Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Рыжий льет на только что распечатанную губку моющее средство. Там черным по белому было обозначено, что губка эта лучшая в своем роде. Восхительнее просто ещё не придумали: не деформируется, долго сохраняет свою форму, посуду ею мыть приятно и легко. Просто находка, цена которой — три смены Рыжего в Удобном на полный рабочий день. Но это ещё ладно — вот моющее средство распиарили похлеще: эффективность на сто процентов из десяти — бережно сохраняет кожу от воздействия химии, которую туда тоннами вливают, аромат — лучше даже во французском доме парфюмерии не найдёте, и не пытайтесь. Отмоет всё, что сука, душе угодно. А угодно Рыжему именно душу и отмыть. Соскрести с неё костные наросты — те, которые благодаря сраным химическим реакциям только укрепляются. Рыжему охота от такого пиздатого описания средства для мытья посуды — все тарелки немытые на пол скинуть, а под струи воды бошку засунуть. Ну — во-первых остудиться. А во-вторых уже свою рыжую и бестолковую промыть. Желательно — изнутри, чтобы наверняка. Это ж средство от всех типов грязи. От засохших и даже въевшихся пятен. Это средство едва в божественные не возводят рекламой на яркой упаковке. И Рыжий на рекламу ведётся, Рыжий верит — отмоет эта херня всё. Вот ему, к примеру, нужно мысли промыть, отфильтровать от грязи, в виде сраных мажоров — избавиться. Куда там, этот гель нежно синий, говорите, наносить нужно? Рыжий хоть щас им с головы до ног обмажется прям так — в одежде. Её ж тоже выполоскать от запаха нужно. Самого Рыжего изнутри выполоскать, чтобы ни кусочка въевшегося в его подроку мажора не осталось — ни крупицы, ни даже атома. Заодно и пасть вычистит — от вчерашнего дружеского поцелуя. Друзья ж так и делают — язык в рот суют, лапают безбожно в глухих переулках и отказывают нереально красивым тёлкам с ресепшна, потому что — друзей на бабу не меняют. Даже на ту, которая модельной внешности, с неземной какой-то красотой лесной соблазнительной нимфы — язык в рот которой сувать уж точно поприятнее будет. Да и облапать там есть что. Ещё как есть — аж плоские пуговки на рубашке натягивали ткань так, что та вот-вот разойтись могла. У Рыжего расходятся причинно-следственные. У Рыжего мир разъезжается черной материей. И мысли у него расходятся тоже — у него ж друзей и не было. Так, несколько приятелей, с которыми Рыжий умудрился скорешиться. Ну — оно и понятно. Пацаны из его же района, такие же как он — четкие и с хмурыми рожами. Тоже по понятиям живут и лишнего не допускают. А Рыжий и из их рядов выделиться успел. Рыжий допустил Тяня. Рыжий допустил поцелуй. Рыжий допустил ещё миллиард проблем, которые привели его цепной реакцией в студию и отпускать, кажется, совсем не собираются. В химии есть теория разветвленных цепных реакций. Там взаимодействие свободного радикала с молекулой исходного вещества, приводит к образованию не одного, а двух и большего количества новых активных центров. Один из них продолжает старую цепь, а остальные дают начало новым. Необычным. Непривычным. Иногда до пизды приятным цепным реакциям. Цепь разветвляется и реакция прогрессивно ускоряется. Ускоряется до того, что Рыжий уже тупо перестаёт понимать какого хуя он делает. Вообще — какого хуя. В студии этой, рядом с этими тремя, которые не из его круга общения от слова совсем. Какого хуя он намывает керамику раздражённо до того, что тарелки в руках похрустывать начинают. Какого хуя он остался и давился едой, которую сам же и приготовил. Какого хуя не уходит сейчас, а моет ебучую посуду. Какого блядского хуя? И на это ответ есть, в принципе. Разумный — что удивительно. Тяню руку мочить нельзя, поэтому и посуду ему не вымыть. Пожрать он себе приготовить и со здоровой рукой был не в состоянии. У него большая, ебать, кровопотеря из-за Рыжего, кстати, ага — и поэтому одного его оставлять пока тоже нельзя. Богатые тоже падают в обмороки — ахуеть от этой новости можно. Таким вот