Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Все, кто не отлынивал от уроков химии знают — есть всего четыре типа реакций. И происходят они при достаточно простых условиях: при физическом контакте реагентов произвольно, нагревании, участии катализаторов, при действии света, электрического тока и механического воздействия. Просто всё, правда? А вот нихуя. Шань вам говорит — ни-ху-я. Это в лабораторных условиях все путём, когда при защитных костюмах, в латексных перчатках и под наблюдением сотни специалистов. На счёт адекватности недоспецов, которые ставят над Шанем эксперименты — он пиздец, как сильно сомневается. Он одно он знает точно: условия для химический реакций здесь невъебаться, какие подходящие. А какую именно он выдаст к окончанию этого длинного — слишком, сука, длинного — дня, не знает даже сам дьявол. Дьявол спокойно проходит в студию, непривычно залитую светом, скидывает на ходу школьную сумку и расставляет руки: смотрите. И все смотрят. У Цзяня даже дар речи теряется — он затыкается, перестаёт заливать что-то про успокаивающую музыку в лифтах и немного подвисает. Рыжий с ним на йоту не согласен — не успокаивающая там музыка. Нихрена не успокаивающая, хоть под такую хоть на вычищенный до блеска пол лифта усаживайся и начинай часовую медитацию, ловя полный Дзен, пока тебя уносит под сотню этажей. Не успокаивающая, потому что на организм Рыжего она какой-то неправильный эффект воспроизвела. Стрёмный и до жути непривычный. Ебало как заливало краснотой, так и продолжило заливать. А тело ни с хуя начало потряхивать ровно в тот момент, когда Тянь склонился чуть ближе. И колотить основательно начало после его слов. Простых, казалось бы, но таких, сука, сложных. И лифт вроде вверх нёсся на космической скорости — так, что уши закладывало, а сердце зачем-то сигануло вниз. Ухнуло так, что казалось — оно должно полы насквозь пробить, как и тело. Лифт вроде вверх нёсся, а Рыжему казалось, что он натурально валится в пропасть и никакие сверкающие металлом тонкие поручни там уже не спасали. Только хуже сделали, когда Тянь на них облокотился слегка и скосил взгляд на Рыжего. А Рыжий чё — у Рыжего ебало красное вплоть до кромок ушей, сердце не бьётся, а пробивается вниз — через скрученные жгутами кишки и ноющий болью желудок, к самым пяткам. И хорошо, что тела у людей не прозрачные, хорошо, что потому учёные — в рот их еби — доказали, что вместе с ебалом краснеют и стенки желудка. А еще дышать там нечем. Кроме Тяня — нечем там дышать было. Кроме его этих пиздатых и явно дорогущих духов, парфюма, одеколона или чем там ещё богатые пиздюки себя с ног до головы обливают при выходе из дома. А Тянь пах не так, как раньше. Не так, как надо. Не так, как Рыжий — нет, он вовсе не привык, он просто запомнил его запах — ожидал. Кожа у дьяволов, видимо, каким-то особым свойством обладает. Кожа на себя чужие запахи цепляет на раз. Вот и Тянь нацеплялся — тех самых острых духов, которыми набрызгалась начинающая медсестра. И несло от него отвратительно. Несло так, что Рыжего впечатало в стену напротив — чтобы подальше, чтобы не ощущать, чтобы не краснеть ещё сильнее — теперь уже от злости. Нихуя там музыка не успокаивающая была. Только по мозгам лупила и раздражала сильнее. Но — окей. С этим испытанием Рыжий кое-как справился. Ну потому что выход из лифта всего один, а в шахту лезть он был тупо не в состоянии — попробуй с таким ебейшим тремором подтянуться до настила крышки, отвинтить её, а дальше будь, что будет. Пусть хоть размажет на последнем этаже, ломая все кости разом. Но размазывать, видимо, по плану эксперимента — Рыжего должно чуть позже. Потом. Не в лифте и даже не над ним. Может, даже не сегодня. А вот когда конкретно — жди теперь, угадывай и молись всем известным богам, попутно рисуя сточенными карандашами и пластиковой линейкой наперевес — защитные пентаграммы, хоть и не учили этому в школе. Рыжему не привыкать. Если надо — он и сам научится. Попытается