Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Для своих экспериментов физик Жан-Антуан Нолле в роли материала использовал людей. Да и не только он, если честно — наука вещь такая. Её доказывать надо, теории выстраивать, подопытных искать и строго настрого подписывать договоры почти что кровью о неразглашении всех процессов исследования — во избежание последующего тюремного заключения ученого ввиду его негуманности. Гуманность и наука вообще на разных ступенях стоят и люто друг друга ненавидят. Одна диктует правила: умертви, препарируй и исследуй каждую косточку, чтобы совершить научный невъебенный прорыв, который увеличит продолжительность жизни других, которых не подвергают экспериментам. Вторая молит оставить всё живое в покое и переключиться на мирские проблемы. И обе они, как ни странно, направлены изначально на уничтожение. Для науки — чтобы разобраться в механизмах действия того же челоческого тела — нужно его разобрать на атомы. Для гуманности такие методы неприемлемы и испытывать вакцины от какого-нибудь ебейшего уровня вируса на людях нельзя — вы что, помрут же, как мухи. А что от штамма и так все уже загибаются и трупы в братские могилы скидывают и сжигают — эт ничего, эт природой узаконено, эт гуманно. И обе эти пробляди оставляют за собой кровавую дорожку жертв. Одна — в научных целях, другая — в гуманных. Ненавидят друг друга наука и гуманность, но даже не замечают, что и та, и другая — действуют хоть разными методами, но приходя к одному и тому же исходу. Над Шанем тоже кто-то явно ставит эксперименты в разы хуже, чем на крысах — в закрытых лабораториях со вживлением в их головы имплантов, которые подавали сигналы в мозг, вынуждая животину делать то, чего хотелось испытателю. Хотя повод там был благородный — повод спасать людей из-под завалов этими радиоуправляемыми грызунами. Повод был — а о результатах пока никто не знает. Секрет, тайна, которую через сотни лет раскроют в почему-то не спасательных операциях, а в военных. Гораздо опаснее экспериментов с отравленной радиацией овсянкой, которой пичкали сирот в бородатые годы в Массачусетсе. Опаснее тока, проведенного через бедолаг монахов — ребятам явно это не понравилось и на второй такой они уже не согласились даже за стоящий гонорар. И эксперимент этот над Шанем явно одним или двумя жутчайшими опытами не закончится. Он, сука, только начинается. Начинается с введения в и так несладкую жизнь Рыжего — Тяня. Активного и пиздец, какого опасного реагента. С его перешитой жёсткой медицинской нитью ладонью, на которой мясом наружу торчали мышцы и синие прожилки, что пришлось прикрыть собственной рубашкой. С его ебучим — ну кто вот просил его нахуй суваться не в своё дело, а? — желанием безвозмездно помочь. Безвозмездно, ага, блядь, как же. В мире, где даже растения научились наёбывать людей отравленными грибами и ягодами, а до кучи ещё и некоторые из них оказались плотоядными тварями, жрущими мух — безвозмездно. Точняк. Так ведь тут и бывает — бесплатный сыр, бесплатная боль от того, что крышка мышеловки захлопывается над башкой. Бесплатная помощь, которую Шань не просил, а как итог — истекающий кровью мажор, который просит протянуть ему руку помощи. Ну потому что да — потому что своя у него теперь вся перешитая и напрягать её нельзя, даже в кулак сжимать строго настрого — швы, молодой человек, разойдутся. И повязку самостоятельно снимать нельзя — неа. Только в дневном стационаре, куда вы, молодой человек, со своим рыжим другом, будете таскаться ещё недели две. Или месяц. Или ещё сколько-нибудь, пока рана не затянется. Ну как? Без сопровождения больной не справится, больному нужна поддержка, а не пинки под зад — что вы, рыжий, тут заладили? У него вон кожа какая бледная, он по пути сознание потерять может от того, что потерял много крови, из-за вас, между прочим — защищая. Благородное дело, рыжий, бла-го-род-но-е. И не смотрите вы так хмуро, не надо, лучше рекомендации слушайте внимательно, а то ваш друг немного не в себе. Сонный он какой-то и для раненного слишком уж спокойный. У