хуем Рыжий и оказался здесь. Таким хуем здесь и остаётся. Он же ответственный ровный пацан. А ещё у него фляга так неслабо свистит и член внезапно встаёт на что ни попадя. На друга, которого Рыжий за друга-то не держит. Рыжий за дружбу не сечёт. Зато сечёт в том, как посуду до хруста ахуенно промыть и ухаживать за раненными мажорами. Кроме него ж некому. Этот ублюдыш один живёт и где его предков носит — никто не знает. Даже учителя. Некому кроме Рыжего, потому что: я бы не согласился ни на кого, кроме тебя. Попахивает натуральным рабством. Или настоящим безумием. Ещё наебаловом жёстким таким, но в которое поверить очень хочется. И да — сраными химическими опытами на людях. На Рыжем. Продолжается всё, хули — даже не спешит заканчиваться. Только остальные — слава, блядь, всем богам — сваливают из кухни в гостиную, где тут же врубают телек и возня там стоит такая, что Рыжий поворачивается хмуро, ожидая увидеть начало шуточной, или не совсем драки. Не совсем, потому что — Чжэнси снова лежит. А на нём снова Цзянь, только уже спиной к тому. Чжэнси снова трясёт — даже отсюда хорошо видно — не то от близости, которую четкие пацаны не допускают, не то от злости. Потому что — ну конечно же, как иначе — Тянь снова докапывается до Цзяня. Руками докапывается и всем корпусом тела. Удивительно, что его ноги там почти никакого участия не принимают. Разве что совсем чуть-чуть. Разве что совсем чуть-чуть — Рыжего это бесит. Немного совсем. Немного ещё совсем — и он тарелку мажору в бошку запустит. Потому что его, Рыжего, это совсем не трогает. Ну какое ему дело кого там Тянь ещё лапает. На кого наваливается и к кому жмется. Кому оголенную линию живота щекочет. Между прочим, говорят, что раз в год и палка стреляет. Раз в год и посуда сама по себе — честное слово, сама — по исключительно неворятной трактории полёта рассекает до всяких там мажоров. До их бошек и прочих совершенных частей тела. Совершенно случайно. Вообще-то Шань реалист и в поговорки эти не верит. Вообще — сейчас в них хочется убедиться так же, как недавно убедился в существовании преисподней, аномальной зоны и демонов. Но убеждать его никто не спешит — тарелки не взлетают и не целятся ни в кого. Тарелки хрустят в руках — вычещенные до того, что Рыжий их не то, что полирнул ахеренно, а кажется, снял верхний слой, пока натирал. Ну и хуй с ними. Хоть как-то ж мажору поднасрать надо. Потому что благими намерениями выстлана дорога в ад. А протягивать руку помощи — ну ахуеть какое благое дело. Вот Рыжий и постарается. Не себе — ему доказать, что не хуй было за него перед Шэ Ли встрявать, нехуй было руку ранить. Сувасться к Рыжему в принципе — дело опасное. Не врежет, так катком отборного мата проедется. Ну или вот — припрется в студию, пожрать приготовит и посуду мыть будет. Ему тут только фартука не хватает и кисточки для смахивания пыли. А ещё не хватает блистера крошечных волшебных таблеток — тех самых, которые исключительно по рецепту и только под язык. Которые за полчаса разъяренного Рыжего способны утихомирить до привычного состояния Чжэнси. Потому что бесит тут всё. Пена, что кружится водоворотом в раковине и нихуя не смывается — её только больше становится. Возня эта из гостиной, где в телеке орут о возможном финансовом кризисе, а Чжэнси орёт о каком-то важном деле. Финансовый кризис Рыжего ебёт мало. У него по жизни он был есть и будет, пока на нормальную работу не устроится с достойной ставкой, а не с теми грошами, которые платят в Удобном. Но кризис у Рыжего всё же есть. И лучше бы был финансовый, блядь. А этот — кажется возрастной. Типа — ну говорят же, что есть кризис трёх лет, семи лет. У Рыжего он запоздало — в его почти восемнадцать начался. Дети в трехлетнем возрасте превращаются в кровопийц, которые орут по делу и без. Дети в этом возрасте со своими эмоциями ещё разобраться не могут и реагируют на них истериками на ровном месте, тупо потому что не знают, как с ними справиться. Рыжий тоже не