по крайней мере. За месяц вообще многому выучиться можно. Рыжий способный. Рыжий на лету всё схватывает, он ж не тупой — вон как быстро запомнил чем Тянь должен пахнуть и кем нет. Вон как на подкорке себе выбил камнем о кости правила, что нудно тянул хирург, пока зашивал этого на голову двинутого. Вон как хорошо в студии уже ориентируется — по шагам позади себя определяя куда Тянь направляется. Говорит же Шань — способный он. Способный и всё ещё красный — твою ж мать. Шань, в отличие от неразлучников по студии не носится и не оглядывается. Нахера ему это, если он тут после первого же раза с закрытыми глазами ориентироваться может. В восемнадцати шагах назад — будет островок кухни с острыми углами стола и сияющими поверхностями бытовой техники, которую Рыжий только по телеку видел в идиотских шоу, которые так любит Фанг. Про ленивые американские семьи, у которых достаток такой, что они не работают. Они получают лямы только за то, что их жизнь превратили в реалити и снимают всё вплоть до того, как эти остолопы посрать ходят. Всем же интересно чем там испражняются в мире осатанело богатых и какими купюрами себе задницы подтирают. Левее, шагах в двадцати трёх — остекление, через которое бликуют насыщенным закатным оранжевым, соседние стеклянно-глянцевые здания. И кажется, что небо жрет настоящий пожар, который скоро и студию охватит. Он уже охватывает: кроваво-красные языки пламени стелятся по паркету — удивительно, как тот ещё не вздулся к чертям и не оброс янтарной плавящейся смолой — такие же точно росчерки пожарища красят стены в совершенно безумный цвет и на секунду Рыжему кажется, что он попал внутрь подожженного небесного фонаря. Там наверное, цвета точно такие же и так же жарко. Жарко до того, что ещё двадцать три шага влево и у Рыжего начнет плавиться кожа, спадая с мышечных тканей талым воском. А если сделать десять шагов вперёд — то он упрется точно в огромную кровать. Нет — реально ахереть, какую огромную, на ней одному спать ну вообще, кажется, невозможно. Да мажор наверное и не спит. Ну — один в смысле. Вон на ней беспорядочно две подушки раскидано, одеяло свесилось вниз до самого пола, точно оно жутко кому-то мешало. Конечно — нахуя одеяло, когда и без него двоим в одной постели жарко. Правильно — нахер его, на пол его — вот как сейчас и валяется. Измятая простынь и вовсе царапает роговицу, но не смотреть на нее почему-то невозможно. Нет на ней ни рисунков, ни узоров золотыми нитями, ни пиздатых ручных росписей. А Рыжий смотрит. Смотрит почему-то внимательно. На собранные, точно в кулак комки складок у левой подушки. Смотрит и думает, что это пиздец. Пиздец — правда. Он же сам сегодня только мажору сказал, что тому лечиться надо. А это не мажору тут надо. Тут Рыжему надо. Это уже клиника в хронической стадии. Это уже Рыжий больше на больного похож, хоть его и не ранили в руку, рассекая её до шрама на всю жизнь. Только больной такие вещи, как складки на простынях замечать станет, которые оставить можно лишь сжав их плотно кулаком, царапая ткань в экстазе. Только двинутый на голову заметит, что одеяло не откинули от себя, как обычно бывает, когда просыпаются — а скинули торопливо и едва ли не психованно. Только ёбнутый будет измерять чужую студию — в которой до этого один лишь раз побывал — в шагах и ориентироваться в ней наощупь. Не надо было мажора прямо в процедурном кабинете ждать, усевшись на стул напротив докторского стола. Надо было бежать сломя голову в отделение для психически нездоровых. Для тех, у кого беды с башкой, пентаграммы и совершенные тела всяких распиздатых мажоров на уме. Для тех, у кого психика сбой дала и даёт до сих пор. Для тех, кого прямо там же оставляют в целях безопасности — с таким заболеванием, молодой человек, в обществе появляться нельзя. Тем более в обществе тех, о ком мысли становятся уже почти навязчивыми. Мы вас сейчас аккуратненько в смирительную рубашечку оденем, запеленаем плотно, уложим на