него, наверное, болевой шок — такое бывает, пугаться не надо. А, вы за него и не боитесь? Ну ладно, верю я, верю, поэтому вы ведь вместе с ним сюда пришли. Потому что не боитесь за него. Не беспокоитесь ни разу, ага. Да, точно, рыжий. Надо его сюда каждый день приводить. Слышьте, молодой человек? Вот так — внимание на хирурга, а не вашего рыжего друга. Вы на него насмотреться ещё успеете. У вас ещё месяц неотрывно вместе впереди. Странный вы какой-то больной — ему тут руку шьют, а он улыбается. Он точно головой не ударялся? Ах, уже спрашивали, значит у него это. Значит — нет. Слушайте, больной, что говорю. И рукой вообще старайтесь не шевелить, не мочить, слушаете меня, молодой человек? Мыть вас тоже кому-то придется, ну или вы аккуратненько перешитую руку в целлофан оберните и воду настройте так, чтобы она была прохладной, чтобы никакого пара и запотевшего шрама, все понятно? Вот вам рецепт на мощный обезбол — поможет заснуть и перетерпеть боль, вы ж сейчас под лидокаином. Вон как вам красиво вкруговую им шрам обкололи — закачаешься, сразу видна рука опытного хирурга. Ну, вы идите, идите, не задерживайте очередь, молодой человек — работы полно: там за дверью ещё десяток таких же, как вы — с мясом наружу, которое хирургу ещё внутрь упихивать и отсекать некрозные ткани. А вы молоток — даже не вздрогнули при осмотре, пальпации и от уколов, но вздрагивали почему-то когда ваш рыжий друг смотрел на вас — даже меня вашей дрожью пришибало. Слышь, рыжий паренёк, который с ним в больничное отделение припёрся — он у тебя стойкий. Ой, да ладно, не морщись, не у тебя — у нас он стойкий. У нас, так лучше? Окей — только следите, да-да, вы рыжий, чтобы этот оболтус с рукой ничегошеньки не делал, а то знаем мы таких. Приходят потом с ошметками ниток и разодранными швами, куда инфекция попала. А с инфекцией ведь опасно — столбняк, сепсис, проникновение инфекционных агентов в кровоток. Вы в общем — следите за ним, глаз не спускайте если что, тащите его сюда — у нас травма круглосуточно открыта. И для вас, и для него, и для других пробитых насквозь придурков. Ну, бывайте, до завтра точнее — до перевязки. Вот тогда-то всё и пошло не так. Тогда и начался ебучий эксперимент: а давайте проверим сколько Рыжий продержится. Сколько времени с мажором проведет и ни разу его не коснется. Ни разу не спросит о чем-то личном, чтобы привязать себя к нему не только перешитой рукой, которой ничего делать нельзя, а ещё и личным. Сокровенным. Тем, чем друзья обычно делятся. Тем, что узнают постепенно и постепенно проваливаются в человека. Весёлый будет эксперимент — а главное, для науки полезный. Не гуманный он — да, а кто спорит-то? Ну не переносит Рыжий на дух всё это глянцево-стеклянное, до пизды дорогое и удушливо роскошное. Ну разъёбывает иногда Рыжего каплями, с перевёрнутым отражением мира на чужом теле. Ну пытался Рыжий от него сбежать, а ему обстоятельства не дали. Зато вон сколько пространства для опытов, вон сколько потенциала в эксперименте. Вон Рыжий уже и не бежит никуда — Рыжий корчится в метро, стараясь ни с кем не соприкасаться даже плечами. Рыжий не к себе домой едет, а к мажору. Рыжий — отличный в общем-то объект для исследований. Так что — гуманность на ноль. В ход пойдут самые стрёмные методы. Реагент в его жизнь запущен и плотно в неё вошёл. Как минимум — на срок заживления руки реагента. А будет это не скоро. Вот кто-то там из учёных сейчас попкорн возьмёт и будет наблюдать за химическими реакциями, которые ржавчина даёт на красивое, нереально дорогое и совершенное. Рыжий на эксперимент не соглашался ни письменно, ни даже устно. А в подопытные всё равно попал. Рыжий точно знает — если в этой жизни теоретически возможно некоторое дерьмо — он в него обязательно вляпается. Десятки миллионов пройдут мимо, а Рыжий — в это дерьмо со всего нахуй размаха. И как он вляпался в это, хотя планировал просто бросить школу — вообще не понятно. Сам дьявол в этих глупых стечениях обстоятельств ногу сломит и взмолится о божественной помощи, даже если точно знает, что та не