справляется. И ему тоже хочется устроить истерику. Усесться на пол, шандарахнуть пяткой об пол так, чтобы ходить потом только прихрамывая, задрать голову и проораться, пока внутри не успокоится это. Это — не то ещё одна непонятная химическая реакция, не то уже вполне себе оформленная гормональная. И в принципе-то срать какая из них, потому что на Тяня абсолютно точно направлены обе. Твою-то мать. В химии реакции в основном происходят с выделением тепла. А ещё света. Такие называют реакцией горения — обычная и вроде бы даже базовая. Вот и у Рыжего уже базово подгорает седалище — ещё немного и совсем полыхнет этой волной непонимания и лютого возмущения: почему он? Почему, блядь, именно Тянь? Почему на него гормоны сбоят с такой силой, что аж хер от одного прикосновения встаёт — хуже, чем с утра. Почему не на девчонку с параллели, которая Рыжему как-то давно уже нравилась. Громкоголосая, с шилом в заднице и до одури красивая. Она никогда не красится, как остальные и к концу прошлого года остригла темные волосы в какую-то лютую асимметрию, где виски оказались выбриты, а челка всегда на один бок. Ну да, окей — под пацана она подстриглась. Ну хорошо, ладно — фигура у неё едва ли утонченная, скорее атлетичная и плечи шире бёдер. Ну согласен: быть может совсем немного, на сотую долю — блядь, Рыжий об этом даже задумываться не хочет — ему нравится такая вот экзотика. Когда под мальчика. Когда как мальчик. Но нравилась-то ему именно она. И хер с ним, что девчонку в ней выдавал только голос. Это ж просто условность. Неважная и совсем не играющая решающей роли. Вообще не в этом дело — не-а. И пока Рыжий себя в этом убеждает — четыре плоские тарелки, столько же стаканов и глубокая миска, где мариновалось мясо — как-то быстро заканчиваются. Пена как-то быстро стекает хлопьями в слив, а Рыжему как-то быстро больше и заняться тут нечем. Поэтому он хватает вафельное полотенце и прислушивается, вытирая тарелки, которые мог бы уже если честно в покое оставить. Прислушивается с Цзяню, которого явно что-то парит. Да нет, не так даже — его ебёт. Ебёт настолько, что он съезжает по дивану до того, что его светлой макушки вовсе не видно, словно спрятаться пытается — шуршит чем-то, явно руки на груди скрещивая не то в защитном жесте, не то от того, что ему не по себе от темы, которую он завести собирается. Насколько, что звонкий голос переходит на едва различимый, но Рыжий его слышит отлично: — Говорят, крепкую дружбу между людьми можно сохранить, да? Слышит прекрасно не потому что слух у Рыжего распиздатый, а просто потому что Цзянь. Ну это ж Цзянь, который не побоялся за Рыжего перед Шэ Ли вступиться. Который инцидент с Чжэнси замял легко и воздушно, как у него наверняка всегда это делать получается. Это Цзянь, который после того, как Рыжий огрел его лучшего друга по башке камнем — Рыжего другом назвал. И сколько в жизни у того таких вот воинственно настроенных рыжих было — хер его знает. Зато Шань знает точно, что ни один из них после разговора с Цзянем не ушёл с неприятной горечью внутри. Цзянь просто Цзянь. Местный аналог самого восхитительного весеннего солнечного дня, когда на небе ни облачка, птицы орут дурниной, а каждый, кто выглянет в окно — странным образом почувствует необъяснимое воодушевление и подъем сил. Когда на улице теплынь и можно хоть в футболке выскакивать, хотя под ногами ещё будут остатки грязного городского снега, а с крыш звонко срываются капли того же талого, заставляя невольно тянуть улыбку одним уголком рта. Вот такой он — Цзянь. Цзянь — оттепель. Оттепель, которая елозит головой по спинке дивана притираясь и ответа ждёт. А с ответом ему тянут. И — да чего уж там, Шаню и самому интересно на этот вопрос ответ узнать. Он же тут — невъебаться — дружбу с самим дьяволом завёл. Он же тут попутно пытается в этого дьявола не въебаться по самые яйца, потому что ну да — говорят, что есть дьявольское очарование. И в высшей степени оно есть у Тяня. Оно что дворовых