скрипучую больничную койку о оставим под наблюдением. У вас случай интересный, мы вас будем изучать, а вы пока успокойтесь, сейчас ещё и седативным обколим так, что вы обо всем на свете забудете. Да-да, больной, и ЕГО тоже забудете. Честно-честно. Правда-правда. Вот тут подпись поставьте, что вы пожизненно у нас в стационаре остаётесь, а ещё здесь, что претензий ни к кому не имеете. А претензии есть. Ещё какие. Они жгутся на языке отборным, крепким и трехэтажным — которым даже портовые пропитые моряки выражаться не станут. Они клокочут в глотке зарождающимся рыком, который ни одна дворовая злющая, как чёрт, псина издать не в состоянии: это что? Это, блядь, что — я тебя спрашиваю? Чё за складки? Почему одеяло на полу? Претензии эти Рыжий пытается проглотить, как осколок кости, застрявший в больной ангиной глотке. А при ангине даже прохладный чай глотать больно — не то, что притензии и кости. Особенно претензии. Особенно безосновательные. Особенно такие, сука, тупые. Особенно от Рыжего, который к мажору никаким боком. Ну разве что боком навязанного — протянуть руку помощи. Рыжий тут скорее ноги протянет и выносить его будут ими же вперёд. Скоро совсем, если он от кровати этой — для одного слишком большой — взглядом не отлипнет. И отлипнуть приходится. Отлипнуть ровно в тот момент, когда Цзянь запрыгивает с разбегу Чжэнси на спину, а того к этой кровати клонит до того, что оба на неё и валятся. Оба. Вдвоём. Точно наглядно показывая: вот так было вчера. И позавчера. И за много-много ночей до. Вдвоём, Рыжий, видишь? Спецом для тебя, практикой показано. Чтобы представлял в башке своей ржавой лучше. Чтобы понимал лучше. Не в одиночку тут засыпают. А вот так — когда в обнимку, тесно и жарко. И наверняка с похожим сценарием, когда на кровати за секунду оказываются сразу оба — не олипая, оплетая руками, ногами и тоже с криками: — Чжань Сиси всего-то одну ночку, не скупись! Давай ночевать сегодня тут! Рыжий отмирает от радостных выкриков Цзяня, который, кажется, пережимает Чжэнси какие-то важные сосуды, потому что хоть тот и лежит спиной к Шаню — видно, как у него шея краснеет. Цзянь, наверное, слишком крепко его к себе жмёт, потому что того потряхивать начинает, как от холода. Или наоборот от слишком сильного жара при лихорадке. Цзянь, наверное, какие-то важные командные центры в башке Чжэнси своим голосом глушит — потому что Чжань едва не рокочет убийственно серьезно под ним: — Отвали. Потому что «отвали» это — кажется вовсе не Цзяню, впепившемуся в него клещом, адресуется. Потому что кажется — Тяню, который расслабленно тычет носком ноги Цзяню в спину. Потому что взгляд Чжэнси коршуном на Тяня. И Рыжий не уверен, что то, что сдерживало этого хмурого сегодня в метро — сдержит его сейчас от того, чтобы не сцепить капканом зубы на ноге Тяня до открытого перелома, а челюсти потом разжимать придется уже травматологу — сила приложенная при укусе вывихнет суставы нахер. Чтобы тот Цзяня не трогал. Не касался. Ни носком, ни рукой, ни пальцем — вообще ни чем и желательно никогда. И кажется — Чжэнси это серьезно. Серьезно сейчас не сдержится. Потому что глаза у него — пиздец. Пиздец, как беспросветной теменью зрачка заливает. Из-под того уже и радужек не видно. Зато отлично видно тихий гнев, помешанный на потребности Цзяня защитить. Пусть от и ноги Тяня. Отлично видно, как Чжэнси кроет Цзянем, который до сих пор в него вжимается всеми местами, которыми пацаны обычно в других пацанов даже под страхом смерти не вожмутся. Видно, как Чжэнси кроет опасной яростью которая вовсе не на Цзяня направлена. А Рыжего кроет уже другим. Рыжий же раньше только про девчонок думал. Ну в смысле про тех, которые рядом с Тянем, про ту же медсестру или всех тех, которые в школе стайкой за ним ходят. А теперь перед глазами вовсе не девчонки. Вчера ж вот так же могло быть — два пацана, которые не против повжиматься друг в друга. И от чего теперь желудок вскрывает тошнотой — непонятно. Не то от