Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

С сигаретами все просто. С первой сигаретой ты делаешь пробную затяжку — даже не запускаешь её в легкие, а просто держишь во рту, пока дым мягко оплетает язык и жжется слегка на кончике, горчит на корне, кислит по бокам. Держишь и сразу же выпускаешь, наблюдая, как неплотная еле заметная дымка испаряется в воздухе, рассеивается ветром. Вторая затяжка более глубокая, но не до той степени, чтобы закашляться — уже в лёгкие скудным количеством дыма, который царапает глотку, но ощущается лишь тяжестью. И осмелев, подумав, что вывезешь третью — вдумчивую, глубокую, крепкую — ты затягиваешься ещё раз. Затягиваешься так, что плотным заволакивает лёгкие до отказа. До паскудных слез, выступающих на глазах от того, что жжется там внутри, выжигает альвеолы. До того, что башка кружится так, точно тебя запихали с силой на американские горки и не пристегнув — отправили на нескончаемые мертвые петли. До того, что кашлем раздирает глотку, а тебя раздирает отчаянием: ну зачем? Зачем вообще попробовал? Зачем начал-то, дурень? Чё тебе без сигарет не жилось нормально? Ну так нормально тебе не жилось и никогда, но тем не менее. В первые же семь секунд никотин быстро распространяется по крови и преодолевает гематоэнцефалический барьер, отделяющий головной мозг от крови и защищающий его от вредных веществ, попавших в кровь. И ты уже нихрена не защищён. Нет барьера — его дымоганом пробило зияющей дырой насквозь. А никотин злобный, никотин яростный, никотин — яд, который обманчиво мягко проходит в лёгкие. Яд ебашит безжалостно не нейромедиаторам, вбрасывая в ахуевающий организм адреналин, добирается до дофамина и его в кровь — да побольше, посильнее, чтобы зависимость с первой же глубокой затяжки, чтобы жить без него никак вообще. Чтобы организм уже через часа два начал требовать новую дозу. Новые затяжки, новые дофаминовые выбросы, которые яркими искрами по взбешенным, подсевшим на табак рецепторам: наслаждайся, мелкий. Затягивайся, кури, как не в себя. Кури, как будто у тебя в ящике в кладовке лежат запасные лёгкие — новенькие, не знающие вкуса яда, не знающие городских выхлопов, не знающие этого отравляющего удовольствия. Кури, мелкий, затягивайся, да посильнее, чтобы уже прочно подсесть. Всего три раза надо — и всё. И уже система четко выстроенная в заполненном дофамином мозге. Один раз — это случайность. Второй раз — просто проба, чистый интерес, дурацкая забава от которой можно отказаться в любой момент. Третий — система, из которой, как ты там не изъёбывайся, уже не выберешься. Тянь похож на никотин. Тянь — как дым, что выплывает из приоткрытых губ спокойным водопадом. На который вечность смотреть можно. Вечность любоваться. Вечность не подозревать, что этот яд тебя когда-нибудь прикончит — и это уже не шутки. Тянь — вынужденный дофаминовый выброс, адреналиновая зависимость, которую ни капельницами, ни пиздатым гипнозом из организма не вывести. Тянь — сердечная недостаточность в хронике с первой затяжки. Глупый насос им разрывает на лоскуты, что чисто по инерции ещё трепыхаются где-то в застенках, заражённые им. Сократительная деятельность миокарда снижается до критической и кровь качается медленно, натужно, почти нехотя. А дальше, как по наклонной: коронарная недостаточность, ишемическая болезнь сердца, инфаркт миокарда. Всё для вас, господин курильщик. Всё для того, чтобы вы откинулись раньше времени. Но вы не переставайте — делайте затяжки, въёбывайте в уже не чистую кровь новые дозы, дышите им. Уже три раза было. Уже затяжка — глубже некуда: до вылизанного чужим языком рта. Вы уже подсели. Один раз — это случайность, когда Шань попал к нему в студию под идиотским совершенно предлогом. Второй раз — просто проба, чистый интерес, дурацкая забава от которой можно было отказаться в любой момент, но Шань не отказался — остался стоять, пока по губам мазал шершавый палец, а над башкой перегорали фонари, точно небесный знак: убегай. Третий раз — его язык в своем рту. Третий — система, из которой, как ты там не изъёбывайся, уже не выберешься. Третья