псин очаровывает, таких, как Шань, что прекрасных медсестер, что обладателей плотных мужских запахов — всех, блядь. Каждый под это влияние попадает — мотыльком, очарованным светом фонарного столба. Мотыльком обманутым, потому что мотыльки если честно — те ещё бестолочи и путают обычный пустой фонарь с настоящей луной. Путают и мрут, подлетая слишком близко. Смертельно обжигаясь. И последнее что видят перед смертью — пронзительный свет, к которому так долго тянулись. Быть может — умирают они счастливыми, потому что обманывают себя: всё-таки дотянулся. До луны до этой, которая вечным ориентиром по жизни была. Ну да — обжёгся, сгорел, погиб — но дотянулся ведь. Мотыльки кто угодно, только не реалисты. Наивные мечтатели, в которых романтика живёт, возможно, и после их смерти. Романтично ж подохнуть сразу после того, как получил желаемое. Дотянулся до недосягаемого. Куда уж там простым мотылькам с их хрупкими, слабыми крыльями до далёкой и холодной луны. Они из разных миров и на разных совершенно орбитах. На разных точках, которые никогда не пересекутся. И иногда — ну конкретно сегодня, да — Шань чувствует себя одним из этих недалёких мечтателей. Таким же глупым мотыльком, тянущимся за светом, который обязательно — стопроцентно, неоспоримо, естественно — станет полным мраком после. Шань не хочет обжечься, не хочет сгореть, не хочет обманываться и путать пустой фонарь с луной. А Тянь пустой. Тянь обманчиво притягательный. По Тяню тащит, но это лишь когда Рыжий его видит. Поэтому — к черту. Не будет он очередным наивным мёртвым мечтателем. Не будет и всё тут. Шань реалист. Над Шанем ставят опыты. И хуй там Шань им поддастся. Он подкрадывается чуть ближе — тихими шагами в шкафу, где куча таких же тарелок, что и в его руках. Подкрадывается не потому что подслушивает — нет уж, бляха. Потому что не хочет Цзяня спугнуть своим присутствием. Пусть про дружбу что-нибудь расскажет. У него, в отличие от Шаня, друзья есть. Он знает как это — дружить. Может и Рыжему сейчас расскажет, как правильно. Что-то типа: на друзей стояк не ловим — эт первое правило, ржавый. Второе — за друзей и двор стреляем в упор. Третье — друзей не ревнуем, не по понятиям это, ржавый. И узнает Рыжий о дружбе вот что: — Не всегда дружбу можно сохранить, Цзянь. Она от многого зависит. Общие увлечения, темы для разговоров, увлечение кем-то. — Тянь расслабленно щелкает кнопками пульта, перескакивая с канала на канал, так ни на чем и не останавливаясь. Точно спецом посторонние шумы сметает. Точно спецом что-то донести пытается. И кажется — совсем не до Цзяня. Потому что говорить он начинает чуть громче, а после и вовсе скользит взглядом куда-то в сторону Шаня. — Ну, в нашем возрасте нормально влюбляться и с головой в отношения, когда друзей могут отодвинуть на второй план. А иногда случается так, что дружат, дружат, а потом бац — и оба друг в друга влюблены. Можно её сохранить при правильных условиях. Наверное. Я сейчас, кстати, перечислил тебе неправильные. Шань складывает тарелки одну на другую, опустив голову. Только неправильных условий для дружбы ему не хватало. Не, ему-то как раз их хватает — все на лицо: из общих интересов у него с Тянем полнейший ноль, из общих тем — та же хуйня. Зато есть общие аномальные зоны, где мир перевернутый с ног на голову, где душняк страшный и страшное напряжение. То в воздухе напряжение, то между телами напряжение, то в штанах. Вот тебе, Рыжий, неправильные условия для неправильной дружбы. Вот тебе, Рыжий, неправильные химические реакции. Вот тебе, Рыжий, условие: не влюбиться. С задачей, как — справишься? Не ну хули, тут вопрос с подвохом, потому что уже нихуя не справляешься. Но ты хоть попытайся для приличия. Попытайся не влюбиться. Попытайся не сгореть. Попытайся выжить, Рыжий. Вот Рыжий и пытается, смотря на пустые руки, которые занять нечем. И ладно уже, ладно — все поняли, что делать ему тут уже нечего. И Тянь, судя по взгляду, понял, и Цзянь, который