осознания, что женскими духами в студии и не пахнет — ими ж конкретно от Тяня несёт. Не то от осознания, что пахнет тут как раз мужскими. Чужими. И — учёные там наверное уже в предвкушении руки потирают, потому что вот оно — первое воздействие на реагенты. Первое условие для химической реакции — участие катализаторов. Первый — крикливый до ужаса, он и мертвого разговорит. А второй молчанием своим убить может. Чем не катализаторы, верно? Катализаторы пиздеца, который у Рыжего мозг в кашу перемалывает. И от пиздеца валить нужно подальше. А куда тут, сука свалишь, если в двадцати трёх шагах — пожаром сожрёт; в десяти шагах — спалит к ебени матери вполне себе реальными, живыми картинками в голове, где Тянь и тот, кто предпочитает духи терпкие и крепкие. Мужские. Поэтому остаётся лишь восемнадцать шагов назад — к кухонному островку, где от всего этого кошмара наяву скрыться можно будет. Где не будет больше никаких условий для химический реакций. Реакций неправильных и уже, если честно — остоебенивших. И Рыжий разворачивается. Рыжий в восемнадцать торопливых шагов оказывается на кухне, где катализаторов только слышно. Где уже не видно, как кроет Чжэнси. Как Цзянь вжимается туда, куда вжиматься ему почему-то позволяют. Или просто из-за тихого гнева не замечают. Где кровать эта блядская. Из эксперимента Шань пока вынес только три вещи. Три — простые и понятные. Первое — лифты он ненавидит. Второе — кровати тоже. Третье — Тянь, по ходу не только по девочкам и его Рыжий ненавидит куда хуже кроватей и лифтов. Не только Тянь по девочкам, а ещё и по мальчикам, выбирающим ароматы для серьезных мужиков в возрасте. А может и по мужикам в возрасте тоже — кто его нахуй разберёт. Уж точно не не Шань. Уж точно не сейчас. Потому что овощи сами себя не помоют, не нарежут и в казане не обжарятся. А Рыжему как раз занять себя чем-то нужно. Чем-то привычным и успокаивающим. Чем-то, что мозг по кусочкам со стенок черепа обратно соберёт и вынудит мыслить здраво. Рационально мыслить. Или ещё лучше — не думать вообще. Не думать, не видеть, не слышать — это если в идеале. И в идеале проходит меньше минуты. Меньше, блядь, минуты — потому что к островку кухни подваливают все трое разом. Цзянь всклоченный, точно о его голову только что кулаком потёрли не слабо и с садистским наслаждением. А Чжэнси почему-то слегка потерянный. Потерянный и тоже растрёпанный — форменная куртка зачем-то висит на бедрах, обвязанная на них рукавами. И те ему едва до колена не достают. Шань краем сознания улавливает странную, наитупейшую, если честно мысль. Куртку ж можно было в прихожей оставить, скинуть в гостиной на диван, ну или на пол, как одеяло на крайняк. А она у него на бедрах болтается, плотно обвязанная. Точно тот — не то места, куда Цзянь вжимался прикрыть пытается, не то что-то другое скрыть. И походу тут херня какая-то происходит, раз Рыжий решил, что этому честному и хмурому есть что скрывать. Ну чё там такого страшного у него может быть под курткой? Походу ебучие учёные уже второе условие для химической реакции запустили. Походу реакцию света, потому что в кухне слишком светло — перегревшиеся софиты над башкой напекают макушку хуже палящего солнца за окнами. Ну точно же — у Шаня световой удар, если такое вообще бывает. А если не бывает — то теперь будет. Чё там, учёные? Бегите за Нобелевской за открытие, и не благодарите, суки. Не благорадите — этого мало будет. Шаню как минимум компенсацию в размере новых мозгов, новых нервных клеток и желательно новой жизни с чистого листа пришлите. На счёт посылки не парьтесь: пусть хоть в коробке из-под обуви будет, хоть в подарочной упаковке — поебать вообще. Главное побыстрее, пока ещё какие стрёмные мысли в напёкшуюся бошку не пришли. И приходят они ровно в тот момент, когда Тянь выуживает из выдвижного ящика доску по размеру чуть меньше, чем у самого Рыжего и становится совсем рядом. Становится совсем жарко. Совсем плохо, блядь, становится. Совсем