиздеце живёт. И это практически всё, что о Рыжем Цзянь знает. А ещё знает, что Рыжий, хоть с виду и борзый — но сердце его Цзянь видит. Цзянь с таким никогда не ошибается. Сердце у него доброе и немного сломанное. У всех оно сломанное до определенного момента. У кого до момента встречи с нужным человеком, у кого до момента встречи со смертью. Рыжий зачем-то сам себе могилу сейчас голыми руками роет и кажется — знает что это делает. Знает, что со Змеем связываться опасно и намеренно связывается с ним. Знает, что любой разговор, даже самый обычный — тот превратит в выгоду для себя. А Цзяню совершенно не выгодно терять Рыжего, которого он едва знает и к которому он, не то по случайности, не то по воле судьбы привязаться успел. Вот так, ага, за несколько дней всего. Такое случается с Цзянем. Внутри дёргает чем-то далёким и тоскливым. И Цзянь знает — это не его. Чьим-то другим. Чужим и породнившимся одновременно. Чьим-то, кому Рыжий вот так же небезразличен. Точно случайно приобретенная связь, которая не успела густо сформироваться внутри, но осталась её зародышем. Осталась крошечным откликом, который Цзяня толкает в спину, торопит, подгоняет. Точно кто-то через Цзяня, через эту неясную связь — пытается Рыжего защитить. Подумать о том, что это вообще за херня — Цзянь не успевает. Не успевает и затормозить — впечатывается плечом в Рыжего, улавливает от Шэ Ли довольное: договорились. Улавливает усталость Рыжего, которое через кожу, через слои ткани почувствовать можно. Улавливает, что сделка состоялась, а он не успел. Но всё равно хмурит усиленно брови — ведь хмуриться это совсем не про него, не по-цзяневски это и всё же — орёт, выставляя руку вперёд, точно пытается разорвать этот проклятый пакт на физически невидимом уровне, но до сих пор хватает пальцами только воздух: — Стоять! Я не согласен. — жмется плечом к Рыжему, как тот к нему жался, когда Чжэнси с Сяо Хой говорили. Вот так вроде Рыжий поддержку показывал. Вот так вроде Рыжий подхватывал его — еле живого, осознающего, что для Чжэнси — Сяо Хой, отличная вроде бы партия. Девочка — мальчик. Мальчик — девочка. Правильно же, хули. Так мир устроен. Так верно по природе или по чему там ещё эту правильность измеряют дебилы, которые не понимают, что любовь не видит границ. Ни полов, ни религий, ни рас, ни расстояния в 384 403 км. Рыжий помог — правда помог тогда Цзяню. Не рухнуть на пол, не разбиться о землю, не вышибить себе мозги, больно прикладываясь башкой о стену до тех пор, пока те через дробленные костным крошевом дыры в черепе не выльются. Рыжий просто постоял рядом, сказал пару слов и Цзянь немного ожил. С Рыжим сейчас не то что-то. Рыжий сейчас похож на того Цзяня, который нехотя подслушивал разговор между правильным мальчиком и правильной девочкой, когда та звала его на свой день рождения. Рыжий крошится весь и изломанный Цзянь пытается не дать ему сломаться. Такая вот взаимопомощь от тотально сломанного — к чудовищно ломающемуся. Цзянь руку протягивает, хватает цепко того за плечо, отчего Рыжий напряг ловит. Но лишь на секунду. Такой напряг и не заметишь, если не захочешь. Цзянь замечает всё. Замечает, как Шэ Ли с Рыжего, с которым уже договорился о чем-то — переключается на него самого. Рассматривает снизу до верху, а кажется — что каждый сантиметр тела пальцами прощупывает. И неприятно становится до того, что Цзянь ведёт плечами неуютно, цедит сквозь зубы: — Чё ещё за мутное дело у тебя с Рыжим? — и тычет пальцем в его сторону. Тычет, но касаться не желает. Тычет и понимает, что Шэ Ли его и не слушает вовсе. Шэ Ли смотрит. Смотрит куда-то вглубь — до того, что волосы на затылке дыбом становятся. Смотрит не пронизывающе даже — проникающе. И это почти страшно. Это почти так же, как перед молодой девушкой врачом стягивать штаны и светить членом перед открытым настежь окном. А вокруг толпа таких же как ты. Вокруг все — не только она — смотрят. Цзянь себя перед ним без одежды чувствует. Без