придёт. Рыжий где-то слышал выражение, что все дороги ведут в ад. Прав был, говорящий это. Прав, сука, настолько, что Рыжий в его словах ни на секунду больше не сомневается. И в ад он теперь верит. Потому что все дороги, какие бы Рыжий не выбрал в последнее время — ведут к Хэ Тяню. А Тянь — ну чем не сама преисподняя? Высшее её проявление. А ещё говорят, что благими намерениями выстлана дорога туда же. И в это теперь Шань верит тоже. Потому что поезд метро берет разгон на улицу первого круга ада, где всё сплошь застроено стеклянными высотками. Рай для богатых и натуральное чистилище для пацанов, выращенных улицей. Куда Рыжему выдали билет в один конец и он, сука, туда отправился, даже не разобравшись что с собой брать. Может там — обереги какие нужны, палочки ладана или волшебное кадило со святой водой, которым можно будет с размаху пиздить демонов, осадивших студию. Может клинки, катаны, да хоть статуэтка Будды, ебать — чем-то ж Шаню отбиваться надо. А у него при себе лишь идиотский оранжевый рюкзак, что Шань к животу прижимает, вжавшись в стену тесного вагона — в котором из оружия только ебучая пластиковая линейка и сточенные карандаши. А рисовать защитные руны или ещё какую ебатню в школе не учат — там только сраные чертежи по методу прямоугольного проецирования: сегодня учимся чертить правильный куб, а завтра трапецию. И — нет, господин Мо, мы не будем учиться рисовать защитные пентаграммы, у нас они по школьной программе не предусмотрены. С такими запросами вам на факультет оккультных наук, до которых вы ещё не доросли. Ну а если вас послали в сам ад — это ваши проблемы. Наше дело — научить вас вычерчивать геометрически правильные кубы и на этом наши полномочия всё. Ни о каких демонах в лице сраных мажоров не знаем, ни о каких глянцево-стеклянных преисподних не слышали, продолжаем урок и берём в руки линейки. В руки Шань сейчас может взять разве что себя. Ну, чтобы и так подбитому мажору не врезать за предложение поехать к нему. Которое не предложение вовсе — отказаться Шань не в праве. Так ебучим экспериментом предусмотрено. И хорошо — господи, хорошо, что у Цзяня длинный язык. Хорошо, что Цзянь не то сам напрашивается, не то соглашается поехать в студию, плотно вжимаясь в подвисшего Чжэнси, которому эта идея тоже явно не по душе. Тот лишь сдержанно кивает и непонятно как ещё держится. Ну вот как держаться, когда Цзянь в этой толпени вечернего метро — умудряется обвить его обеими руками, одной ногой и повиснуть на парне. Как держаться и не уебать прилюдно, потому что — это же за гранью. Личных границ, как минимум. Понимания Шаня — как максимум. Но Чжэнси держится стойко и почти спокойно. У него даже глаз почти не дёргается. И его почти не трясёт. Почти. Шань тоже держится — за рюкзак в котором линейка если что есть и сточенные карандаши. А дальше держаться уже не за что — дальше глянцево-стеклянный мир, где всё дорого-богато и сссука, так безвкусно. Где зеркала везде, куда ни глянь. И смотреть Шань действительно не хочет — он в эту обстановку не вписывается от слова совсем. Его тут скорее примут за заплутавшего грузчика, которому поручено затащить чьи-то набитые до отказа дорогими шмотками чемоданы на последний этаж в какой-нибудь до тошноты идеальный лофт. Его тут принимать в частности не должны и вовсе, а улыбка от девушки на ресепшене для него — скользкая и сдержанная. Она вот-вот заржет, показывая пальцем на Шаня и спрашивая что за недоразумение Тянь снова к себе приволок. И конечно — ну конечно же для самого мажора улыбка совсем другая. Слишком радостная. Слишком доброжелательная. И слишком искренняя, пропитанная едва ли не восхищением. Её взгляд мечется от его глаз до руки и обратно. А тонкие пальцы, обвешанные дерьмовыми цацками тут же принимаются за ворот строгой рубашки. Цепляют, проходятся по шву и она спрашивает обеспокоенно: — Боевая рана? — и улыбка шире, ослепительнее, такой спокойно можно лишить здорового человека зрения. Человека выросшего среди стеклянно-глянцевого она способна лишь спровоцировать сбавить шаг. Мажор