притих ненадолго. Один Рыжий не понимает какого хуя он плетется в сторону дивана, когда Тянь спокойно взглядом указывает на соседнее сидение. Но рядом с ним не садится. Садится настолько далеко, насколько это вообще возможно, потому что приближаться к Тяню — херовая, если честно, идея. Сгореть же можно к чертям. Сначала щеки полыхнут, как тогда в лифте — потом шея, кромки ушей, а после и весь Рыжий разом. Случается иногда с реагентами произвольное самовозгорание. Случается какое-нибудь дохуя неправильное обстоятельство, неправильная химическая реакция и всё к чертям сносит ярким пламенем. За одну секунду — взрывом. Поэтому держаться от Тяня подальше — это пожалуй, лучшее за сегодня решение. Лучшее за всю его жизнь, скорее всего. Держаться подальше и смотреть на Цзяня, который в абсолютном доверии голову на плечо Тяня укладывает и глаза прикрывает. И смотря на этого белобрысого — Рыжий удивляется, как он вообще до своих лет дожил: ему скажи, что на заднем дворе приземлились пришельцы, так он поверит и понесется с подносом печенья наперевес, пришельцев этих встречать. Самому дьяволу вон доверяет настолько, что обжечься не боится. Хотя — может это только Шаня тут прожигает. Может Цзяню и не больно вовсе от соприкосновения с ним. Не приятно. Никак Цзяню. Цзяню обычно — никаких цепных разветвленных реакций. Не над Цзянем, же в конце-то ёбаных концов тут эксперименты ставят. Хотя, лицо у него сейчас такое, что Шаню кажется, что и над ним тоже. Только другие какие-то. Мучительные и болезненные, потому морщится он так, словно ему прямым в грудак пробили. Куда-то в район сердца. Куда его рука тянется, потирает рёбра, а после Цзянь виски пальцами массирует, хмурясь: — Я ничерта уже не понимаю. Я ж тебя уже спрашивал… — Ты про поцелуй? — Тянь перебивает его бесцеремонно. Перебивает, кажется, вовсе не словесно. Перебивает, как перебивают лапы собакам, чтобы ходить больше не смогли. Чтобы не хромали даже — а ползали. Потому что Цзянь глаза открывает. Цзянь голову слегка запрокидывает, чтобы Тяня лучше видеть и смотрит на него так, что Рыжему становится стрёмно. Цзянь так и на Шаня смотрел, когда тот Чжэнси камнем ёбнул. С лютым холодом в глазах, с такими ебейшими заморозками, что удивительно — как стены и остекление инеем хрустко не покрываются. Смотрит так, что в глазах у него ледники сталкиваются, разнося по радужке всплески тяжёлой скорби. И эту скорбь Рыжий на уровне инстинктов чует. Эта скорбь должна полы под ногами провалить — там её миллиарды тонн. Эта скорбь в нём гаснет, как щелчку, когда Цзянь ненадолго отводит взгляд на Чжэнси, что-то увлеченно царапающего карандашом прямо в учебнике. Гаснет, а на смену ей приходит горькое смирение. И горечь эта в его голос просачивается: — Ты ещё громче сказать не мог, придурок? — Цзянь глаза закатывает, отстраняется от Тяня, загребает себе сразу две диванные подушки, жмёт их к себе, как дети прижимают плюшевые игрушки — крепко, хмуро и почти угрюмо. И утыкается в одну из них лицом, глухо в неё ворча. — И у кого я решил спросить совета? Вот и Рыжий тоже думает — от кого он тут решил про дружбу узнать? У этого вот — загадочно-мрачного, за которым, что парни, что девушки таскаются толпами? К которым этот вот — с ненастоящими улыбками и ненастоящим теплом? Рыжий не тупой — видит, что компания у Тяня большая. Компания большая, а он среди них один. Вот прям один-один. Это одиночеством в толпе зовётся. У Тяня это совершенно другой уровень — у него одиночество везде. Что внутри, что снаружи, что в студии, что в компании его огромной. Тяню на них поебать — это по глазам сразу видно. И вот же странности, бляха — Тянь касается волос Цзяня с какой-то особенной нежностью. С какой-то непонятной, болезненной, почти разрушающей его самого. Тянь волосы ему растрепывает с несвойственным этому дьяволу трепетом. Тянь усаживается удобнее, убирает руку от волос Цзяня и становится непроницаемо-серьёзным. Становится тем самым одиноким и