учёные с их экспериментами ахуели, подсовывая сразу же ещё одно условие — нагревание. И походу это условие будет автоматически врубаться при приближении к нему Тяня. Походу это уже станет новой константой его и без того сломанной жизни. Ну давайте, учёные — ломайте, хули. Всё ломайте. Шань и так кубарем скатывается в ебеня ада — так вы подтолкните что-ли. Подталкивают его только к тому, что Рыжий по доске стучит с удвоенной силой. Рубит сельдерей на ровные части. Должно успокоить. Монотонная ж работа. Работа руками. Не мозгами — тут думать не надо. Тут ритмично хуярить ножом по доске, когда этот нож не то себе в глотку вонзить хочется, не то в стол так, чтобы до середины широкого лезвия вошёл и заорать дурниной: хватит! Прекратите вы все — сейчас же, блядь. Заебали. Эксперименты эти ваши и вы тоже. Цзянь заебал пиздеть. Чжэнси заебал многозначительно молчать и прятать что бы ты там, сука, не прятал под курткой. Тянь заебал в принципе. Рядом стоять заебал. Притягивать на себя свет драных софитов ебучим клином — заебал. Заебали, как же вы все заебали. Стук о доску громче становится, а Чжэнси, чуток подумав, разворачивается и тупо сваливает. В ванную, судя по направлению. Чжань вообще загадка вселенной, потому что он только что оттуда вышел. Прямо перед тем, как на кухню со всеми завалиться. Но об этом Шань подумать не успевает. Не успевает уследить, как сельдерей заканчивается, отскакивая плоскими круглешками по всему столу, а Рыжий хуярит ножом уже по пустой доске. Не успевает он, блядь, заметить, как рука Тяня на его руку опускается. И замечает лишь когда на месте соприкосновения скапливается сладкая пронзающая. Лишь когда пальцами Тянь вплетается в пальцы Рыжего, обхватывая вместе с ним нож. Вроде — останавливая. Останавливая мерный и громкий стук металла о дерево. На деле уже в который раз останавливая сердце — и чё этому глупому насосу не качается нормально, а? Замечает лишь когда уже четвертое условие для химической реакции вводят без подготовки и предупреждения — механическое воздействие. Механическое и — да ебись оно всё — приятное. Тянь сжимает здоровой ладонью руку Рыжего. Рыжий сжимает нож. И кто жмёт сильнее непотняно, потому что — оба. А следом Тяню хватает ума склониться, совсем, как в лифте — близко, слишком близко — и сказать так же тихо, так же на ухо, так же до мурашек по хребтине: — Тише, ты так доску проломишь. Рыжему кажется, что проламывают тут его самого. Берут и касаются. Берут и шепчут. Берут и прямо на ухо. Берут и ломают личное пространство. Берут и нарушают привычное для Рыжего — непривычным и приятным. Приятным настолько, что хочется в коридор съебаться и так же, как Чжэнси, куртку себе на бедра намотать. А потом свинтить отсюда семимильными. Свинтить и больше тут не появляться, потому что химические реакции тут неправильные. Неправильные реакции тела. Неправильно, когда у четкого пацана с уличными понятиями тупо встаёт на мажора, купаюещегося в купюрах крупного размена. В чужом внимании купаюещегося . И в крови Рыжего, походу тоже растворенными в ней ионами опиума — потому что иначе эту чертовщину Шань себе объяснить не сможет. И Тянь только хуже делает — Тянь проводит большим пальцем по в край чувствительной коже. В край ахуевающей от прикосновения кожи. По в край одуревшим рецепторам, где удовольствие мешается с реальной болью. Шаня почти бьёт током, почти заряжает статикой до того, что он сам руками молнии создавать спокойно сможет. Шаня отшвыривает от мажора на другой конец кухни — прямиком к столешнице, что рядом с электрической плитой. Позади слышится звон упавшего ножа, а Шань только и может, что отвернуться наглухо. Шань только и может, что опереться о столешницу треморными ладонями и опустить голову, прикрывая глаза, прикрывая стояк. Ему нужна передышка. От мажора, от реакций всяких и от всего ненормального, что в этой ебучей преисподней творится. Ему нужно, сука, пять минут уединения. Хотя бы пять — он не