приподнимает руку, вертит ей, точно трофей показывает и отвечает настолько вежливо, что Рыжему хочется удавиться: — Сказали, шрам на всю жизнь останется. Потому что вежливость вся из дерьмово спроектированной фальши. И улыбка от него к ней — тоже фальшивая. Должно быть в их мире только такие и существуют. И она не успокаивается — облокачивается о стойку предплечьями, убирает прядь темных волос за ухо, на которых блеск софитов едва не шелком отдает. Тоже, кстати, фальшивым. Она тянет томно и ласково: — Я учусь на медсестру. Могу делать перевязки. В любое время, знаешь. — она уже в стойку вжимается, едва не виснет на ней. А Шань вжимает кнопку вызова лифта. Раз. Раз, ещё раз, ещё и ещё. Ещё, сука, ещё. Словно от того с какой силой нажмёшь — зависит то насколько быстро приедет лифт. Он знает — они тут с космической скоростью гоняют. Так, что даже уши закладывает. И оглохнуть именно сейчас — хочется зверски. Оглохнуть и не слышать чё там мажор ей отвечает. Оглохнуть, блядь, ослепнуть и избавиться от кислотно-жгучего где-то в районе желудка, точно у него тут внезапно язва открылась. Тут вообще всё ненужное открывается: язвы, стрёмные мысли о том, что Рыжий этого обмудка к разукрашенной тёлке приревновал — нет, сука, нет, это нахуй не так — портал в преисподнюю, рот Цзяня, который каждый сантиметр этого мразного места восхищённо комментирует. Всё тут ненужное и неправильное открывается, а нужное, сука, откроется только миновав ещё три этажа вниз. Проебутся учёные с этим экспериментом — Рыжий отвечает. Тут заведомо неправильные позиции, заведомо двух неправильных реагентов в заведомо неправильных условиях. Тут всё обречено на провал. Вот щас Тянь ей ответит, что не против зайти к ней на особые процедуры. Безболезненные и в край приятные. На процедуры с ограничением возраста в восемнадцать плюс и за закрытой дверью. Где не только окровавленные бинты с рук снимать будут. Вообще всё снимут — к чему за закрытой дверью лишнее тряпьё. За закрытыми дверьми так не принято. Там и звукоизоляция хорошая окажется и бутылка вина внезапно найдется. Там всё для настроения будет. И Рыжий зачем-то поворачивает голову. Три этажа лифту всего осталось. Тяню для ответа — секунда всего нужна. И лифт ко времени не успеет явно. Блядский ж лифт. И Рыжий зачем-то, вместо того, чтобы ещё сильнее кнопку вжимать, давить на неё пальцем до саднящей подушечки пальца — смотрит. На него смотрит. На неё смотрит. На то, как искрит там между ними — за пределами Рыжего — смотрит. В Рыжем тоже искрит. Но только неправильно как-то. Некрасиво и уж точно не красочно. Обжигающе, словно хлещет проводами под напряжением по хребтине. Хлещет так, что Шань голос Цзяня слышать перестаёт. Хлещет так, что Шаня на сто восемьдесят разворачивает резко — чтобы уж точно ни одного слова мажора не упустить. Чтобы уж точно дотронуться до него впредь не захотелось. Чтобы уж точно эту пагубную привязанность ещё в зародыше убить. Посадить на цепь и этой же цепью задушить. Потому что мажора есть кому трогать. Мажору есть кому руку помощи протянуть. И не только руку — там всё тело для него в открытом доступе. Есть кому с мажором возиться — она ж медсестра. Она умеет. Умеет так, как не умеет Рыжий. Всё умеет. И целоваться наверняка нормально и остальное всё — к чему поцелуи ведут. А ведут они в ебучий ад. Она ведёт пальцем по стойке — медленно. Закусывает нижнюю губу соблазнительно. И — реально соблазнительно выглядит, если уж на чистоту. Тянь просто полным придурком окажется, если не согласится. И согласиться он, кажется, собирается. Подходит к ней ближе, тоже упирается локтем в стойку, как в ебучий подиум. У него каждая поза, каждое небрежное движение превращается в драное искусство. В то, на что залипать вечность можно. В то, что ваяли скульпторы древности, показывая настолько красивым человеческое тело оказаться может. Насколько, сука, совершенным оно оказывается одного конкретного обмудка. Тянь ей в глаза смотрит. Смотрит долго и почти не моргая. Шань тоже моргать походу перестаёт, потому что глаза словно щелочью