опустошенным, которого в нём Рыжий изначально увидел. И говорит он ровно, говорит с той осознанностью, которую Шань услышать от него не ожидал: — Ладно, если серьезно — изначально между всеми людьми есть дистанция. — он разводит руки показательно широко, сдувает с глаз челку, пихает локтем Цзяня, чтобы тот внимательно смотрел. — И однажды одному из них хочется её сократить. — приближает ладони друг к другу медленно, сосредоточено. А Рыжий ловит себя на том, что смотрит на это с тем же интересом, что и Цзянь. Почти. Потому что Цзянь губу закусывает напряжённо и кивает, чтобы тот продолжал. — Быть может даже неосознанно. — и вместо того, чтобы смотреть на Цзяня, с которым он разговаривает — Тянь смотрит в упор на Рыжего. Тянь каждое слово наделяет каким-то особенным для него смыслом. Тянь снова прожигает, хотя даже не касается, сссука. — Получить отклик от того человека — взгляд, прикосновение, поцелуй. Что угодно, что поможет быть ближе. И вот теперь совсем не по себе становится. Совсем стрёмно. Потому что Рыжего сразу дёргает. Не снаружи — изнутри. Взглядом, в темной студии, где капли на теле и тихое шепотом: дотронься. Прикосновением в глухом переулке — руками по телу, которые застыли на груди, потому что там билось громко и туго. Поцелуем, что на спортивной площадке, когда обжигал вовсе не металлический настил забора, а язык внутри собственного рта. А после дёргает уже совсем не тем. После дёргает неприятно и больно — пронзающей под ребра заточкой, каких у Тяня в арсенале, должно быть тысячи, если не миллиарды: друзья ведь именно так и поступают. И Рыжий бы встал сейчас. Рыжий бы сейчас точно ушёл. Рыжий бы точно свалил — как друг. Сваливают иногда друзья далеко и надолго. Сваливают они, блядь. Да только взгляд у Тяня тяжёлый. Взглядом его жмёт к мягкой сидушке — и не пошевелиться. Лицевой нерв дёргает паскудно и Рыжий не то морщится, не то скалится. Хер знает от чего. От Тяня, который пиздец, какие умные вещи говорит, а с Рыжим вытворяет всякую нихуя не умную, зато пиздец, какую сложную и приятную херню. От того, что всё-таки в душе Рыжий тот ещё наивный придурок — и тянет его к пустому и одинокому, как магнитом. От того, что Рыжий допускает. От того, что смеркается уже и домой пора, а он тут сидит и всё это слушает. Внимательно и с интересом. Слушает о том, что людям иногда хочется быть ближе. И да — хочется. Сейчас хочется и вчера ещё хотелось. Но Рыжий не обманывается — на хуй надо. Рыжий сейчас свалит. Вот сейчас возьмёт и… — А чё делать, если этот человек — парень? И вопрос Цзяня точно все силы выжигает. Вопрос Цзяня молотом по башке отбивает, кроша череп в острые осколки. Вопрос этот дыхалку сбивает и если Рыжий сейчас поднимется — то задохнётся, не сделав и пару шагов. Потому что — Цзянь умеет задавать стрёмные вопросы. Вопросы, которые Рыжий сам и под дулом пистолета не задал бы. Вопросы, которые четкие пацаны не спрашивают — зато интересуются. Потому что — ну вот чё реально делать, если это человек — парень. И ты парень. И хер у тебя на него стоит. И тебя по нему тащит. А он по тебе катком проезжается, неся чушь про дружбу. Вот чё делать? У Рыжего вариантов ноль. Зато Тянь, видимо, знает. Тянь отвечает. Просто отвечает — даже не задумывается. Небрежно отвечает, словно думал он об этом много и трудно. А сейчас для него всё легко. Сейчас для него: — Нет никакой разницы. Девчонка или парень — не важно. — и всё ещё глядя на Шаня. Всё ещё в упор, точно словами пробить его пытается. Пробиться к нему. — Важно цепляет тебя этот человек или нет. — прикрывает глаза, отводит взгляд, словно оставляя всё то, что сейчас в голову Шаню упихал — мариноваться, плесневеть, врастать в пухнущий мозг ржавыми гвоздями, которые потом ничем не вытянуть. И оно, сука, врастает. И ввинчивается только глубже, когда Тянь уже для Цзяня говорит. — Один не в меру болтливый и как оказалось, умный парень, мне сегодня что-то подобное сказал. Если тебя что-то цепляет — значит из тебя