скорострел, но… Но, сука. Если от обычного со стороны прикосновения и тихого, чуть севшего голоса так въебало резко, то и кончить он должен быстро. Блядь. Вот о чём Шань говорил. Лучше бы размазало в шахте лифта до всех переломанных костей разом. Чем сейчас размазывает от Тяня и всех этих сраных химических — всех разом. Позади не тишина, которую Рыжий так боится услышать. Позади Цзянь тоже стругает овощи, стараясь не обращать внимания на то, что Рыжего тут током шарахнуло при нём с неизмеримой силой. И Цзянь вроде как пытается обстановку разрядить, говорит что-то о новой игре про зомби: их Чжэнси любит. Было бы здорово вчетвером сыграть, правда? Там жуть — расчленёнка и мозги наружу. Там графон на уровне — каждый выпавший сантиметр изгнивших кишок виден, а вокруг, прикиньте — мужи летают и звук в три д. Почти, как долби атмос — шик, блеск просто. Сыграть надо, правда? И Шань ему блядски благодарен. Шаню именно это сейчас и нужно было — расчленёнка и кишки наружу, над которыми кружат мухи и проедают изнутри плотоядные личинки. Это — вместо шёпота на ухо и фантомного тепла на тыльной стороне ладони. Между пальцами — на уровне атомов. Вместо чудовищного жара там — внизу. Ни у одного, даже такого двинутого, как Шань — на расчленёнку не встанет. А как встал — как и ляжет. Только поскорее бы, блядь. Шань на голосе Цзяня концентрацию ловит, отлипает от столешницы и не поворачивается. Его даже атомный взрыв за спиной сейчас едва ли заставит хоть на миллиметр раскрасневшуюся морду повернуть. Имитирует активную деятельность у плиты, которую он хуй знает как вообще включать. Осматривает её со всех сторон, пока Цзянь описывает во всех кровавых подробностях четырех выживших, за которых играть надо. Как раз четырех, слышь, Тянь? Нас же четверо, давай Цзянь у Чжэнси эту игру выпросит и они все снова тут соберутся. Пожуют чипсы, пивка выпьют и поиграют — весело будет, Цзянь отвечает. Цзянь уверен. Шань не уверен что до того момента вообще доживёт. У него с организмом беда. У него кровь приливает не в те места и не в то время. И как ни странно — её хватает, чтобы ебало раскраснелось и член встал. Одновременно — ахуеть теперь. Ещё одно открытие дня — у Шаня дохуя запасов крови, которую он сейчас с удовольствием слил бы раковину, где недавно намывал овощи. Чтобы эта блядина уже определилась куда конкретно ей приливать. Желательно — в одно место. Желательно — в мозг. В мозг, который плавит натурально. В мозг, который болеть физически не может — нет в нём нервных окончаний — а он, сука, болит. Его лечить надо. Лоботомия? Конечно. Электросудорожная терапия? Как скажете — что угодно, лишь бы кровь только в него и приливала. И как-то неожиданно с темы расчленёнки Цзянь съезжает. Как-то быстро и резко. Молчит сначала, наверняка — Шань не видит, но понимает — губу закусывает задумчиво, а потом слишком уж серьезным тоном говорит: — Слушай, Тянь, я хочу у тебя кое-что спросить. И снова молчит. И снова задумывается. Сжимает неочищенный лук в руках своих хрупких настолько, что шелуха на нём начинает хрустко лопаться. И вместе с его следующими словами — лопается что-то внутри наполненным кипятком воздушным шариком: — Ты когда-нибудь целовался? Лопается настолько ощутимо больно, что Шаня едва не сгибает пополам. Лопается настолько ощутимо горячо, что Шаню приходится сжать челюсти, чтобы не застонать: ну нахуя, Цзянь? Нахуя ты у него ЭТО спрашиваешь? Нахуя сейчас, при мне? Нахуя оно тебе надо, Цзянь, белобрысая ты бестолочь. Потому что: да. Потому что: целовался. Потому что: с Рыжим. Потому что: вчера. Шаня окатывает холодным потом. У Шаня темнеет в глазах до черных дыр, разворачивающихся перед роговицей с чудовищной скоростью. И жаль, сука, так жаль, что эти черные дыры ненастоящие. Не те, которые пожирают всё, что попадает в зону их осатанелого притяжения. Потому что Шань бы сейчас в эти черные дыры сам ломанулся — и его бы там от схлопнувшегося пространства разорвало, а не от