затяжка вышла глубокой, ужасающе надменной и едва не убила. После затяжки бить было сложно — прицел не работал, глаза заволокло пеленой ебучей соли, а рукой Шань взмахнул в надежде попасть хотя бы по ребрам. Руку его перехватили быстро и выученно, точно мажор не в пиздатых клубах свои дорогущие шмотки просиживает, а участвует в боях без правил. И головокружение так некстати опрокидывает Шаня на землю, где гравий впивается в неприкрытую одеждой кожу, цепляет, царапает до кровавых ссадин. И эти ссадины не самое страшное, не самое стрёмное, не самое худшее. Эти можно антисептиком обрызгать, даже не поморщившись, вылить целый тюбик перекиси, наблюдая за тем, как шматы розовой пены срываются вниз, а после заклеить пластырем. И ничё — заживёт через пару дней. Что делать с ссадинами, которые Тянь лично изнутри нанес — Шань в душе не ебёт. Не хлестать же теперь вместо воды мразную на вкус перекись, вливая её в себя литрами, не вскрывать грудину наживую, чтобы пластырями там всю рвань залатать. Пластыри быстро в крови вымокнут и начнут отклеиваться, гнить внутри начнут. Да там и так уже что-то гниёт — Тянем гниёт. Яды просто так из организма не выводятся. За пару дней точно не заживёт. За всю жизнь зажить не сможет. Даже за вечность. Копчик простреливает болью от падения, а Шань пытается отползти подальше. Неправильную реакцию он изначально выбрал. Неправильную тактику. Лучше не бить его было — а бежать. Сразу бежать, даже не перекидываясь парой слов в коридоре, где впервые столкнулся с Цзянем. Сразу бежать и не оглядываться. А сейчас остаётся лишь обороняться, выкрикивая в бездну: — Сдохни! — вытирая грязным рукавом глаза, в которые, как песка насыпали. И: — Гребанный извращенец! — шмыгая мокро носом, чтобы и из него лить не начало. И: — Катись отсюда! — вздергивая руку, указывая направление куда конкретно бездне валить нужно. Туда, подальше, за пределы орбиты Шаня. За пределы его жизни. За пределы досягаемости, если ломка начнется. И: — Вали от меня подальше! — искренним криком, на который все оборачиваются. И — это не должно быть очевидным для Шаня, не должно быть заметным, он вообще такую херню замечать не должен — но он замечает, как Тянь окидывает тяжёлым взглядом кучкующихся у площадки людей. Смотрит на них до тех пор, пока те не вспоминают о каких-то делах поважнее, точно прогоняет их. Прогоняет и заслоняет собой Шаня, который поднимается шатко с асфальта, всё ещё плохо чувствуя землю под ногами. Зато резко чувствуя чужой привкус недавно выпитого кофе на языке. Остро чувствуя тепло — фантомным отпечатком на подбородке. Четко различая остаточный мокрый след — от кромок зубов до нёба, следом до языка и на слизистую нижней губы. И почему-то четко различает адское разочарование, которое мажора надвое раскалывает и задевает осколочным самого Шаня — когда Тянь поворачивается. И почему-то видит гаснущий взгляд, как бывает у людей, которые смерть встречают лёжа на постели, среди писка аппаратов — когда мышцы лица расслабляются, а в глазах угасает уже навсегда. Не блестят они больше, не ловят блики софитов над головой, не ловят концентрацию на ком-то, потому что смотрят насквозь — в никуда. И почему-то видит, как в нём что-то действительно умирает — резко, точно по щелчку. Ррраз — и не искрит. И нет демонических костров. И нет ничего — пустота там преобразуется в абсолют. Остаётся в мажоре только осатанелая потребность: не отталкивай. Прими. Прошу, блядь, ржавый. Пожалуйста? Остаётся только вопрос, что тихим, загашенным, почти убитым голосом, который сносит ветром: — Я настолько тебе противен? И тихо он вроде сказал, а кажется — проорал в самое ухо через усилок. И тихо он вроде сказал, а кажется — весь мир его вопросом содрогнулся. И тихо он вроде сказал, а кажется — громче его сиплого голоса, децибелы просто не способны подняться. Шань смотрит на него, игнорируя рвущуюся наружу, выворачивающую суставы потребность его зачем-то защитить. Потому что выглядит Тянь сейчас уязвленным в самую незащищённую болевую. Во все сразу. Во все — больно до немого крика в глазах: не надо, ржавый, не