защиты. Без щита и доспехов, под которые змее не проникнуть. Но щитом этим, который и себя-то от Змея защитить не сможет — Цзянь готов стать для Шаня. Чё ему, сломанному, будет? Ну вот — чё? Сожрёт его змей? Да пусть попробует — острыми костьми подавится. А Рыжего ему жрать будет легче. Он уже начал, потому что Рыжий даже не пытается развернуться и уйти. Лишь на Цзяня смотрит с осуждением: не лезь в это. Не твоё. У меня с ним дела. Сделка. Которая жизнь не то, что под откос пустит — разможжит до полнейшего краха. И снова внутри то чужое, то почти уже родное, то не успевшее сформироваться — почти молит тихим, но ощутимо уверенным: уводи его. Уводи подальше. Цепляй и беги. А дальше я сам разберусь. Кто я — Цзянь в душе не ебёт. Но этот кто-то придаёт уверенности самому Цзяню, когда он палец не отпускает, когда взгляд его холодом Змея окатывает, когда изморозью всё вокруг в радиусе мили должно было покрыться безвозвратно. Но Змей ни холода этого, ни взглядов им пропитанных, точно не замечает — отшатывается грациозно от поручня, приближается с заметным интересом. Цзянь готов спорить, что тот втягивает запах, принесённый им на одежде и теле: — Цзянь И, верно? — и от этого голоса натурально мутит. От этого голоса хочется сплюнуть горький осадок на языке, что крутится на самом кончике законченной нецензурщиной. От этого голоса реально бежать и укрываться, прячась. От мнимо-мягкого. Потому что скрытой жёсткостью в нём нагружает так, что Цзяня жмёт к земле. Потому что обманчивой ласковой интонацией хлещет по щекам хуже пощечин наотмашь. К таким Цзянь привык. Такие он получает ежедневно в неебических количествах и не только ментальных. В таких ни мнимости, ни скрытности нет — в них только серьезность, рассудительность и тотальный похуизм, которому даже шаолиньские монахи позавидуют. Такие у него от Чжэнси внутренними гематомами. И в такие моменты Цзянь привык прикидываться дурачком. Несмышленым, глупым и несерьёзным ребенком. Который не понимает и тянется руками к луне, пытаясь её с неба достать. Эгоистично украсть. Хотя бы часть. Хотя бы ту серьезную, рассудительную и похуистичную. Просто же дурашливо рукой взмахнуть и сказать: да чё ты Чжэнси, я же шучу. Просто же разумно и по-взрослому промолчать: не шучу. Но пытаюсь. Пытаюсь на тебя не давить своей нуждой по тебе, которая тебе на хуй не упала. Я, блядь, пытаюсь, Чжэнси. И Цзянь повторяет сценарий, к которому привык — включает на полную мощность того отбитого на голову пацана, которого все знают и все почему-то любят — кроме одного, кроме луны, кроме Чжэнси — хотя чё там любить, если оно всё наигранное и ненастоящее: — Ага, мистер — как-тебя-там. — взмахивает рукой, точно ему всё равно, что Змей до сих пор его с интересом сканирует — Неважно. Слушай сюда, если у Рыжего из-за тебя будут проблемы — я лично создам тебе точно такие же, только хуже в разы. Усёк? И звучит вроде дурашливо. Почти весело. Но с той долей опасности, которую Змей на интуитивном уровне улавливает. Улавливает и реакцию даёт совсем неправильную — в нём ещё больше увлечённости становится, ещё больше внимания. Ещё больше того, от чего откреститься хочется, а зайдя домой сжечь целую пачку ладана, окуривая им себя с ног до головы. Неправильный Змей какой-то. Ему эта опасность кровь греет, как не греет солнце. Ему эта опасность на него направленная — зажигает в глазах заинтересованность, какую не увидишь у больного наукой учёного, проводящего эксперименты. Эта опасность ему в жгучее удовольствие, которое Цзянь шкурой чует. А чужое-родное внутри не унимается — тянет сильнее, разрушает образ, который Цзянь изо дня в день репетировал, разрушает чем-то звонким и всё громче орёт: бери его и беги. Беги-беги-беги. Его спасай. Орёт так оглушительно, что Цзянь уже не слышит ни голоса Шэ Ли, ни перешептываний пацанов, что рядом с ним топчется. Заглушает этот ор проезжающие по дороге машины и звуки города. И Цзянь действительно цепляет Рыжего за рукав и