что-то торчит. Есть это в тебе, вот и цепляет. Не было бы — ты и внимания бы не обратил. Понимаешь о чём я? И судя по выражению лица Цзяня — его не зацепило. Нет, не зацепило даже — его насквозь пробило. Пробило и Шаня. Тоже насквозь. Тоже торчит, цепляет с дьявольской силой. Цепляет и почему-то болит. Ощутимо, физически и ноюще. Так обычно гнилые зубы болят. Так обычно болят зубы мудрости, которые разрушают коренные, что на их пути плотно стоят. И зубы мудрости обычно вырывают — безжалостно и беспощадно. Потому что они приносят только глухую ноющую боль и неправильный прикус. Их ломают и вытаскивают осколками костей из челюсти. Их через вскрытые, кровоточащие десны — чтобы полностью. А после только и остаётся, что сплевывать сколы с кровью и давиться болью, когда анестезия отпускает. И болеть оно будет долго. Заживать оно будет медленно. И пока болит не так сильно, пока цепляет не такой мертвой хваткой, пока Шаня ещё сильнее не пробило — он поднимается. Взмахивает рукой на прощание Чжэнси, Цзяню, который задумался о чём-то настолько, что только кивает на это тихо. Рыжий сваливает до того, как. До того, как пробьёт основательно. До того, как пробьёт, как Цзяня. До того, как не проросло. Не проросло же в нем ещё ничего толком — правда? Оно не успеет так быстро. Не успеет, ведь так? И оно настигает уже в коридоре, когда Шань даже не завязывая шнурки — упихивает их поглубже в кеды. Лучше уж наебнуться на улице, чем проебаться тут. Лучше драпать до того, как в нём это цепляющее прорастет. До того, как Тянь подойдёт незаметно сзади и не скажет: — На, надень. На голову с шелестом опускается дорогущая тряпка, которая стоит, наверное, больше всех вещей Шаня вместе взятых. Окутывает нереальным запахом, которым не то закашляться хочется, не то поглубже его втянуть до того, что диафрагму скрутит болью. Скрутит самого Рыжего. Мир скрутит в вечную агонию. Шань куртку с себя соскребает, как что-то липкое и грязное, как заразное — швыряет в мажора и слегка прочитывается. Планировалось просто швырнуть, а не вжать в его грудак. А Шань вжимает. И через слои шмотья чувствует, что за ребрами пиздец. Что у себя, что у Тяня. Ебашит так, что едва вдребезги не разбивается. Ебашит так, как у полудохлых не бьётся. Рыжий вообще неуверен был, что у Тяня сердце есть — не тот мажор тип людей. А оно вон — под костяшками долбит. Оно жжется. Оно цепляет. И руку Рыжий убирает. Рыжий шипит, борясь с желанием прощупать то, что у него изнутри торчит. То, что насквозь. Потому что он готов это хоть голыми руками из себя выдрать. Сразу с мясом — потому что уже немного вросло. Потому что, сука, цепляет. — Да с кого блядского хуя я обязан… Тянь качает головой медленно, фыркает печально и так, блядь, искренне. Тянь в глаза смотрит почему-то так же, как Цзянь недавно смотрел на Чжэнси: — Не обязан, Шань. Ты ничего мне не обязан. — он куртку встряхивает, вешает её на плечи Шаня, стараясь лишний раз его не касаться, словно понимает — одно, сссука прикосновение и всё. И рванёт что-то. Что-то, что цепляет по видимому не просто плоть. Что-то, что цепляет какие-то жизненно важные органы. Все разом. Отходит на шаг и кивает на дверь. — Там холодно уже, а тебя трясёт. Это просто куртка, не укусит же она тебя. Рыжий думает, хмуро на него глядя: да трясёт. Только вот нихуя не от холода, а от тебя. Думает, что нихуя он уже не успел до того, как. Думает, просовывая в рукава руки, что Тянь тот ещё лжец. Куртка ещё как кусает — кусает до мурашек чужим теплом, которое вопреки всем законам физики только множится, соприкасаясь с кожей. Кусает паршивыми мыслями, что что-то из Рыжего уже торчит. Кусает тем, что Рыжий знает — завтра он сюда вернётся. И ничем хорошим это не закончится. Для него — ничем хорошим. Для Тяня — ничем необычным — на его счету таких наивных рыжих не меньше сотни явно. На счету Рыжего — один единственный такой мажор, которым сносит не то крышу, не то весь мир в руины. И наверное — всё это разом.