надо. Соври и я поверю. Соври и я поведусь на эту ложь. Соври и я изо всех сил в неё, из последних, ржавый. И Шань врёт: — Да. — приговором для себя. Дня Тяня приговором и для целого этого ебаного мира. Точка. Баста. Третья затяжка была охренеть какой жёсткой. Третья затяжка образовала систему. Систему, которую Шань тут же ломает и вертит её на хую, потому что привыкать к Хэ нельзя. Не к таким, как он. Не таким, как Рыжий. У них полюса не совпадают и орбиты разные. Они с разных планет, а может и из разных галактик, из разных миров. Один из трущоб, а второй из глянцево-стеклянного. Один с Марса, который пастью себе дорогу в жизнь безжалостно пробивает и в борьбе с самого своего рождения, в огненном запале на то, чтобы просто выжить. А второй с Юпитера, где радиационные дожди, лютые штормы, непрекращающиеся молнии и вечные полярные сияния, как и вечная стужа. Им друг до друга не дотянуться, даже если стоят рядом — в паре шагов. Между ними пропастей, список которых открывает социальная — тысячи, если не миллионы. Им друг за другом и не нужно — не по законам вселенной. Тянь смотрит побитой псиной, которой сначала кинули сахарную косточку, а потом отпиздили по ребрам до внутренних переломов. До внутренних гематом, разрывов и кровотечений. До того, что та еле уже дышит, но руку, что косточку кинула — кусать даже не пытается. Не пытается защититься от колото-резанного в самое сердце: да. Не пытается выставить перед собой эти свои маски, которые от лица уже не отдираются, когда можно звериным оскалом осадить: да чё ты, ржавый, шуток не понимаешь? Ну засунул я тебе в рот язык — а кому не засовывал? Ты просто на очереди был, глупый. Но Рыжий не глупый. Рыжий видит, что Тянь даже не пытается за масками укрыться — он смотрит раненным зверем. Зверем, который, кажется — это не в шутку всё. Зверем, которого насквозь пронзили и теперь наблюдают за агонией — весело же. А вот Рыжему нихуя, не весело. Тяня таким вдребезги разбитым видеть — не весело. Невесело осознавать, что тот к нему, к чёткому пацану из трущоб — с искренностью. Не весело так умирать этим взглядом, что за грудиной начинает рвать по-настоящему. Рвать грубо, резко и напрочь. Рвать той острой болью, от которой хочется снова на землю упасть и согнуться, чтобы не так больно было. Но Рыжий проворачивает заточку в самой слабой болевой Тяня. Рыжий кривится, видя, как того почти пеплом разносит. Рыжий добивает. — Да. Да — противен, мерзок, отвратителен. Да. Слышишь? Да-да-да. Да, блядь, да! Рыжий не верит во все эти сказки про принцев и золушек. Из грязи в князи и всё такое — не бывает такого. Золушка как была пленницей злой мачехи, так и останется. А принц найдет себе подстать: такого же золотого, богатого и пустого. Конец сказки, которую не прочтешь на ночь детям — кошмарами только измучиешь бедолаг. Сказки на то и сказки, чтобы в них не верить. Не под этим небом. Рыжий не верит, что огонь с Марса может хоть в чем-то сойти со льдами с Юпитера. Рыжий проверять даже не станет. Не станет оборачиваться, чтобы снова не вмазаться в этот умоляюще-тухнущий взгляд, как у рыбы, выброшенной на берег жестоким морем. Уходя, он слышит, как Тянь задыхается словами, что никак не могут из глотки вырваться. Уходя, Рыжий ощущает, как разносится пеплом сам. Уходя, Рыжий чувствует на себе тяжёлый умирающий взгляд, который Тянь не спускает ни на секунду. Так собаки смотрят, когда хозяева их на улицу вышвыривают. На холод и голод. На волю, которая им никогда и не нужна была. Им бы руки теплые, добрые и заботливые. Им бы дом, хоть и крошечный — но тот, где любят. Им бы просто туда, откуда убегать не придётся. Куда Рыжему — хуй его знает. Рыжий просто минует школьные ворота, придерживаясь зачем-то за клетку рёбер. Рыжий идёт в единственное место, где он сможет побыть один. Подумать. Забыть. Не помнит, как дошел и ждал ли зелёного на светофорах: раз целый — значит ждал. Значит хватило ума не шагнуть под машину, пока всю дорогу до дома пытался скинуть со спины умирающий взгляд, что ядовитым плющом под кожу проник. Теперь, кажется — что и её вместе с