бежит. Наученный связью с кем-то, которая прорости в нём самом не успела — бежит. Бежит, задыхаясь, потому что дыхание контролировать невозможно. Какой там контроль, когда внутри хлещет диссонансом, а собственное желание Рыжего защитить перекрывает чьё-то другое, тяжёлое, мрачное, но тоже — защитное. И останавливается Цзянь только в глухом переулке, где грязно-бетонные стены с высохшими росчерками дождя и такие же бетонные столбы с черно-желтой краской на них. Где под ногами куча окурков, которые неделю никто не выметал, а перед глазами хмурый Рыжий, к которому Цзянь, даже не отдышавшись, обращается серьезно: — Не бросай учебу. И взгляд у Рыжего злой. Взгляд у Рыжего почти затравленный, что он прячет под едкостью, с которой цедит едва не по слогам: — Тебя это ебать не должно. Цзянь к такому привык. Цзяню от такого не больно даже. Цзянь под такими взглядами живёт. Выживает. И пытается вразумить этого ломающегося пацана. Упрямого и до суеверного ужаса доброго. Который доброту свою зачем-то прячет за семью замками, за ребрами, за застенками гулко стучащего сердца. Ломающегося сердца — Цзянь не слепой. Рыбак рыбака, как говорится. — А оно ебёт, Рыжий. Мы же друзья. — аргумент для Цзяня это весомый. Для Рыжего — видимо нет: — Когда это друзьями успели стать, белобрысый? Мой тебе совет: не суйся к Шэ Ли — он опасен. Он разворачивается, точно ничего и не было. Только идёт слишком шатко для того, кто решение принял. Идёт слишком ссутуленно для того, кто в своих действиях уверен. Не уверен он нихрена. А Цзянь не уверен, что ему одному под силу Рыжего вытянуть из той выгребной ямы, в которую его Шэ Ли, уже кажется, столкнул. И не успев в этом хоть сколько-нибудь разобраться, Цзянь валится куда-то сам, потому что слышит голос, напитанный лютым беспокойством: — Цзянь И, мать твою! — Чжэнси встряхивает его за плечи: грубо и жёстко. Но ничего. Ничего, Цзянь привык. Цзянь эту грубость принимает. Понимает. Цзянь ею мазохистски наслаждается, получая затрещину. Получая ту долю внимания, к которой тянется осатанело. — На звонки не отвечаешь, убежал черт знает куда. Чжань почти в бешенстве. Цзянь уж точно в восторге. Потому что цена саднящей макушки от удара — стоит такого вот злого, за Цзяня беспокойства. А его в Чжэнси столько, что если попробовать выжать — его на целое глубокое море хватит. На то, чтобы планету к чертям затопило. На то, чтобы Цзянь оказался в нём добровольным утопленником. Цзянь его впитывает, пока его тащат из темного переулка на свет, к скамье в парке. Цзянь им наслаждается, позволяя Чжэнси ворчать об опасностях и плохих людях. Чжэнси поразительно наивен в этом плане. Чжэнси не понимает и доли того, что знает Цзянь о людях. Чжэнси за него — господи, вдуматься только — переживает. Едва ли воспринимает как взрослого, и отчитывает, как нашкодившего пятилетку. Но хотя бы так. Хотя бы так — луна становится на несколько сантиметров ближе. Хотя бы так — уже не 384 403 км: там замеры менять уже надо, там высчитывать заново, там числа уже не такие астрономические. Хотя бы так луной вмазаться можно до того, что в груди щемит абсолютным счастьем. Абсолютной болью возведенной в геометрические прогрессии. Его внимание это адски приятно. Его внимание это адски больно. Его внимание это адски нужно. И Цзянь, на абсолютно пьяную им голову — рассказывает почему убежал. Куда. К кому. Замечает, как Чжэнси хмурится, слышит, как в его мозгах мысли скрипят, перебиваются одна другой. Уже догадывается, что Чжэнси сказать хочет, но ждёт. Ждёт удобного момента, идеального тайминга, той самой секунды, в которую можно будет одновременно произнести одно лишь имя: Хэ Тянь. И немного виснет. И немного удивляется сам. И немного понимает чьим голосом внутри жилы за Рыжего рвало. И немного ахуевает: так вот с кем связь. Ахуевает вдвойне не то от того, что Тяню хоть на кого-то не похуй. Не то от того, что Цзянь его — этого придурка, идиота и в общем-то занозу в заднице — чувствует.