залили. Щиплет. Царапает роговицу воздухом, пропитанным её резкими духами. Раздирает их ядовитыми парами глотку. Вот так эксперимент и закончится. Вот так всё должно было закончиться уже, если честно — давно. И не было бы никаких шрамов на руке с вывернутым наружу мясом. Которые на всю жизнь. Не было бы обязательств, сходу навешанных на Шаня, как на виновника чужой драки. Которые тоже по ходу на всю жизнь. Для Шаня — на всю жизнь. Для мажора — на месяц от силы. И ещё вопрос от кого у кого останутся ебучие шрамы — тоже на всю жизнь. Вот сейчас Тянь улыбнётся ей сладко, рафинированно, настолько пряно, что на зубах Шань почти чувствует это гребанный сахар, тут же перемалывая его скрипом маляров друг о друга. Вот сейчас Тянь смахнет с глаз челку, проходясь пятерней по мазутным волосам. Вот сейчас он согласится и эксперименту — который изначально был обречён на провал — конец. Точно конец. Вот сейчас он скажет что-нибудь вроде: я забегу к тебе ближе к девяти, когда это недоразумение от меня свалит. Скажет что-нибудь вроде: — Вообще-то у меня уже есть тот, кто обо мне позаботится. — Тянь указывает пальцем в его, Шаня, сторону. Тянь зачем-то добавляет: — Врач велел мне даже не мыться без помощи. Он точно поможет залечить мою боевую рану. А Рыжего зачем-то отпускает. Отпускает настолько, что организм от перегрузки реагирует неправильно. Организм от перегрузки разодранными капиллярами под кожей — на скулах и шее. Организму нечем дышать. Организму жарко. Организму нужно на свежий воздух. Желательно космический — который далеко и долго отсюда. Организму нужна перезагрузка, потому что Шань не из придурков, которые ревнуют. Не из тех дебилов, которые верят в симпатию построенную на жгучей ненависти. Шань не из тех, кто верит в то, что две параллельные когда-нибудь пересекутся в одной точке. Шань не из тех, кто способен, сука, даже свой ебучий организм контролировать. Его заливает. Сочным румянцем, который легко подписать под маков цвет. Который в этих софитах только слепой не заметит. И в только начинающий открывать раздвижные двери лифт — Шань залетает, задевая их плечом. А тут зеркала. Тут от них деться некуда. Тут от себя деться некуда. От себя, который двинулся на ровном месте. Который на ровном месте чуть до панической атаки себя не довел. Который на ровном, сука, месте нахуя-то подписал себе приговор тем, что обернулся. Нахуя-то неотрывно смотрел. Нахуя-то всем своим сейчас видом показал, что ему на мажора не похуй. Не то себе показал, не то ему. А ещё всему миру, блядь, вдобавок. Ну что, экспериментаторы хуевы, довольны? Продолжается эксперимент. Продолжается ад. Продолжается то, что Рыжий не может остановить, потому что катится по крутому склону в обрыв. Потому что Тянь заходит в лифт, останавливается рядом, позволяя Цзяню с Чжэнси встать впереди. Потому что Тянь касается легко самых кончиков пальцев, а кажется, что отбивает их нахер резиновым тяжеленным молотом. Потому что Тянь склоняется и шепчет так, чтобы только Шаню слышно было: — Я бы не согласился. И: — Ни на кого. И: — Кроме тебя. И всё. Приехали. Следующая остановка — аномальная зона студии. Все, блядь, приехали: следующая остановка — остановка сердца Рыжего от пары слов шепотом на самое ухо. Приехали — Рыжий реально ревнует и Тянь, кажется, об этом знает. Вот бы в жизни была кнопка стоп, как в лифтах. Вот бы в жизни можно было всё это остановить. Но нихуя оно не остановится, потому что о Тяне есть кому позаботиться. И этот кто-то сейчас почти не против. Этот кто-то ебанулся окончательно. Кому-то хочется в шахту лифта провалиться, но проваливается он лишь в одичалую пустоту студии. В аномальную зону, где четкие пацаны на мажоров залипают. Где для четких пацанов мир с ног на голову. Где четким пацанам чуть не прописаться тут предстоит, потому что от обязательств четкие пацаны не бегут. Сказали — за мажором нужен постоянный уход. Месяц или больше. И как бы не влюбиться. Только бы, сука, в него за этот сраный месяц не влюбиться. Слышьте испытатели хреновы? Не надо. Пожалуйста, блядь, не надо.