курткой снять нужно. Снять, выполоскать в порошке, да химии, встряхнуть и повесить сушиться свою новую, не отравленную Тянем кожу на сушилку. Ждал Шань чего-то ещё. Важного, наверное, и абсолютно невозможного. Звонка дребезжанием старого покоцанного мобильника в кармане или скудного смс с лаконичным: пошел нахуй. Или ещё с чем-нибудь яросным, обидным и мерзким — что окончательно отобьёт у Шаня желание затяжки делать. Но мобильник молчит. Шань тоже молчит, заваливаясь в прихожую, где уже пахнет только что приготовленным мясом с овощами. Шань машинально втягивает этот запах, разделяет на составляющие: сладкий красный перец, лук крупными дольками, стручки чеснока и говядина. Тот же рецепт, который он в студии пробовал. Собственный. И морщится — даже дома от Тяня не спрячешься. Даже дома пахнет той первой затяжкой, когда темно было, с бликами города на чужом совершенном теле. В чужой совершенно студии. В чужой совершенно реальности, где Шаню не место. Фанг роняет что-то на кухне, шипит крепкое регательство, а потом сама на себя же шикает — как девчонка, ей-богу. Она знает, что Шань ругается часто и покрепче, чем она явно, но себя при нем всё равно останавливает. Выглядывает из кухни, озаряя счастливой улыбкой весь коридор, в котором тут же селятся лучики солнца и смотрит, не выпуская салатницу из рук. Вглядывается в разбитого Шаня и улыбаться тут же перестаёт. Серьёзной становится, даже плечи расправляет, а в салатницу вцепляется так, точно вот-вот её разломает своими хрупкими, даже в половину не такими большими, как у Шаня, ладонями. — Ты чего так рано сегодня? Занятия ведь ещё не закончились. — спрашивает обеспокоенно, отпинывая носком белого тапочка обрезок перца, который на пол с доски укатился. И ждёт. Тоже ждёт. А Шаню приходится врать. Второй раз за день — уже не совпадение, правда? — Последний урок отметили, там физра, ты же знаешь, у меня нормальные нормативы. — и совесть паскудно клокочет внутри. Совесть уже себе не отказывает — вгрызается в плоть с силой, захлопывая капкан зубов до ощутимой нутром боли. Её Шань игнорирует тоже. Стаскивает кеды, наступая носками на пятки и проходит вглубь, устало волоча за собой рюкзак. Фанг замечательная. Она всё замечает — малейший перекос настроения, малейшую крупицу чего-то нездорового в Шане. И учитывая его нынешнее состояние — ещё удивительно, как не бежит укладывать его на диван и не тащит чемоданчик скорой медицинской, который у неё всегда наготове стоит. Удивительно, как мокрый компресс на лоб не шлёпает и не ворчит при этом что-то занудно-заботливое. Зато высматривает своим рентгеновским с ног до головы, задумывается на секунду и кивает медленно, приваливаясь боком к стене: — Нормальные нормативы, знаю. — перехватывает салатницу поудобнее, в одну руку, жмёт её к себе, а Шаня жмёт в пол своим знающим взглядом. Грозит ему пальцем почти сурово. — А ещё знаю, что раньше семи ты дома не появляешься, потому что играешь в баскетбол. И мордашку эту твою знаю. Ты вот так хмуришься, когда случается что-то из ряда вон. — Фанг забавно сводит брови к переносице, стараясь скопировать выражение Шаня, а после взмахивает рукой небрежно: у неё так не получается. У неё из улыбок только добрые. Из глаз только вечное принятие, даже если Шань косячит. Из сердца безусловная любовь. А сейчас — жуткое за сына беспокойство, которое как-то загасить надо. Тяня же Шань сегодня загасил — ни единого костра в нём не оставил. Одного оставил. Насовсем составил. Вот и с Фанг должно получиться. И он пытается: — Ничего не случилось, мам. — и получается как-то не так. Получается, что случилось. Ещё как. Случилось так сильно и больно, что Фанг на это не купится. Поэтому Шань плетется в сторону комнаты. Туда, где запереть дверь можно и по ней же тихо спиной съехать. Где можно голову низко к коленям опустить и сказать тишине: случилось. Много сегодня случилось. Плохого. Очень. Непонятного. Очень. Сложного. Очень. И я, тишина, ты прикинь — ещё жду. Смс там, звонка и злости. А он, ну ты же знаешь его лушче меня, тишина — съебал к другим. Купаться во внимании, позволять им