стыда, как сейчас. И единственное, что в этом хорошо — стояк уже не теснит штаны, успокаивается. Зато за него теперь сердце пытается пробить рёбра. Потому что: да, Цзянь, целовался он. Потому что: с Шанем, Цзянь, на спортивной площадке. Потому что: Шаню понравилось, Цзянь, очень. И вот она — наглядная пятая химическая реакция, в рот её еби. Вот оно — воздействие электрического тока. Потому что им весь воздух пропитывается. Им кожу, как иглами пронзает. Им дыхалку пробивает хуже ботинка с рифлёной подошвой. Им жаль — что не убивает. Им только разрядами по телу до паркинсонской дрожи — и хорошо, что у Шаня давно нихера в руках нет. Так бы — выронил. А потом наебнулся сам, потому что Тянь отвечает. Отвечает до пизды довольно. Отвечает, явно глядя в его, Шаня, сторону. Шань чувствует, как его взглядом прощупывают насквозь. Тянь отвечает, смакуя слова: — Ага, потрясное ощущение. У Шаня ощущение, что он сейчас ёбнется в обморок. И хорошо бы из этого состояния и не выходить вообще, как он и говорил прежде — чтобы сразу ногами вперёд отсюда. Идеальное окончание этого адского дня. И Цзянь вопросов больше не задаёт, как ни странно. Цзянь притихает и проваливается в себя. Глубоко. Настолько глубоко, что забывает о мире вокруг. О преисподней, что развернула зубастую пасть у него под ногами, о демонах тут обитающих, которые сразу же на Шаня переключаются. Переключаются и снова подходят. Снова рядом. Снова близко. Снова с интересом суют нос в казан, где уже часть овощей, которая по счастливой случайности на столешнице оказалась — тушатся. Шань им сейчас завидует. Затушить себя он не может. Условия для химических реакций были идеальными. Реакция пошла. Реакцию уже хуй остановишь. Уши себе не заткнешь, глаза повязкой не завяжешь, на другую планету от демона не съебешься. И на Тяня ему посмотреть всё же приходится. Посмотреть не в глаза — нет. Только не в них. Только не в эти бездны, куда проваливаться нельзя. Не сейчас. Не под реакциями и тела и ебучей химии, которую Шань на хую вертел. На руку, на ту, что сегодня из-за Шаня пострадала. На ту, где через бинты сочится алая кровь, пачкая собой белую тряпицу. И условия химические теперь создаёт сам Шань. Последнее, шестое — физический произвольный контакт реагентов. Неосознанно оно получается. Не специально оно, блядь. Не отдавая себе отчёта в действиях — Шань хватает мажора за руку и тянет на себя. Тянет не сильно, но Тянь на удивление не сопротивляется — подходит на расстояние выдоха куда-то в макушку Рыжего. На расстояние, которое Шаню избегать бы. Отойти бы. Руку отпустить бы, но вместо этого он лишь говорит сбито: — Тебе с такой рукой на кухне делать нечего. Вали давай. Думает разбито: вали подальше. Думает: пожалуйста — тут реакции неправильные. Неправильный ты и неправильный я. Думает: иначе я, за неправильного себя — не отвечаю. А кто за него в ответе — уже сложно сказать. Химические реакции, двинутые учёные или злой рок судьбы — в принципе-то похуй. В принципе-то — поздно уже. Уже пошла самая настоящая цепная, которую никакие боги, ни демоны остановить не смогут. Куда уж там пацану, жившему по уличным понятиям. Выносите вперёд ногами и будьте уж так, блядь, любезны — не заденьте им косяки. Вместо ожидаемого чего-то. Чего-то ещё более стремного, ещё более ненормального — Тянь хмыкает тихо, как хмыкают, когда всё понимают. Всё, сука, понимают. Тянь уже не на ухо, но всё ещё шепотом, точно если он громче скажет — Рыжий разбитым хрусталём на пол обвалится — говорит: — Спасибо за заботу, Шань. И, усмехаясь, что отдает какой-то тоскливой горечью: — А говорил, мы с тобой не друзья. И назидательное: — Друзья ведь именно так и поступают. Ага — друзья так и поступают. Друзья. Не больше. Друзья — именно. Именно это Рыжий и хотел услышать после всех этих драных химических. И целуются друзья тоже. И дерутся до ножевых друг за друга. И стоит на друзей тоже. Чё, ты ржавый? Именно так друзья и поступают. Друзья — не больше, усёк?