свои раны зализывать. Так оно случается с ним, да, тишина? Хотя хули я спрашиваю — ты ж не ответишь. Фанг ловит его у самых дверей, перехватывает за запястье и к себе разворачивает. Разворачивает и смотрит так, как смотрят матери, когда видят, что их дети ломаются. Смотрит с той долей грусти, когда понимает, что её сил его залатать не хватит. Тут время нужно или чудо настоящее. Из чудес у Фанг только её умиротворяющие улыбки и руки, что гладят предплечье мягко: — И всё же, послушай. Если это ничего будет тебя беспокоить — я рядом. — кивает в сторону кухни, сдувает прядь медных волос со лба и продолжает. — Вот тут на кухне, делаю всё неправильно по твоему рецепту. Это не специально, честно, ты же знаешь как у меня с овощами и с мясом. Те ещё гады, поддающиеся только отцовской магие и твоей. — пихает заговорчески под бок слабо и подмигивает. — Ты можешь рассказать мне ни о чём, а потом сделать вид, что у меня вкусно получилось. Почти, как у тебя. Идёт? Шань смотрит на нее благодарно. Прикрывает глаза в знак согласия, даже кивает и давит последнее, на что он способен: — Мне просто надо подумать. — дёргает плечом небрежно, чтобы Фанг подыграла ему, что поверила. — Так, несерьёзно, не парься. И она подыгрывает — отпускает его руку, легко щекотнув пальцами ладонь. Позволяет скрыться в комнате и наверняка сейчас тяжко вздыхает. Как и Шань, валяюсь на постель плашмя, даже не снимая формы. Лицом в подушку, чтобы если и закричать — то никто не услышал. Или сделал вид, что не услышал. От наволочки пахнет порошком и свежестью. А ещё почему-то пахнет Тянем. Пахнет так, что Рыжему приходится голову вывернуть до хруста в позвонках. Он носом ведёт, хмурясь и понимая — не от наволочки Тянем пахнет. От него самого. И уже собирается содрать с себя провонявшую одиночеством рубашку, как в дверь тихонько скребутся, а следом та отворяется: — Шань, пришел твой одноклассник! — звонкий голос Фанг оскольчатым контрастом по лютой тишине внутри — разбивает он что-то помимо тишины. Разбивает вопросом: вдруг он? Вдруг не смской и не звонком? Вдруг следом шёл? А скрипучая дверь открывается уже полностью, запуская в темную, занавешенную плотными тёмными шторами комнату — свет из кухни: лимонно-желтый, мягкий. Запускает того, кого Шань ожидал тут увидеть последним. Не ожидал вовсе. Забыл о нём, как и том, что договорились встретиться ещё в школе. Забыл совсем. С Тянем обо всем забываешь. О жизни — так тем более. А она продолжается. Она свои чередом: через тернистые пути, через колючую проволоку под чудовищным напряжением и безграничные препятствия — у Шаня по-другому и не бывает. Она притаскивает к нему Змея, что на хмурую складку между бровей и борзый взгляд — лишь растягивает рафинированную улыбку. Настолько сладкую, что опасную. Настолько дружелюбную, что отталкивающую. Настолько непринужденную, что ей перекреститься хочется и дверь захлопнуть намертво. — Чё тут забыл? — Шань выглядывает в коридор, пытаясь понять где Фанг и не слышит ли их. Фанг не слышит. Фанг напевает какой-то старый добрый мотив — что-то из ретро, пританцовывая на кухне. Фанг всегда так делает, когда даёт понять Шаню, что подслушивать она не собирается. Даже чуть-чуть. Даже крупицу. Даже из присущего ей ребяческого интереса. Змей понимает, что улыбка его мнимо добрая тут ни к чему. Сметает ту с лица и становится серьезным, как на деловых сделках. Но в интонации голоса — один хуй нараспев, манящей неизвестностью авантюры, в которую он Шаня решительно втягивает: — Пришел спасти тебя. Спасти, погубить — Шаню любое сойдёт. Любое, что позволит ему вылететь из школы, а заодно и с орбиты Тяня. Рыжий бросает курить, хотя и не начинал по факту. Рыжий сдается Змею, заранее зная, что это хреновая идея. Рыжий думает, что хреновое — жизнь уже никак не подпортит, её и так перекосоёбило всю ещё в момент его рождения — зато никотин подпортить может. Как там на пачках пишут? Никотин убивает — он может стать причиной медленной и болезненной смерти. Данный продукт вредит вашему здоровью и вызывает зависимость. С вас десять юаней — травитесь на здоровье.